Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2018, 5

ПАМЯТИ Н. А. ПОЛОЗКОВОЙ. Валентин ЛУКЬЯНИН. Вечная память? Нет, вечная жизнь. Игорь ЗОЛОТУССКИЙ. Как ангел поддержки. Евгений ЗАШИХИН. «Полозкова Андреевна Нина...» Леонид БЫКОВ. И мои университеты

 

 

В феврале пришла грустная весть из Тюмени: на 96-м году скончалась Нина Андреевна Полозкова, двадцать лет с момента основания «Урала» возглавлявшая отдел критики журнала. Почти все мы, нынешние сотрудники редакции, успели так или иначе пообщаться с Ниной Андреевной, но все мы разминулись с ней во времени в кабинетах нашей общей редакции. Сегодня мы попросили вспомнить Н.А Полозкову тех, кто с ней работал, кто брал у нее уроки мастерства, кто сохранил долгую живую память о ней.

 

 

Вечная память? Нет, вечная жизнь

 

Ритуальная фраза про «вечную память», как и прочие ритуальные жесты, не имеет реального смысла. Память — чья? Наша? Так она и умрет вместе с нами. Зарубка в надмировом разуме? Но если он на самом деле существует, то в нем и без наших заклинаний содержится все, что было, что есть и что будет.

Не верю в вечную память, но верю в вечную жизнь. Однако не там, где райские кущи и сомнительная радость «вечного блаженства», и даже не в материальном воплощении («в пароходы, строчки и другие долгие дела»), а в нашей повседневности и в нашем мироощущении, в наших мыслях и поступках; в нас самих. Это суждение можно отнести к любому человеку — к каждому из нас; но применительно к Нине Андреевне Полозковой, с ее неповторимым даром общения и щедростью ее души, оно кажется мне особенно наглядным.

Перечитал сейчас ее давнюю, написанную еще к 25-летию «Урала» статью «Мне просто повезло!» (Урал. 1983, № 1). Кстати, почему такое название — да еще в кавычках? Оказывается, так назывался один из рассказов П.В. Макшанихина, и в эту готовую словесную форму так легко поместились ее собственные впечатления о времени, когда история журнала только начиналась. Она взглянула на давние события отчасти глазами своего бывшего коллеги.

Н.А. Полозкова заведовала отделом критики, состоявшим из нее одной, а Павел Васильевич работал в соседней комнатушке, за фанерной перегородкой. И когда возле Нины Андреевны завязывался интересный разговор (а это случалось часто, потому что с самого начала «отдел» рождался как своего рода дискуссионный клуб), Макшанихин приходил и подключался к спору. В этих спорах рождалась не истина, а искатели истины: молодые аспиранты и доценты, которых Нина Андреевна привечала, отвлекая от кафедральной прозы, заражались от нее и друг от друга азартом обсуждения актуальной литературы в контексте всеобщего разговора о главном, научались читать и воспринимать прочитанное иначе, чем прежде, и мало-помалу преображались в критиков с публицистическим уклоном. Не предполагаю, а свидетельствую: я там тоже бывал. Каждый, кто варился в том интеллектуальном тигле, впитывал в себя, не отдавая себе в том отчета, «ингредиенты» от всех, кто «вкладывался» в спор. Каждый в какой-то мере становился частицей «я» всех остальных. В том и состоит, по-моему, тайна вечной жизни.

Хотя какая это тайна? Всё на виду: мы ведь не рождаемся людьми, а становимся таковыми по мере того, как аккумулируем в себе, впитываем из среды — социальной, но и предметной тоже, из всего «очеловеченного» мира, в который с момента рождения погружены, — впитываем, повторяю, субстанцию человеческого: знания и навыки, опыт жить по-человечески. Это нематериальная субстанция, и от продолжительности нашего физического существования она не зависит. Она зародилась в непроглядной бездне прошлого и течет в непостижимое будущее, обогащаясь от поколения к поколению (да что-то и утрачивая), не принадлежа никому и принадлежа всем. Каждый из нас приобщается к этому потоку на короткое (по сравнению с вечностью) время, отпущенное нам природой и судьбой. Сам же этот поток вечен и бесконечен.

С младенческой поры все мы непрерывно о чем-то узнаем, чему-то учимся, а главное — живем среди людей и от каждого, с кем сведет судьба, что-то заимствуем: взгляды, поступки, интересы, оценки, даже интонации, даже удачные выражения и меткие словечки. Порой не прямо, а с обратным знаком, вопреки — затем и споры. Получаем, если сказать понятней, уроки жизни по-человечески. И чем прочнее наша душевная связь с тем или иным человеком, тем более действенные эти уроки: больше его человеческой сути «переливается» в нас, становится неотделимой частью нашего «я». Таков главный закон жизни человека среди людей — жизни вечной, не от рождения начинающейся и не завершающейся смертью.

По этому закону, Нина Андреевна много человеческого переняла от коллег, вместе с которыми создавала журнал «Урал», и от авторов, чьими публикациями утверждалась и прирастала репутация молодого издания. Когда она вспоминает в своей мемуарной статье о том времени, то где-то там, в основе ее отношения к людям и событиям, ощущаются нюансы и мотивы, восходящие к тем, с кем она работала и дружила в те годы, чья человеческая суть впитывалась ею и переплавлялись в «вещество» ее души. О.И. Маркова, Н.А. Куштум, О.Ф. Коряков, Галина Ивановна Будрина («секретарь-машинистка, первая читательница и наш верный товарищ»), а также Б.А. Ручьев, В.П. Астафьев заговорили ее голосом. А от добрейшего и парадоксально мыслящего П.В. Макшанихина переняла она словесную формулу, которая в точности соответствовала тональности ее воспоминаний.

Почти никого из них уже не было в живых, когда она писала ту статью (кроме, кажется, В.П. Астафьева, а теперь давно уже нет и Виктора Петровича), но они продолжали жить не только в ее памяти, но как бы и в ней самой. Судьба подарила Нине Андреевне долгую жизнь, но на 96 году она ушла, и память ее угасла. Однако не прервалась линия вечной жизни: субстанция человеческого, аккумулированная в ее душе, «перетекла» во множество других людей, с которыми она общалась и для которых это общение обернулось непреднамеренными, но неизгладимыми уроками жизни.

Тут, я думаю, лучше мне сказать не «вообще», а конкретно о себе.

В далеком 1964 году были напечатаны мои самые первые журнальные статьи, но — так получилось, что не на Урале, а в Москве и Новосибирске. Нина Андреевна сама меня разыскала: как же так? И следующая моя статья делалась по ее инициативе и под ее редакторским присмотром — уже для «Урала». В той работе я стал понимать, какая это удача — найти своего редактора. И много лет работал только с Полозковой, печатался только в «Урале». По сей день недоумеваю, как это иные авторы воспринимают работу с редактором как посягательство на их творческую свободу, — значит, им не посчастливилось встретить настоящего редактора. И еще один важный урок я воспринял тогда от Нины Андреевны: не только автор должен искать редактора, редактор автора — тоже. Они оба равно ответственны перед временем и литературой.

Уроками на всю жизнь обернулась для меня работа с Ниной Андреевной над конкретными текстами. Я, бывало, искренне удивлялся тому, как безошибочно она распознает те места, которые по какой-то причине давались мне трудно: то ли мысль была недодумана, то ли нужное слово никак не находилось. Но я же грамотный человек, посижу — и вроде концы с концами сведу. Ан нет: какая-то там оставалась внутри напряженность. И когда она мне на эти места указывала, я начинал искать — и находил же! — более приемлемые варианты. А был как-то случай, когда много времени у меня заняла работа над первыми станицами: ну никак не получалось. Но все-таки «доконал». А Нина Андреевна почитала — и предлагает: а может, мол, начало (те самые трудные страницы) снимем? Я посмотрел: а ведь и точно — лучше получается! И по сей день каждый написанный мною текст перечитываю как бы ее глазами, а потом переписываю, кромсаю — и, знаете, получается лучше. Где-то в недавние годы — состояние зрения еще позволяло ей читать — Нина Андреевна похвалила какую-то мою статью за легкость языка; я чувствовал себя как троечник, наконец-то заработавший пятерку.

Упомяну еще один важный урок, полученный в общении с Н.А. Полозковой. Она очень непосредственно и эмоционально воспринимала прочитанные книги, ее живые отклики и оценки всегда были надежными рекомендациями. Многое я прочитал вслед за ней и уж точно прозу В.П. Астафьева и А.П. Ромашова полюбил с ее подачи. Так что в моем даже и нынешнем восприятии уральской литературы вполне ощутимо присутствует «полозковское» начало.

Выходит, физическое существование Нины Андреевны Полозковой прекратилось, но «человеческая субстанция» ее живет — думаю, в очень многих людях, но, в частности, и во мне. Надеюсь, и через меня она «перельется» в души каких-то других людей. И таким образом — пребудет вечно.

Так что не «вечной памяти» попросим, а вечной жизни возрадуемся!

 

Валентин Лукьянин

 

 

Как ангел поддержки…

 

С Ниной Полозковой я познакомился в начале 60-х годов на семинаре критиков. Нас собрали в Москве со всех концов страны: так тогда заботились об извлечении талантов из провинции. Я жил в Хабаровске. Нина Полозкова в Свердловске. Милая, улыбчивая и открытая, она сразу мне понравилась.

Не помню ничего о семинаре. Помню зато тех, с кем там познакомился. По-моему, сразу после отъезда домой мы обменялись с Ниной письмами, а через некоторое время я послал ей статью, которая не была принята московскими журналами. Она тут же её напечатала, и с тех пор я стал автором «Урала». Позже при поддержке Нины мне пришлось печататься в нём не раз.

Тираж тогда у «Урала» был невелик — 20 тысяч экземпляров. Впрочем, по нынешним временам, весьма велик!

На днях я нашёл на полке своей библиотеки журнал «Урал» № 2 за 1967 год и напечатанную в нём свою статью «Человек в романе» о военной прозе Константина Симонова. Симонов был тогда литературный генерал, а в статье были некие крамольные строки о нём. Я писал об «одноплоскостности» его книг. Я писал, что в этих книгах «нет мощных корней в предыстории события», а герои «лишены судьбы и лица. И хотя их много, кажется, что в романах Симонова недостаёт людей».

Естественно, что в Москве этого бы не напечатали. А Нина тут же поставила эту статью в номер.

Мы были молоды, и, хотя наши дарования поощрялись (делал это Союз писателей РСФСР), печатать что-либо, расходящееся с мнением остальной критики, было нелегко. И Нина Полозкова, как ангел поддержки, печатала не только меня, но и многих других.

К сожалению, расстояния, разделявшие нас, не способствовали частым встречам, но мы всё же виделись, в том числе и в Свердловске. Я приехал туда как корреспондент «Литературной газеты» и зашёл в «Урал». Первой, кого я увидел, была Нина Полозкова. Всё такая же молодая и с той же влекущей улыбкой. Мы, конечно, вспомнили былые времена (на дворе стоял 65-й год), и Нина взяла с меня слово прислать что-нибудь для журнала. Это была самая долгая наша встреча, и разговор был откровенный, какой обыкновенно случается среди старых друзей.

Сейчас, вспоминая Нину, я думаю, какие прекрасные люди жили тогда. Сколько было доверия друг к другу и обоюдного желания сделать что-то нужное, бескорыстное, но полезное для всех.

 

Игорь Золотусский

 

 

«Полозкова Андреевна Нина…»

 

Строчка, которую я взял для заглавия, из «датского» стихотворения Леонида Быкова, написанного к 60-летию Н.А. Полозковой в 1982-м, и в памяти моей она навечно застряла не иначе, как по причине той отчаянной — показалось тогда — лихости, с какой автор поменял местами имя и отчество (и у кого!), дабы сохранить размер — трехстопный анапест… А вот других подробностей того майского застолья уже и не вспомню, кроме того что было много сирени — и на столах, и на подоконниках. Ранняя сирень как раз зацветает в начале этого месяца, что было на руку всем поздравляющим — и коллегам по редакции журнала «Урал», и авторскому активу (солидная формулировка тех лет) отдела критики и библиографии, которым Нина Андреевна заведовала.

Путь-дорога в этот самый отдел критики для меня была на удивление прямая. В 1970-м я поступил на филологический факультет Уральского госуниверситета им. А.М. Горького, где куратором нашей группы стал прошлогодний выпускник, молодой преподаватель Леонид Петрович Быков. Он вел практические занятия по советской литературе и был у нас типа тьютора: всегда был готов войти в круг нашего текущего чтения и всячески популяризировал современную отечественную поэзию, которую уже тогда блестяще знал. Студенты же знали, что Л.П. рецензирует едва ли не все местные стихотворные новинки в свердловских газетах, и следили за его публикациями.

На втором курсе, когда мы в начале февраля 1972 года вернулись с каникул, нам объявили, что у 15 отобранных на нашем курсе студентов будет особый спецкурс — по литературной критике. Это был оперативный и мудрый отклик декана А.С. Субботина и заведующего кафедрой советской литературы М.А. Батина на вышедшее в конце января постановление ЦК КПСС «О литературно-художественной критике». И вести этот спецкурс к нам пришел доцент кафедры эстетики и научного атеизма Валентин Петрович Лукьянин, выпускник филфака и автор множества статей в периодике о современном литпроцессе.

Самой собой, у меня уже через год начались первые публикации в «На смену!» и — шутка сказать! — в «Уральском рабочем», а мою рецензию (в «Вечернем Свердловске» за 17 апреля 1973 года) на дебютный сборник асбестовского поэта Алексея Чечулина наш заботливый тьютор Быков отнес в редакцию «Урала» — «показать Полозковой». А вскоре и я был приглашен на Малышева, 24, где размещалось Средне-Уральское книжное издательство и где на четвертом этаже находилась (и по сей день находится) редакция журнала «Урал».

В нашей беседе она подробнейшим образом разобрала мои неточности, предварительно отчеркнутые синим карандашом. «Вот здесь вот не славненько», — звучала в самых жестких местах особая формулировка Нины Андреевны. Однако, когда мы совместно выправили текст в удобочитаемый вид, она вдруг погрустнела и сказала: «Нет, раз это уже было опубликовано в газете, пожалуй, негоже дублировать рецензию в журнале».

И погрустневшему мне было предложено взять с собою на выбор что-нибудь из свежего, чтобы откликнуться. Это были три поэтические книжки: дебютный сборник пермяка Виктора Широкова «Рябиновая ветвь» (моя рецензия на него вышла в мартовском номере «Урала» за 1975 год); коллективный сборник молодых свердловчан «Начало» (рецензия вышла в июльском номере за тот же год); «кассетный» сборник молодых стихотворцев, вышедший в Средне-Уральском книжном издательстве (там я писал критический обзор, текст которого мы с Н.А. обсуждали бессчетное количество раз, но он так и не пошел — впрочем, все листки с полозковскими пометами я заботливо храню до сих пор).

Так и начались наши долгие и, смею верить, приязненные отношения. Мы не только сотрудничали в плане профессиональном, но и много о чем разговаривали. Как-то: мыли кости ее соседям по редакционной территории (Л.Г. Шкавро, Н.Я.Мережников, прибегавший на огонек литкраевед А.Р. Пудваль и др.), переживали за искусственный характер селекции молодых литераторов, который устраивал местные отделения Союза писателей, но на деле сводил всё к своего рода перекрестному опылению молодняка. Говорили также о Максиме Горьком, кандидатскую диссертацию о котором я тогда начал было с подачи А.С. Субботина писать. При этом Н.А. всегда щедро оделяла меня соответствующими публикациями «Урала»: от собственной статьи «Чехов в воспоминаниях Горького» (Урал, 1960, № 1) до репортажа из редакции «Горький и мы» (1968, № 3). Ну и, конечно же, статья «Неисчерпаемая тема» (Урал, 1958, № 4) — из той журнальной книжки, где впервые объявлено, что Н.А. Полозкова — член редколлегии «Урала».

Что-то из этих материалов я порою проглядываю, так они поучительны. Вот, к примеру, из августовской книжки за 1961 год, примечательной тем, что текстовый блок открывается шапкой-объявлением: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!», а также публикацией пяти рассказов Виктора Астафьева под общим заглавием «Новеллы о войне и мире» и статьей (так в содержании журнала — на деле развернутая рецензия) Н. Полозковой «Ветры завтрашнего дня».

Уже уйдя на заслуженный отдых, Нина Андреевна осталась членом парт­ячейки журнала. И ее «выходы» на партийные собрания были для тех, кто тогда работал в коллективе, ярким событием. Она, всегда нарядная, приходила заранее, по обдуманному сценарию обходила кабинеты (не все!) и беседовала о насущном с коллегами (не со всеми!), лишь потом вместе со всеми появляясь в кабинете Ю.А. Горбунова (замредактора в те годы был одновременно секретарем парторганизации), где и проходили собрания. И умела слышать рабочий ритм редакционной жизни — впрочем, это всегда был ее ритм.

 

Евгений Зашихин

 

 

И мои университеты

 

 

Время моего студенчества было, не в пример нынешнему, литературным. В УрГУ, где я учился, на филфаке был Литературный клуб, была на полкоридора стенгазета «Орбита», был кружок критиков и рецензентов. Так что потенциальным зоилам было где себя испытать. Читавший мои опусы Александр Сергеевич Субботин однажды привел меня в редакцию «Урала», где сам не один уже год печатался. И журнал стал для меня вторым университетом.

Его публикации, его редакторы, его авторы. Критика в «Урале» не была — по крайней мере, на моей памяти — провинциальной. И не только потому, что здесь печатались Лев Аннинский или Игорь Золотусский. Ведь и работы тех, кого я видел чуть ли не ежедневно, — В. Лукьянина, А. Субботина, Н. Лейдермана, а позднее и Е. Зашихина, В. Курицына, М. Липовецкого, — тоже неизменно держали высокую планку. Каждый, естественно, пишет, как умеет, но разве не важно, у кого ты печатаешься, кто тебя просит написать и кому ты несешь получившиеся вроде бы странички?

И здесь я — как, вероятно, почти все из названных — обращаю слова благодарности Нине Андреевне Полозковой. Она никогда не убеждала меня в том, что литературная критика не потому вот так зовется, что обращена к словесности, а потому, что сама представляет собой литературу, но аккуратные пометы на приносимых мной в «Урал» материалах склоняли именно к такому пониманию. Ведь если рецензент призывает стихотворца или прозаика отвечать за каждое в публикации слово, то и собственные абзацы он вынужден поверять этим императивом.

Первую для журнала рецензию я переписывал трижды. Зато теперь в моих критических публикациях никто и ничто не «является». И «чеховское» от Нины Андреевны наставление не забываю: начальная фраза должна быть притягательной. Помню и ее пожелание, чтобы в рецензии был внутренний сюжет. И, конечно, памятна ее деликатность. Рукопись едва ли не первой моей статьи читал кто-то из журнальных начальников и в комментариях на полях не постеснялся в выражениях. Так прежде, чем вернуть мне текст на доработку, Нина Андреевна все эти энергичные пассажи старательно удалила резинкой.

Дорого и ее внимание к тому, что у меня печаталось, и после того, как она перестала работать в редакции. А когда она решила вернуться в родную Тюмень, накануне отъезда пригласила меня к себе — и кой-какие книжечки из ее библиотеки перекочевали в мою. Теперь они поддерживают память о дорогом мне человеке.

 

Леонид Быков

 

Версия для печати