РАЗРЫВ

Мы сдохли так жалко, безвкусно и мелко, что нас не заметят и вряд ли кто спросит, куском винограда в прокисшей тарелке, где стрелки уже безнадежно за восемь. Ты зыркаешь дулами двух пистолетов.

Сквозь лапки ресничек не видно сердечек - следов тополиного семени лета. А осень нарыв только ноет, не лечит. Повыше бы ворот, теплее бы свитер, глядишь, не замерзли бы пальцы и губы. Я буду любить тебя вечно, как Питер пьет запахи сквозь водосточные трубы, как гравий зубов со щеками вприкуску схороненный заживо гложет в могиле...

***

Мир утратил яркость ламп. С нею четкость рамок. Кто-то любит женщин-вамп, кто-то нимфоманок. Заигравшись в пустоту, разорвав все звенья, кто-то верит в красоту, кто-то в извращенье. И, сойдя на полусвет, сокращаясь в минус, кто-то делает минет, кто-то куннилингус... Плевла отделив от брызг, напролет все ночи одни трахаются вдрызг, а другие дрочат.

***

Эстетизм шприца, жгута и клизмы стержень духа заменил на штырь. Я заполнен болью жажды жизни, словно влагой мочевой пузырь. Мир забит использованным счастьем, будто хламом мусорный бачок, где ошибка вкралась в каждый кластер и обросил яйца гонококк. И в томате спелого экрана тет-а-тет с собою, баш на баш, я не знаю, хватит ли мне плана, чтобы докурить свой карандаш.

ПЕЧАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Он жил в рамках старых окон, а она в плену полотен. Он любил, но, жаль, не смог он. А она была не против...

Кровавый хлеб креста и муки на вкус, что яблока кусок. Я, брате, умываю руки и продырявленный висок. На сердце жернов наставлений голодной паперти церквей. На шее отзвук злых мучений во имя Бога и людей. Я задержался в этом месте и причастился на отвал. Все тяжелей нательный крестик, все чаще кругом голова от невозможности покоя, от неизбежности вины. Все больше боли ради боли: тест на выносливость любви. Забор веков высок и длинен, за ним - макушки в серебре. И снова строят крестовину столетий доски на горе, и набухают неба гроздья. А я ушел бы прочь, но вдруг опять цепляются за гвозди лодыжки ног и кисти рук.

АДИНОЧЕСТВА
Мысли - белей пучины листа.
Дни - ни имен, ни отчества.
Творчество - ад иночества.
Жизнь - одиночество.

ОБОСТРЕНИЕ
Ничего не будет нового.
Ничего не будет старого.
Слезы слов промочат волосы.
Голова собьется в кровь.
Вглубь на метр - это здорово.
На два метра - это дарово.
Только не осталось голоса
И болит, распухла бровь.

Пьет узоры точек-черточек
DVD зрачков подвыцветших.
Ощущенья размагничены.
Ожидания затерлися.
Черным дулом грязных форточек
Горло мокрое не высушить.
Давит ребра страх обычного.
Умерла на сердце горлица.

Падал ничь-Его подобием:
Падаль птичь-я весь оближешься.
Блики стекол сбили зрение,
И совсем стекла с ног мания.
Жаль, помарки твердолобые,
Не сотрешь, когда запишешься.
А у психов - обострение.
А у ласточки - дыхание.

Карусель прохладной вечности
К языку слюной подмазана.
Перекручена усилием,
Не играет и молчит...
Жаль, обветрены конечности,
Перебиты кости тазовы,
Перегружены извилины,
И в душе - аппендицит.