Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2018, 6

Вечность иная

Стихи

Юрий Казарин — поэт, исследователь поэзии, языковед. Автор многих книг стихо­творений и прозы. Стихи публиковались в периодике в России и за рубежом. Профессор Уральского федерального университета. Живет и работает в Екатеринбурге.

 

 

 

***

 

Ветер глотает свои глаза —

и на окне слеза

увеличительная, смотри:

в яблоне фонари —

белые снегири.

Волчьи фонарики — зелены,

а в кулачке — малина.

Словно вернулся с чужой войны,

выпил рюмочку тишины,

дочь повидал и сына.

С тенью обнялся, белей стены…

Так обнимает глина.

 

 

***

 

Кире

 

Уронила варежку. Малину

до тепла с ладошки не слизнуть.

Отовсюду звёзды дуют в спину,

в синеву указывая путь.

Холодно до крика, — чтоб запястья

нежной шерстью растирать,

чтобы смерть расплакалась от счастья:

никого не нужно умирать.

В белом поле ходит снегом бездна.

В чёрном — звёзд и боль, и благодать.

И глаза глядят, как белый свет, отвесно,

чтобы небо в небе удержать.

 

 

 

***

 

И огонёк, и горяча

Вселенной млечная парча,

и снег не стелется постелью,

и звёзды сыплются с плеча:

распространяется свеча

в деревню — прямо за метелью.

Сквозь небо низкое — на свет

идёшь в себя, где жизни нет,

и смерти нет, и нет дороги,

и стоя спят леса, как боги,

и в пачке пара сигарет.

 

 

***

 

Кире

 

Долгой слезе не хватает ресниц —

в небе качается дерево птиц:

всё — без ветвей и ствола — из полёта,

дрожи прозрачной, — чудесное что-то

держит его выше нас — на весу, —

сколько я неба в глазах унесу,

если глаза твои силой ресниц

плещет над озером дерево птиц…

 

 

***

 

Смерти сестра — вечность иная,

неупиваемой жизнью больная.

Пляшет репей на собачьем хвосте.

Шарик деревни дрожит в высоте:

жаворонок на незримом шесте

солнце взбивает из синей муки́,

бабушка смотрит, меня вспоминая,

прямо из вечности — из-под руки,

неупиваемой жизнью больная.

Жарко-то как — а рука ледяная…

 

 

***

 

Между снегом и светом твоя пустота —

что там — небо, платок и косынка…

Долго к имени тьмы привыкают уста:

в каждом звуке ломается льдинка.

Уходи, говорю, нет — останься, уйди:

это сердце вращается в слове —

и болит тяготенье в груди,

прямо в звёзды снегами гляди:

Млечный Путь покраснел впереди —

там, где нет ни малины, ни крови.

 

 

***

 

Кире

 

С ведром пустым, певучее оно,

пойдёшь к водице, как заведено,

и рубишь топором, пока темно,

во льду, во тьму озёрную — окно,

и, вспыхивая лбом, со дна всплывает

могучий камень. Господи, бывает,

случается свобода или свет,

которого на этом свете нет:

ты ждёшь, ты ищешь тёмные глазницы,

но, глубиной высокою объят,

он сам себе зрачок, и яблоко, и взгляд,

и плавных струй ужасные ресницы, —

и звёзды, обомлевшие давно,

заглядывают в новое окно

и просят тень твою посторониться.

 

 

***

 

Снег ворочается во сне

по весне… По весне

тает сердце зимы в стране,

умирающей на войне.

Снег ворочается во мне:

в окнах призраки снегопада,

и мерцает звезда во сне,

словно зеркало в глубине

взгляда.

 

 

***

 

Озеро длинное зеркало льда

к небу подносит, к губам, — и не слышит —

в проруби чёрной плеснула звезда,

в бездне родной содрогнётся вода:

вышнее — дышит…

Стужа мне очи солёные выжжет,

чтобы не ведать стыда.

 

 

***

 

Небо не помнит себя: с воды

в небо глядит на себя — и в воду

с неба выкатывает плоды:

яблоки волн, на волне — следы

лодок, целующих в лоб погоду,

чтобы веслом зачерпнуть беды

и в небесах распахнуть сады,

освободив — свободу.

      

 

***

 

Четыре белые недели

леса недвижные летели

сквозь вечность, Господи прости,

и снег держал себя в горсти

и пропадал в своей метели,

чтоб это поле обойти,

но вихри светлые слабели

и падали на полпути…

И мысли множились в глаголе,

чтобы обнять родное поле —

и разом в небо вознести.

 

 

***

 

Посмертная знает звезда —

твоими глазами, вода,

твоими слезами, погода, —

объятья последнего льда

и нежное дно небосвода.

Где истины иней и дрожь

чужого прозренья дороже,

когда над собою встаёшь

и небо глазами берёшь —

и в небо обратно несёшь,

как дерево, полное дрожи.

 

 

***

 

Черна изнанка снега и нежна:

в ней сумраки, и призраки, и тени —

и голову деревня на колени

поленницам кладёт, и тишина —

глубокая, как голос и луна,

ведёт во льду высокие ступени,

где бездна принимает, холодна,

живой хрусталь игольчатых растений

и смотрит изумлённая, одна —

на зимний очерк сада из окна.

 

 

***

 

Словно роза, цветёт

снег на бетонном столбце забора:

кто-то в горстку его берёт,

дышит им — и немеет рот

от сыпучего призрака разговора.

Что скажу? —

на небесном наречии — что-то:

как молчу, говорю и дрожу

в самом сердце полёта.

 

***

 

Поднимите веки розе —

пусть посмотрит на снега.

Видишь, речка на морозе

поженила берега.

Бьются лбом в кувшинах реки.

Поднимите розе веки —

там гуляет, как волчок,

страшный, господи, зрачок.

Дунь на розу, дурачок…

 

 

***

 

К.

 

Какая долгая Сибирь,

малиновая на востоке.

Румянец Господа — снегирь.

С небес светящиеся щёки.

Какая долгая слеза —

и в полынье таймень Батыя.

И в рыбьем черепе — глаза

кошачьи, божьи, золотые.

 

 

***

 

Небо кусается. Минус сорок.

Снегу мало — он очень дорог.

Похожу, поброжу по двору —

только горсточку наберу,

чтобы божьим стеклом умыться —

до земли от чужих бровей:

словно мне умирается, спится,

а в глазах отдыхает птица —

воробей…

 

 

 

 

 

 

Версия для печати