* * *

Со мною Блок, со мной Хименес,
не надо больше никого.
Наскучит дома - я оденусь,
пойду речное божество

попотчевать душистым хлебом -
зазимовавших на Неве
озябших уток. И под небом
пустым пустой же голове

так хорошо, как после ночи
ласк под Вивальди при свечах,
когда к очам так близко очи
и пламя плещется в очах

не только от свечей.
                                    Соитье
с самим Творцом, с самим Творцом! -
то вдохновенное наитье,
священнодействие резцом,

пером!.. Пусть даже раздеваюсь
Морфея ради одного, -
со мной то Байрон, то Кавафис.
Чего еще желать, кого?

29 декабря 2000

* * *

Есть красота уничтоженья.
И мы сбегаемся смотреть
на дом горящий, на сраженье,
ведь на миру красна и смерть.

И в нас ссыпают из копилки
вечерних теленовостей
вполне реальные страшилки
из мяса, крови и костей:

то рухнул самолет, то поезд
сошел с пути. И я пою
вслед "нашему всему" на совесть:
есть упоение в бою
и бездны мрачной на краю! -

ну, и так далее, по тексту.
Беда подперчивает снедь,
а без нее нам пресно тесто
житейское. Красива смерть,

коль на миру… Во всякой драме
достойный должен быть конец.
И Апокалипсиса пламя
пусть развлечет Тебя, Творец!

22 февраля 2000

ПАМЯТНИК
                     
Себе я памятник воздвигла рукотворный
из снега белого в лесной глуши.
Не осквернен он славою тлетворной
и вылеплен добротно, от души.

Заместо носа - рыжая морковка,
березовые ветви - вместо рук,
осталась в сердце детская сноровка
и после длительных недетских дрязг и мук.

Бел, словно свет, как чистая страница,
как ангела-хранителя крыло.
Его увидят белка, и синица,
и облако, парящее светло.

Не жаль, что под весенними лучами
все меньше, меньше будет он, младой,
и наконец с певучими ручьями
уйдет апрельской голубой водой.

15 февраля 2001

           

* * *

А розы увяли. И мне их не жалко.
Я тоже увяну. И кто пожалеет?
Из тени выхватывает зажигалка,
как я безнадежно и пошло хирею.

Курю сигарету. Смотрю на фигурку
безоблачного мудреца Шакья-Муни.
Пусть с неба осыплется вся штукатурка -
он ясным пребудет, как солнце в июне.

А я возмущаюсь, ворчу и стенаю,
свой век проклинаю за краткость, 
                               невнятность,                              
тем самым себя отдаляя от рая,
широкой дорогой скользя в безвозвратность.

Что делать? Спасения узкие двери
захлопнулись с треском у самого носа.
И правильно. Вечно хромающей вере
потребен костыль не креста, а вопроса.

А розы увяли. Но будут - не хуже,
но так же капризны и столь же нестойки.
И будут рябые подмерзшие лужи
в чудовищных дебрях гнилой новостройки…
                      9 февраля 2001