Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2018, 6

Невидимый проводник

Стихи

Евгений Чигрин — поэт, эссеист, автор 4 книг стихотворений, в том числе «Неспящая бухта» (2014), «Подводный шар» (2015). Публиковался во многих литературных журналах, в ряде европейских и российских антологий. Стихи переведены на английский, испанский, польский, сербский, французский, арабский, хинди, украинский, белорусский и др. языки. Лауреат Международной премии им. Арсения и Андрея Тарковских (2013), Горьковской литературной премии в поэтической номинации (2014), Всероссийской литературной премии им. Павла Бажова (2014), общенациональной премии «Золотой Дельвиг» (2016) и др. Живёт в Москве и подмосковном Красногорске.

 

 

 

Cd: сарабанда для виолы да гамба

 

Сплошная сарабанда от Маре1:

Бемольный свет, прикосновенье пауз…

За окнами в тончайшей полумгле

Бездомье снега и рекой арт-хауз

Тех призраков, которые везде…

Я вижу их так явственно, что слово —

То зависает в лучшей пустоте,

То говорит над рюмочкой спиртного.

Вздыхает бархатистый инструмент:

Живёт смычок над формой грушевидной,

Кругом шмелиный слышится акцент,

Лишь музыканта галльского не видно.

Я переводчик музыки в слова,

Мне парадиз доверился недаром:

Строфа к строфе. Строфа к строфе. Строфа,

Которая космическим астралам

Доносит эту музыку, словарь

Того, кто смотрит в золотые книги,

Витьё барокко, каждую деталь

И февраля метели и задвиги.

И сарабанда гамбами цветёт,

Равно пион в хрустальном обрамленье,

Марен Маре по музыке идёт,

Бемольный рай подыгрывает тени,

Верней — теням… Живым и мёртвым… Я —

Смотрю, как тень перетекла в Мелету.

И мотылёк словесного витья

По Хлебникову крылышкует к свету.

 

 

Cd: аллеманда для виолы да гамба

 

Сквозистый праздник света смыт легко,

Зима стоит последними снегами.

С виолой теноровой существо

Идёт по небу мягкими шагами.

Так высоко, не дотянусь рукой

До аллеманды, что звучит оттуда,

До пауз, говорящих тишиной,

Играющих на маленькое чудо.

И сновиденья из-под рукава

Творца текут, переходя в подушки,

Высвечивая смыслы божества,

Картинки, книжки, фишки, побрякушки

Для маленьких: мы — дети для Него,

Я сам ребёнок, ну, поспорь попробуй…

Всё в музыке Маре: и Рождество,

И колдовство — врачу и мизантропу,

Поэту и таксисту, и тому,

Кто слышит поезд, по воде идущий,

И закрывает старую тюрьму,

И видит, как бредёт с хлебами Сущий,

Чтоб накормить последних из бродяг…

…Над квартами и квинтами барокко

Я мысленно вздымаю белый флаг,

Я говорю: осталось так немного,

Свернётся ангел — отойдёт ко сну,

И аллеманда завершится скоро,

И Тот, который нам несёт весну,

Уже на расстоянье разговора…

 

 

***

 

За смыслом выйду, словно бы за повестью души,

Не ждите росчерков поэм, мои карандаши,

Не ждите чуда, ноутбук и марсианский брат,

Смеются девы невпопад, и допотопный ад

 

Включает бодрый патефон, в котором мертвецы

Играют свинг напополам с потомком Лао-Цзы:

Бренчит рояль, гудит вовсю весёлый контрабас,

Какой-то искренний поэт поёт весь этот джаз!

 

И льётся музыка вокруг, и просветляет тьма…

За смыслом выскользнул за дверь — потёмки и зима…

И бледнолицый серафим, простывший от тоски,

На волчьих лапах — почему? Кому-то вопреки?

 

Луны кишмишевый окрас, единорог в цвету,

Душа, спешащая поймать удачу на лету,

И что-то там… за ВВС и — космосом и Ко

Спаситель с бедным фонарём? Застава? Никого?

 

…Пишу тебе из темноты, из местности NN —

В который раз? В который снег? В который Карфаген?

Я должен сделать что? Забыл. Звонок бы другу, но —

Давно мертвец, а патефон — некрепкое звено.

 

 

Мост Сен-Мишель

 

Кепарь вместо нимба на старой башке

И нечто в ушах, чтобы вникнуть

В Рембо: подключиться к весёлой тоске,

Знакомые строфы окликнуть.

Я что-то хотел подсказать сам себе,

Запутался в беглых глаголах,

Как будто в смешной и обманной судьбе,

В своих существительных голых.

 

Плюс 30 в безоблачном полдне. Жара

Стоит парадизом по-галльски,

В который иголки вгоняет хандра,

Чтоб выхватить ключик кастальский.

Стою на мосту, где однажды Фролло

Феба́ укокошил кинжалом! —

Я точно в волшебное глянул стекло,

Прохваченный временем старым.

 

Я как-то хотел объясниться с баржой,

Со смертью, глядящей собором,

С химерой-метафорой, смертной водой —

Единственным словом, с которым

Сумел разойтись на мосту Сен-Мишель,

На мостик Менял засмотревшись.

Блуждающим взглядом ловя цитадель,

С какой-то подробностью спевшись,

 

Хотелось Бодлеру нелепый стишок

Оставить — забавный подарок,

В котором гуляет то сбивчивый слог,

То дактиль любви без помарок,

А то амфибрахий влезает, как тать,

Подстёгнутый не алкоголем.

И музы — давай стихотворцу шептать

И мучают счастьем, как горем.

 

 

***

 

Ладно, ладно, детки, дайте только срок,

Будет вам и белка, будет и свисток!

Алексей Плещеев

 

Цвета манго и мускатной дыни

Снился остров. Снились острова.

Снилась жизнь таких авиалиний,

От которой лучшая халва

 

И во рту, и на большой тарелке,

Только вот тарелка эта где?

Я проснулся. Ни свистка, ни белки…

Только осень старая везде.

 

***

 

В пол-Мандельштама музыка и снег,

В треть Гумилёва лунная Сахара,

Скачаю подходящий саундтрек,

В котором жизнь своё не отгуляла.

В такую тьму я к музыке щекой…

Скачаю свет луны в пустую чашку…

О том, что ты сегодня не со мной,

Не расскажу в инете нараспашку.

Во весь размах зависла тишина,

И снег стоит фарфоровым и твёрдым,

И где-то близко скрипнула сосна

Под сводом одиночества нестёртым.

Во всю длину змеится тишина,

И снег летит туда, где вдоволь хлеба,

И мается бессонницей одна

С безумной книгой на странице неба.

И буковки привычное скрипят,

И ангел тянет музыку за руку,

И с музыкой уходит в райский сад,

И отдаётся без причины слуху.

И тёмным спектром трогает меня

Глухая ночь в ботинках чернокнижья —

Метафорой нездешнего огня:

Поплавским Борей в мареве гашиша.

 

 

Полнолуние

 

…Большой Красный дракон с семью головами

и десятью рогами, и на головах его

семь диадем…

Откровение Иоанна Богослова

 

Зимой он смотрит, как змеёй зима

Затягивает раны переулка,

И белый колер напрягает тьма,

И крепкий ветер голосом придурка

О смерти говорит, с которой жизнь

Так корешит, как панночка с гробами.

Он смотрит с 19-го вниз:

Весь снежный двор заполнен мертвецами

И полумертвецами: дышат, а?

Где неотложка с дошлым айболитом?

Из мира параллельного сюда,

По курсу каббалистики, транзитом

Влетают те, кто молятся ему —

Полмира разводящему дракону,

И засевают мандрагорой тьму,

И посылают к речнику Харону.

…Он впитывает темень, как сюжет:

Огромный шар, в котором скорпионы,

Клубок из чудищ недоступных недр

И — ряд второй — когтистые грифоны.

 

Он долго смотрит… становясь другим,

Нанизывая глюки полнолунья,

И будто кто-то говорит над ним —

Смеётся в чёрном тощая колдунья?

Морана в тёмном, бабушка с клюкой?

Он шепчет заклинания, и монстры

Бегут в Полтаву быстрою рекой

К приспешникам уездной коза ностры.

И — остаются мальчик и старик

В одном флаконе, правильнее — в теле,

В котором жизнь смертельнее, чем стих,

В котором смерть привычнее свирели.

 

 

Голова сновидений

 

В голове сновидений смеётся философ Хома.

Он женился на панночке: клады, офшоры, дома…

Вся нечистая сила с Хомой корешится повсюду.

У него на посылках каморра проворных чертей

Так стараются — что валит дым из стоячих ушей,

Засыпают валютой иуду.

 

Комариные бесы несут сулею ведьмаку

Да вишнёвую люльку к пропахшему злом очагу,

На стене роковое сиянье звериных шестёрок.

Сладко демоном жить: белоручек-русалок иметь,

Распухать языком чернокнижья, ломая комедь,

Выдыхая то — Omen, то — Moloch.

 

Яд виверны давать от простуды шершавым кентам

Монструозным кентаврам, мешающим бром и агдам

(Лошадиные уши, а фейсы страшил бородаты).

В голове привидений жирует отступник Хома,

Смотрит месяц галушкой, свисает широкая тьма

И скрывает вампирские клады.

 

«Полетай, — говорит он ведьма́чке, — в шикарном гробу, —

Тряхани стариной! — новобрачную вспомним судьбу,

Забабашим полёт, предадимся бездумному чувству»,

Так три ночи банкетят, играются в игры свои,

В перерывах, как в сгинувшем прошлом, гоняют чаи,

Колдовство приближая к искусству.

 

Ставят лайки «ВКонтакте» то старому сотнику, то

Неприкаянной птице, летящей в старинном пальто:

Вариант — в макинтоше, плаще, титулярной шинели.

В общем — всё как всегда: сочинитель на коде припух,

Словно бы очертил в ветхой церкви спасительный круг…

На запоре кондовые двери.

 

 

Из хуторских диканек

 

Не открывай ту книгу, там гробы

Летают и — рыдает старый сотник,

Да в монстров превращаются попы

И смотрят на чудовищ, как на сводных

Сестёр ли, братанов — перекрестись!

Меж синеватым лесом и приходом

Огромным скорпионом пухнет высь

Таким-сяким размашистым уродом.

Не открывай полтавский гримуар,

Там слабый лузер заклинает Книгой,

А время — уплотнившийся кошмар —

Борзеет, как матёрый чёрт с шутихой,

С кричащего геенной полотна,

Чей прародитель2 спит в Хертогенбосе,

Ну, это к слову. В полночь простыня

Видений растекается. На дозе

Фантомов заковыристых нельзя…

Я что хотел сказать? — читай сначала…

Замри. Замкнись. И не смотри в глаза

Начальнику бродячего кошмара.

Здесь даже многоточия — сюжет

Того, что видишь то ли третьим оком…

Развитие. Деталь. Раскрутка. Тренд.

Всё станет завтра безмятежным вздохом.

Эй, старый ключник, не проспи рассвет:

Вот-вот и запоёт петух крикливый.

Петух в реестре Демиурга — бренд!

На хуторе NN все люди живы?

 

 

Портрет

 

В его шкафу скелеты как на выбор: в ночное время — тема хоть куда,

С бессонницей в обнимку (бес подсыпал) он из забытых лепит города,

Открыв не дверь, но — щели Мнемозины, в которых то, что изменить нельзя.

Стекаются забытые картины: стыдом прошиты эти паруса

Подробностей, стоят тенями возле дивана в клетку, мёртвых словарей,

Масаи из ироко в странной позе, каких-то керамических коней.

В 4:20 демиург руками поводит странно, как лесной друид,

И — визави в зеленоватой раме, присмотришься, губами шевелит

 

И скалится, и обещает бездну, не бутафорский мрак, но — шумный ад,

Как менестрель затягивает песню: слова Аида, музыка — впопад

Сюжету, что ворочается возле и демоном коричневым плывёт

(Что непонятно, объясню я после, возможно, дальше расшифрую код).

Живее кто? Портрет? Его хозяин? Скелеты расшушукались в шкафу,

И высушенный челюсти раззявил. Мотив стишка соткался на фу-фу.

Вот-вот герой покинет стены эти и выйдет в дверь, как вариант — в окно…

Нигде не высоко на белом свете. Всего лишь шаг и — каменное дно.

 

 

Налево-направо

 

Милета — Мнеме — строфы, скрепы, рифмы,

Рефлексии и маленькие драмы —

И вот уже перед глазами мифы

Закутаны в анапесты и ямбы,

И сновиденья, вымокшие в шаре

Заката, расползаются в полнеба:

Пойдёшь налево — в сумрачной Валгалле

Увидишь пьющих из сосудов гнева,

Страданий и — стучащей в сердце — мести:

Эйнхерии ещё живут в Валгалле…

Пойдёшь направо — грустные оркестры

Ключом скрипичным открывают дали

И машет ручкой Бабушка с косою

(Пишу с заглавной, потрафляю старой),

Текут тела в Элизиум рекою…

Речник Харон старается немало.

Милета в полночь шепчет Мнеме нечто,

Фонарщик носит огненные лампы.

Создателю хотелось бы прилечь, но —

Неспящий Царь залечивает драмы

И ставит многоточия в тетради,

Которую ни в Яндексе, ни в Гугле

И никого не остаётся в кадре

Текучих строф, лишь тлеющие угли

Морфем, дефисов и деепричастий

И междометий лёгкие осколки,

Кифары свет, в котором зелье страсти…

…На старых рифмах свежие наколки.

 

 

***

 

Милета — человеку: «Вот и мы дожили до зимы, зима в порядке:

Базирует за церковью холмы, решает Пифагоровы загадки

И прячет жизнь в квартиры, как в чехлы. Ты спутал тень и Смерть в субботу утром? —

Ну ты отжёг в пределах каббалы и выглядел, прости, конкретно мутным.

Метафорами выросли ослы, когда ты разговаривал в постели:

Припоминал то огненные сны, то устрашал, как фирменные звери

В потустороннем. То есть пробуждал тревогу, ту, которая «ну к чёрту»,

Формальным жестом жуткое стирал, переходя к привычному комфорту.

 

Боюсь подкинуть голый камуфлет: нимб над башкой заметен меньше Лимба,

Плетущего в тебе сплошной сюжет, поверишь, — нешутейного калибра.

И вообще, хотела бы сказать, не в плане хрени: облака и музы,

Короче, те, с которыми камлать бывает круто, — закрывают шлюзы.

Ну-ну, я пошутила. Старикан, ещё ты съешь двух-трёх подземных чудищ

И напоследок выплюнешь талант…» Да был ли мальчик? Спросишь и осудишь,

Пока Милета что-то о тебе (по манускрипту — барышня в законе)

Всё бла-бла-бла (судьба судьбой в судьбе) — опять программный сбой на Геликоне?!

 

 

Neurasthenia (на безлюдной улице)

 

…Всё то, что для Безносой хэппи-энд,

Всё в сильном небе запросто сегодня:

Вот крупный план, вот тучи кинолент

И тусклый свет… Вот соечка Господня

Махнула мне? Придумал для себя

Я жизнь во тьме. Последним идиотом

Я там, где одинокая судьба,

Где фатум-рок глумится старым жмотом.

…Ты жив, мудак, и видишь столько, что́ —

Всё ближе Стикс и Лета с каждым вздохом…

Поправь кашне и запахни пальто,

Приметь фонарь и — продвигайся с Богом.

 

 

 

1 Марен Маре (1656–1728), французский композитор и музыкант.

2 Иероним Босх.

 

Версия для печати