* * *
Медея -
похоже на мед
и на робкое "где я?".
Скажу Еврипиду,
что больше никто не придет. -
Застыл междометьем
пластмассовый шахматный ход,
и рослая черная пешка
исчезла из вида.
Заботы. Безденежье. Муж
изменяет и пьет.
Медея прощалась и долго
стояла в прихожей.
Медея - на мед
и на робкое "где я?" - похоже?..
Старик-Еврипид
равнодушно плечами пожмет.

* * *
Алоэ и каланхоэ...
голые на подоконнике
любовники...
Счастье - оно такое:
глупое, разнолистное, -
запросто себя выставив
городу -
несерьезное,
болтающее
ногами в воздухе,
вечное, как простуда.

* * *
Одна знакомая
увозит
в Голландию
пионерский галстук,
значки,
школьные почетные грамоты -
позабавить своего Берта.
Да и просто
на память,
чтобы когда-нибудь вечером
хлопотливая
томная
или просто
расчувствовавшаяся
голландка
вздохнула
о русской прабабке.

* * *
И сколько б мы ни говорили,
к простым вещам: ты сверху или
ты не придешь - всегда сводилось
"не быть" и "быть". Я становилась
взрослее. Ящичек в столе,
один во всей твоей берлоге
меня принявший, был ли он?
А за окном клочки летели
этюдов утренних... Поделим
мой бедный ящичек на всех -
на всех, кого я дожидалась
с твоим приходом, и на все
другие ящички. Послушай,
я ухожу. Хотя б до той
двери, которой я не хлопну,
побереги меня и нас,
и стол, и ящичек, и утро.

* * *
На фантике написано "Весна"
и на календаре. Но снег напорист.
Учу: "плюсквамперфект,
перфект, аорист..."
Штришок от шоколадного пятна -
нет, пятнышка... - испачкала тетрадь.
Тебя целую сладкими губами.
Ну, помоги мне что-нибудь соврать
о нас, учебе, изморози - маме!
Домашние дела. С кистями шарф
замоченный - ручная анаконда...
Совсем не тянет - в поисках Макондо
вертеть в руках большой пятнистый шар.

* * *
Боль безысходна. Король сероглаз.
Мужа и трубку оставим в покое.
Жаль королеву - седая доска -
будет теперь и конем, и ладьею
"Черных Полей да Бесцветных Снегов".
Дочку - проснулась: - одолжим в другое
стихотворенье. У "Старых дубов"
видели тело его молодое,
если бы пьяное. Нет на земле
тайны любви. Оставайся сегодня,
муза, приляг на рабочем столе...
Как ты лукава в прозрачном исподнем!
* * *
Жена цезаря должна быть
выше подозрений...

Выше всяких подозрений
только траурное платье,
если им, чужим и пыльным,
чисто вымыть пол на кухне.
Всем диктаторы по нраву.
Рана, вышитая гладью,
цвета королевской крови,
на боку, где было сердце,
примирит кого угодно
с властью павшего режима.
Выше всяких подозрений 
в белой тоге спящий город.
Верный город. Вечный город.
Лепесток огня последний -
на свечах гадать опасно -
улетел с пометкой "любит".
Пантеон закапан воском.
Это Рим на ладан дышит
на семи холмах священных
в самом первом круге ада.

* * *
Туча-молитва прошла стороной,
Слезы низались, топтали морщины
губы, перчатки, усни, о больной
третий глазок, монокль дверной
с хордой трещинки на мужчине,
стоящем будто бы без цветка,
с пальцем в чувствительной точке звонка,
и требующем
одного:
щелчка
замка...
Спи, моя нежность, усни, растворись,
спи, непокорная травка, тянись
к ножкам, к сандаликам,
спи и снись...
весна - зелена - с ума...

* * *
Лучше уж розы-морозы терпеть,
чем эту измену и девочку эту...
Я в безвольную старость скатилась
и мне умереть -
как выбраться в гости по слякоти...
Переиграть бы
хоть что-нибудь: лагерь студенческий,
Шварцман Илюша и Юлечка Слуцкер.
В каком городке
какой страны
не любит она его и прощает
какому медведю измены...
А что было делать Илье,
молчащему
с темно-зеленым
самоучителем
испанского
в моем полудетстве
с мечтами о маленьком сыне,
который дерзил, обижался, капризничал,
из свитеров вырастал...
Я ходила кругами на пару со стрелкой...
Из числа двенадцать опять получалось три,
и все возвращалось:
себе обещала окрепнуть, подняться, уйти
и вспоминала,
как вежливо Илечка
ждать разрешил и куда-то в Канаду увез
Юлькино "нет", одиночество,
письма, гитару и книги.

* * *
У еврейских детей
неизбывное чувство горбинки.
Видишь - лужи обходит,
и тусклый скрипичный футляр
вместо пса лопоухого
возле ноги.
В половинке
окна - полногрудая мама,
а папа не смотрит, устал:
все работа, работа.
Две слезки,
две тонких полоски
с детской шапочки - тропки -
сошлись на ключице легко.
Отпускаю себя,
ухожу за дворы, за киоски,
за неровную челку
вечернего неба -
мельком
посмотреть,
как смычок
белобрысо чихнет канифолью
и холодная - с улицы - скрипка
бочками сверкнет,
как ребенок чужой
добредет к своей маленькой
школе,
постоит у двери
и обратно домой повернет.

* * *
Хрустит вода, и город в целлофане.
На улице Ручьева крайний дом
единственный остался без обертки.
Его-то я тебе и подарю.
Он днем -
под голубиными шажками,
с зевотою подъездов,
с тюлем в окнах;
а в темноте -
зловещий, 
заостренный,
царапающий тучам животы.
Ты смотришь вверх -
туда ушла намедни
с блестящего ночного тротуара
царицы S. недевичья обида.
Я отомщу.
Я знаю, что дарю.