Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Уральская новь 2000, 1

Стихи из книги "ПЕРСИДСКИЕ ПИСЬМА, или Вторая часть книги СМЕРТЬ ТРАГЕДИИ, выходящая первой".


Илья Кутик
Новые стихи. Беседа. Творческий обзор

* * *

Илья Кутик – поэт-метафорист, входящий в группу основателей той самой школы метаметафорической поэзии, которая на рубеже 70-х и 80-х годов стала ведущим направлением в русской поэзии. Солисты этого камерного ансамбля Жданов и Парщиков, Еременко и даже Аристов нашим читателям более или менее известны. Кутик же всегда стоял в стороне. Еще в самом начале перестройки он уехал в Швецию, да так там, на Западе, в тени статуи Свободы и остался. Чудны дела твои, Господи! В момент, когда ведущие исполнители метафорической музыки вроде как замолчали, те, кто сознательно держался поодаль, вышли на первый план. И не потому, что более слабых, раньше их закрывали спины более сильных. Просто дыхание и тех и других оказалось разным, у кого-то совсем коротким (Еременко), у кого-то, как у Аристова или Кутика, более длинным.

И вот что особенно важно – с каждым днём люди эти, придерживающиеся близких (но не тождественных!) эстетических взглядов, пишут всё лучше и лучше. Метаметафоризм действительно оказался самым что ни на есть ведущим и жизнестойким! Надо было только сохранить себя для наступления каких-то более адекватных, аутентичных времен.

Мы публикуем стихи из новой книги Ильи Кутика. Кажется, она должна стать одним из последних важнейших поэтических событий уходящей эпохи. И вовсе не потому, что вся она посвящена котам. Точнее, одному, недавно умершему голубому персидскому коту, который скитался вместе с хозяином по окраинам того, нового, света. А теперь снова поменял место дислокации и нынче скитается еще дальше. Книжка Кутика – реквием самому близкому существу. И, кажется, я его понимаю.

Теперь о стиле, который с первого раза и не прочухаешь.

Стихи Кутика – предпоследняя остановка текста перед исчезновением, практически полным растворением в темноте тишины. Дальше на этом пути, полном воздушных ям и провисаний, оказывается только Геннадий Айги. Эти двое, Кутик и Айги, следуют методе, сформулированной Элиотом в одном из своих “Квартетов” (западной поэзией здесь накоплено больше опыта):

“Слова, отзвучав, // Достигают безмолвия. Лишь порядком, лишь ритмом // Достигнут слова и мелодия // Незыблемости...”. Полнота переживания становится просто-таки непереносимой. Проявление сразу всех уровней поэтической рефлексии (иначе не услышат) способствует накалу страстей, вряд ли возможному или дозволенному. Поэтому всё, что только можно, микшируется, стирается, убирается в подтекст, в неразличимость семантического сплина-тумана.

Ровные дорожки слов заменяются какими-то цирковыми, по форме, кульбитами, мостиками пауз и тире, висячими трапециями дефисов и белых пятен. Высшая стадия семиотической дрожи, мелко звенящей на снегу в каждом звуке десятками смыслов: развалины, оставшиеся после всего, круги руин, по которым, конечно, ещё можно судить о замысле, но лучше этого не делать. Лучше заселить эти голодные пространства плотью своих мыслей и образов, смоделировать в них какую-то новую жизнь... Судить о замысле здесь всё равно, что попытаться составить впечатление о фильме по одной только афише: название, какие-то буквы, несколько случайных и эффектных кадров. Тот айсберг, подводная часть которого лишь подразумевается в чёрной тьме, но практически не участвует в осуществлении надводного пейзажа. Стихи-вампиры: для их функционирования необходимо твое, читатель, непосредственное участие. Именно оно заполняет все эти интенции и переходы, безлюдные, бессловесные, кровью самых насущных смыслов. Сама же по себе даже самая совершенная система оказывается безжизненной.

Дмитрий Бавильский

ИЛЬЯ КУТИК

Из книги “ПЕРСИДСКИЕ ПИСЬМА,
или Вторая часть книги СМЕРТЬ ТРАГЕДИИ, выходящая первой”


Разрыв
1
из Донна
Кто в мыслях даже совершает кражу
Возлюбленной моей, пусть чересчур
Мошною не трясет: у дур
Единственных – все на продажу;
Его ж – за мысль одну! – я прокляну и сглажу:
Пусть тот, кто низко пал, его унизит сам;
И да краснеет он, что к покупным красам
Прильнувши, ощутил бессилие и срам;
Пускай его измучат гонорея,
И гипохондрия, и ишиас,
И мысль про очевидный сглаз
От неизвестного злодея;
Со шлюхой путаясь и от стыда хирея
До срока, медленно, пусть сядет он на мель,
А выблядок его, неведомо откель
Явившийся, лишит всех родовых земель;
Пускай злоумышлять начнет он против
Короны, а потом умрет в тюрьме.
Все имя обваляв в дерьме,
Тем самым всех своих отродьев
(Что, может, не его) навеки обанкротив.
Иль – вариант другой: пусть голоден и хил
Он просит по дворам; никак не юдофил,
Пусть он обрежется, чтоб жид его кормил!
Все козни мачех; все, что ночью снится
Тиранам от руки ближайших лиц;
Обиды рыб, зверей и птиц,
И кары все из уст провидца, –
Пусть на него падут! А если он – девица?
Тогда мой перечень – не худшее из зол
И, в общем, лишнее, поскольку слабый пол
Природа сглазила до всех моих крамол.

2

О, ангел залгавшийся! Нет – не ангел!
Хотя родилась под крылом Франциска.
Пиша о разрывах, Донн циркуль хватал и штанген,
а я вспоминаю тебя, покойная моя киска.
Мы с ней хотели взять новую, но – не вышло:
что-то уж слишком быстро переменилось в ней.
Горизонт. На горизонте – вышка:
с оной не видно ни адреса, ни ступней.

3
как бы из Донна
Помню, моя былая, у тебя поживала кошка,
Вся такая чернявая и поджара.
Звали ее по-женски, я же – лишь понарошку –
Звал ее по-мужски: котяра.
Она была мужней кошкой, и когда он за новой новью
Уплывал, то мы на коврище белом
Занимались – какой-никакой – любовью
Под зеленым глазиком оробелым.
Ты осталась жить с балакирем по-английски.
Я не стал, говоря по-английски, smarter.
Но ролей перемену хозяйки и ейной киски
Понимаю – особенно если с марта.

4

Быстро все рассказать, быстро!..
На бегу (...обутый или босой...)
опустевая как та канистра.. .
На бегу все рассказать борзой...
Чтобы комната, вырванная бензином,
реяла в небе, как наша нега...
Уподобясь кленам, дубам, осинам,
вдоль полотна пронестись без бега..

5

Дай, Джим, на счастье пять. Твоей
жены я больше не увижу:
на карте я живу правей
от вас, а вы – левей и ниже,
где морские котики (...в Калифорнии...)
ходят в развалочку, как козаки
Гоголя, но становятся чуть проворнее
от осознанья, что носят фраки.
На их Нобелевском банкете
с нею мы побывали тоже...
А потом занимались глаголом “ети”
под одеялом – как будто дрожжи.
Но – тут ты вернулся, и – чтобы отвадить линчи –
мы с нею выпили на дорожку...
И – на разных концах Америки – вместо котиков кормим нынче:
я – чужого кота, она – такую же кошку.

6
из Донна
Не так я опустился, чтоб
Воспеть глаза, прическу, лоб,
Нос, губы, щеки или, скажем,
Ум с нравственностью. Антуражем
Сим пусть заходится взахлеб,
Кто пухом стелется лебяжим.
По мне – хотя люблю сильней –
Уж лучше твердо знать, что в ней
Мое, чем лить на все елей.
Любовь определять бы мне
Хотелось лишь одними “не”,
Ну как (возьмем к примеру) Бога;
Что “вообще” – то слишком много.
Кто ж думает, что он вполне
Познал ее, для диалога
Прошу – пускай мне объяснит
Сие ничто сей эрудит.
То, что мое, не убежит.

7

Гнев воспой, о богиня, Ильи, Витальина сына!
Предки обамериканились, не обримясь...
Что ж до меня – то меня особенно подкосило:
уход ее без “прощай”, но с подарками, что дарились.
А я бы – пришед в лохмотьях – как Одиссей в Итаку
(поскольку с ее женихами я даже не возникаю –
уж слишком их много на карте...) – дошло б до того, то так и
ушел бы в тех же отрепьях, не помня о Навзикаях.

8
опять из Донна
Как твой камень, сердце черно опять:
Ей свое – привычней колец – терять;
Что, агат, ты на это скажешь? – что, мол, ага,
Все ж я прочней любви, ибо всякая – недолга?!
С обручальным ты не сравнимо. Что ж
Не его, а это – ценою в грош –
Я ношу на руке? – хоть слышу в день изо дня:
Я дешевка, даже не модная, сними меня!
Ладно, живи, если уж ты со мной.
Мизинец, как палец ее большой,
Украшай да знай, что – на месте моем – она
Вернула б тебя тому, которому неверна.

9
Когда ты ушла (...внезапно...) я пролежал в кровати,
скрючившись в позе какой-то яти,
месяц, а – может – больше...
Хотя ты – действительно! – уступала
в смысле тела, его металла
девам Украины или Польши.
Что же со мной случилось? как мы оказались вместе?
Видно, осточертели девушки с телом жести,
гнущейся на журналах.
Хотя я и сам сгибался – вспыльчиво, как Ромео, –
от твоих – как их назвать? – родео, –
вроде пегих и чалых.
Когда ты ушла, я проветрил и переставил мебель,
чтобы заставить место всех наших ебель,
оральной и прочей спермы;
но когда ты кричала: I love you, baby! –
я кончал и видел звезду на небе,
и – клянусь! – ее видел первым.
Когда ты смылась, я представил себе Каллипс,
пристегивающихся, наподобье клипс,
и отстегивающихся с той же самой
легкостью... Дай тебе Бог и впредь
кончать по два раза, в подмышках преть
и оставаться самкой

10
Тебя ль напугал Пастернаков “хаос”!?
Грозилась кучей витальных кляуз;
все письма свои забрала и фото;
теперь тебя ставит раком не я, а кто-то
где-то – в черной – любимой – юбке.
Видно, жить тебе наподобье губки,
отпадающей от объекта
только лишь ради другого Некто.

11
из Донна
Нахал, ей Богу, кто твердит,
Что, мол, была любовь да нету .
Была б – не то что инвалид
Ты стал бы, а под стать скелету.
Кто, скажем, в бред поверит мой,
Что год я проходил с чумой?
Отстаивать кто станет в спорах,
Что за день не взорвется порох?
Кусочек лакомый – сердца,
Когда ей попадают в руки.
Их и другие без конца
Покусывают, гложат муки.
Любовь же – это знаю я –
Проглатывает, не жуя:
Китом представши многотонным,
Засасывает их планктоном.
Что, я не прав? – Но разве блеф
То, что с моим случилось, дева?
Вошел к тебе я, словно лев,
А вышел – с пустотою слева.
Достанься же тебе оно,
В груди б не ощущалось дно,
Любовь же – безо всякой меры –
Казнит их, как казнят фужеры.
Нельзя в ничто стереть, что есть,
Нет полной пустоты на свете.
Наверно, чтоб меня известь,
В груди бренчат осколки эти;
Не знаю, сколько оных, но
Все мелко, что отражено:
Желанье, жар... всего ж бедовей,
Что – с той любви – не до любовей!

12
Ты любила секс начинать в машинах
Начался же он в пору чикагских длинных
зим. Ты пошла, как на штурм Хотина,
хотя мои стены были не выше тына,
и я сдался быстрей, чем турок.
Но и – возжегся. Возил тебя к разным психо-
терапевтам От твоего поддыха
я и сам запал. В отсутствие же запала,
спички, огнива, я тлею противно, вяло,
как придушенный каблуком окурок.

13
Во мне – во снах – чувство былой аварии:
что меня долбануло на повороте
судьбы, как бы спелось в медовой арии
полу-кота персидского. Паваротти.
Вот он выходит где-нибудь в Central Park’e
и поет толпе: “О, лимузин мой, лимо!”
И толпа плещет искрами, как при сварке
или в аду. Я там был, но не помню лимба .

То есть, помню: там были еще Доминго
да еще – как звать его? – да, Каррера.
И они там пели “Калинка моя, малинка”
плюс “Очи черные”, дабы началась карьера
их в России. Но в России – покруче ада:
оный там наяву и наблюдаем денно,
а чужие аварии-арии – будто нытье детсада,
где важней макароны и Макарена.

14
Параллельно – как сняли бы Гринавей иль Ярмуш
говорила всем, что выходишь замуж
за меня. То же самое
ты говорила, правда, еще другому,
кто был до меня, не случись облому
с – во мне – привлекательной панорамою.
До того ты хотела жить пополам в России
и в Америке, как Фигаро в Россини,
не обломись Чикаго
с работой, банкирами и врачами...
Я – в себе – отпел тебя – со свечами –
мумию – без саркофага.
Так и жить тебе – завернутою в немецкий,
русский, плохой французский, хороший светский
бинтообразный саван,
и – чтоб скрыть его – наряжаться в кожу:
юбки, платья, пальто; ходить на Россини в ложу
и считаться живой тем самым.

15
Ты больна концептом “роwег”.
Ходишь бледная, как пава,
ждешь павлинов,
ибо их циклопьим глазом
гипнотируешься разом.
Душу ж вынув,
на атаку новых перьев
ты бросаешься, уверив,
что виною
глаз ваш – ибо слишком ярок...
Что ж, дурак, бери подарок,
брызжь слюною!..

16
снова из Донна
Глаза, что на тебе поди
Совсем зажились, отряди
Обратно; впрочем, столько лжи
В душе и в теле
Они узрели,
Что с оба ока
Мне мало прока
И лучше их попридержи.
Но сердце мне отдай! – оно
Так пылко, если влюблено;
Но если даже невзначай
Его от пыла
Ты отучила,
И все, что свято,
Ушло куда-то,
То – незачем, не отдавай!
Но сердце просит – забери! –
Как и глаза. Что ж, изнутри
Ему увидеть удалось
Тебя не хуже,
Чем им – снаружи,
И сколь ни дико,
Я весь – улика
Того, что ты гнила насквозь.

17
Ах ты, бэ в очечках, американка, –
как тебя называли в России, а ты не знала,
что сама игра в биллиард называется “американка”,
где быть тебе только шаром, катящимся как попало.
Сколько вас, британок, швейцарок, голландок, шведок,
американок, на этом сукне зеленом
прокатилось, и – право же – случай редок,
чтобы вас не загнали в лузу на поле оном.
Эх, видать, не зря, недаром
пробивают вас, как кием,
Питер да Москва да Киев
черным шаром.
Будь ты чешка или полька –
ты не в счет, пока в России
ценен – даже в образине –
паспорт только.
С черным солнцем, в черном платье
ты была готова к роли
той же – лишь бы не пороли;
но – тут – кстати
за морем, за окияном
подвернулся я, и в лузу
было б лезть уже – как в лужу –
делом странным.
Ах ты, бэ в очечках, зачем златые
горы сулила? – по той же самой
привычке российской? Но я – не ты и
твой уход – как русский – воспринял драмой.
Ах, как тут не перечитать Катулла!
Но – как читать начнешь – так тотчас же и уронишь.
Я – не играю в бильярд. Пусть играют Тула,
Новгород, Псков. Да хоть сам Воронеж!

18
из Донна
Дрожи, о Зависть! бывшую мою
Умою я сегодня и полью!
Злословие до рвоты, так что вены
Становятся на шее здоровенны, –
Вот ремесло ее. И если вы
Терпеть не можете копаться в
Чужом белье, то непременно с нею
Научитесь. А если Гименею
Вы присягнули, ждите: эта б <....>
Вам палки ревности начнет вставлять
В колеса брака. Но и в бранной фразе
(Как предыдущая) не хватит грязи
На грязь ее; здесь надобно перо
Мне Мантуаново, чтоб силы про
Нее, бич женщин, рассказать хватило;
Про сей гибрид козы и крокодила,
Что норовит боднуть, покамест гнев
В ней сзади бьет хвостом, а грязный зев
Все спереди сжигает ароматом,
Как слюни Цербера, тяжеловатым.
При этом странно, что кусок чужой
Не лезет в горло даже ей самой.
Что ж до мозгов ее, то в этом Орке
Одни огрызки собрались да корки
Каких-то козней, плюс мильон затей,
Как уязвить больней и половчей,
И прочая; короче, в этом чане
Начатки чаяний без окончаний
Знай носятся, как атомы светил,
И не дождутся, кто бы их слепил.
Но – полно! Несмотря на все проклятья,
Ей вряд ли должное смогу воздать я.

19
Глух, как Гойя, считал тебя нежной Махой,
наряжал в пеньюары, сиречь – в сорочки.
Когда же меня ты послала на х <...>,
я вернулся к статусу одиночки-
кота. Не – покойника, а скорее –
бродячего. Теперь вот живу в Швейцарии
местной, лежа на батарее
и – будучи глух – не слушая птичьи арии,
которых здесь – как в Большом... А еще – у меня коллега,
сопоставимый только с натертой лыжей
на паркетах Швейцарии из годового снега.
Правда, нынче – лето, и кот – абсолютно рыжий.
И – тем не менее – он, словно лыжа, ловок
в слаломе лова, в его размерах.
Каждый день он приносит до двух полевок,
придушенных и неприлично серых.
И – глядя на них – понимаю я не без страха,
что отсюда видней ты, что все-то дело:
ты лишь казалась матовой, словно Маха,
но – от взмаха хвоста – освежающе посерела.

20
Рояль дрожащий пену с губ... Как в цикле
под тем же названием, что и данный,
мы друг к другу с музыкою привыкли
из-за тебя, подруга, возвращенная прежней дамой.
Сколько вас в цикле? – не занимаюсь счетом...
Но – при музыке – нету тебя дороже.
Черный рояль покрывается нервным потом,
как вороной, когда напрягают вожжи.
Он становится на дыбы, когда ты
на педаль нажимаешь, как будто в стремя
вставляя ногу, и мчат сонаты,
к узде привыкая – хотя б на время.
Что бы там ни было, какою своею ложкой
ни корми ты клавиши – белые зубы коньи, –
черный рояль не может стать черной кошкой
и перебежать дорогу на самом ее разгоне.

21
из Донна

Строфа:
Чтоб подтвердить, что женщины пусты,
Зачем мне именно досталась ты?
Затем ли ужасает перспектива,
Что лжива ты, поскольку так красива?
Не юность ли, что легковесна сплошь,
В тебе когда-то воспитала ложь?
Не думаешь же ты, что все проказа,
Что небо глухо и к тому ж безглазо?
Про клятвы женщин говорят, что те
На ветре пишутся и на воде;
Так, значит, это правда? Правда, значит,
Что женщина, пленяя, лишь дурачит?
Кто б мог подумать, что из стольких слов,
Твердившихся до первых петухов,
Из стольких слез, вспрыснутых в обеты
Любви, которой две души согреты,
Казалось, были раз и навсегда,
Получится такая ерунда?
Хор:
Господи! ну конечно! Как можно было
не понять в семнадцатом своем веке,
что очевидно в двадцатом!? Сначала берется мыло
и долго-долго им трутся, но чтоб не зашло за веки.
Ибо и так глаза – ослепленные вероятьем –
красны, как у кроликов; потом – желательно – пемза;
а после – для тех, кто, аппетит утратив,
не ел – приказанье: пойду, наемся!
Главное – не бередить!.. Заглушать жратвою,
выпивкой, ямбом или хореем,
лучше – дактилем, то, что подобно вою
вырывается и отчего – хиреем.
Антистрофа:
Комната – в небе булавка. Острием в меня.
Живу, как бабочка. Лучше всех.
Выдуваю к исходу дня
раскладушку – мыльный пузырь, на который наброшен мех.
Ты тоже на мех ложилась в позе: отбросив ногу,
головой к подушке, прислушиваясь как будто
к раковине... А в ней – завыванье рога
Роланда... И так наступало утро...
Я был пришпилен к тебе. И – как Донн – задавал вопросы:
почему? отчего лопнул мыльный пузырь...
выдохся рог?.. Не викинги здесь, а россы
ходят с рогами, куда ни зырь.
22
Я живу на Мишугене, как говорят на идиш,
или – на озере Мичиган – по-английски.
Не верь, предупреждали, — тому, что видишь:
местные девы – не киски, лиски.
Вот и ты махнула хвостом и – смылась,
начудив в курятнике преизрядно.
Я выскребал полы, но мало чего там смылось,
не говоря о “внутри”, где остались та-а-акие пятна.
Было ль все это хитростью (...для улова...),
но сто дней, что мы продержались вместе,
казались мне возрожденьем и вылились в Ватерлоо,
в попытку самоубийства и – англосаксам – мести.
Посреди Мишугена есть остров Святой Елены:
там мне сдана двухкомнатная квартира,
дана бумага, и строчки на ней нетленны,
а еще – рога от тебя, но со струнами. Вышла – лира.

23

Строфа:
На ни никаких на ногах
стоит Озимандия Шелли
с таким озарением прах
поведал, что все ошизели.
Хор:
А чего ошизели? Ну, прах и прах...
Бывшая статуя, поставленная в песках
кем-то когда-то... Понятно, что тарарах
с ней случился... Чего сей сонет у Перси
Биши так хвалят? ведь он не воспел ни перси,
ни жураву, а так – только груду персти!?
Антистрофа:
Нет, был это мощный мотор,
который пески разобрали
на части, а части растер
бархан после долгого ралли.
И был он – то ль царь, то ли хан.
Хана ему вышла, короче.
Стал кротче он, но потроха
его оживляются к ночи
и вдруг вырывается хрип,
сравнить что – по пенью с гитарой
лишь русские разве могли б,
но и для случайных он ярый:
“Смотрите, меня на куски,
на крупную пыль перетерли
проклятые эти пески,
лишь голос остался мне в горле.
Смотрите: по-прежнему мощь
в моей сохранилась гортани,
как тело мое ни изморщь
барханы и прочие дряни!”
Хор:
Какие такие дряни? женщины, что ли? – судя
по женскому роду слова... Но откуда им взяться в груде
песка? Все белиберда и будя...
Плюс – автор унизил женщин, Шелли привлек и Донна.
Хорошо – не Катулла. Писал он во время оно,
и ему мы прощаем, но прочее – беспардонно!..
Строфа:
Мы все – Озимандия, хор!
Идите вы лучше-ка вправо
и влево! И пусть на пробор
расчешется ваша орава.
Антистрофа:
Мы все – Озимандия! Все!
И каждый – хотя бы по разу –
в плохой пребывал полосе
и матом озвучивал фразу
Как в Шелли, был каждый из нас.
Мораль: чтоб в кусках, в пополаме
хоть голос – будь хрип он иль бас –
звучал, как ни валимся сами.
март 1998-август 1999




Версия для печати