Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2018, 5

На родине времени

Стихи

Борис Кутенков — родился и живёт в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Автор трёх стихотворных сборников. Стихи публиковались  в журналах «Интерпоэзия», «Волга», «Урал», «Homo Legens», «Юность», «Новая Юность» и др.; статьи —  в журналах«Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Вопросы литературы» и др. Ведущий рубрики «Книжная полка» в журнале «Homo Legens». Колумнист портала «Год Литературы».

 

 

 

***

 

Саше Герасимовой

 

кипра не будет а будут шоссе и вокзал

втянута в плечи его голова грозовая

он не иллюзия он это сразу сказал

вот и читает по паузам речь узнавая

беженка-песня не веря оленьим глазам

 

кипра не будет а тридцать минут под дождём

вот он читает придворно и школьно и глухо

то что с фейсбука впечаталось в мире твоём

то что без грима дрожит под неверящей лупой

вещным до жути и мы это девочка пьём

 

пьём запрокинув лицо непрекрасным дневным

птичий клокочет апрель в нерешительном горле

девочка здравствуй я камень и вечность под ним

хрупкой ладонью не трогай но тщишься упорно

ношу поднять нечужую сквозь пепел и грим

 

тянешь —  и вытянешь к свету невольно

лишь отошедший —  судим

 

девочка бейся

 

тайну под толщей его мезозойной

лепет недетский конвойный

кто ещё видел таким

 

 

 

***

 

Так лайков не ждут, —  только лайка, и вот —

внезапный, сверчковый, земной,

ночной пикировкой спускается, гнёт

пространство в ошибку длиной;

сбивает гримасу —  и в свете конца

лицо предстаёт без прикрас;

на родине времени, пыли, свинца, —

там ты забываешь о нас,

там бог забывающий длящихся миль

уходит, взметая прозрачную пыль,

на родину нежности —  лёгшим листом,

куда всё вернётся потом, —

где всё до тебя —  и забвения нет:

трепещет в руках остановленный свет,

и бабушка реже о смерти, о сне, —

и гулкое бьётся во мне.

 

 

***

 

Тишина приходит —  речной и вечной

ивовою дудочкой напрямик:

так в лице уснувшего безупречном —

дивный свет упрёка на краткий миг

пробегает —  ужасом дна бликуя,

мимо, по цикадным его чертам, —

и молочной рана звенит рекою,

и ночным путём —  незаживший шрам.

Перейти, качнувшись, по шпалам голым

«не о том», бездонное, как вода, —

с побелевшим —  в небо —  лицом-глаголом,

и тебя —  на той стороне стыда —

встретить —  отпуская, покуда видно

в прорывные бреши Твоих небес, —

время, рассечённое пуповиной

на тебя и простое «без»;

чтобы —  в беззащитном, зелёно-синем

позывные непереплытых «нет»

различить —  и будущему с усильем

свет простить, отражённый свет.

 

 

***

 

Свет в окне вагонном —  но Бога нет,

сон на верхней полке —  но рядом звон:

чья-то речь —  осколок, фейсбук, буфет,

прямота, которой лежишь, спрямлён;

чуть стемнеет —  видно во все концы:

вот —  река Запястье, следом —  река Янцзы,

дом, нависший теменью за углом,

лёгкий блик в молчанье незолотом.

Здесь —  уснули двое, и каждый прав;

там —  на гроб похожий, сдвигают шкаф,

в тишине —  рука и во тьме —  рука:

я предам условности языка —

за окно, в котором —  вокзал, судьба,

за стрелу, что в ладонях лежит, слаба, —

возвращаясь, ручная, вдоль долгих стен,

не простит измен, не простит измен.

 

 

***

 

предсмертному хочется: женщины Господа пить

Николай Васильев

 

так во тьму проливающий воду идёт забывая

и в затылок ему то ли свет то ли пройденный путь

то ли мать по колено в нигде и её колея непрямая

то ли снится семнадцатый в беге в работе по грудь

 

так во тьму обгоняющий Бога идёт ускоряясь

и в непрочных руках обронивших ночной люминал

то ли рилькевский миг тишины под двумя фонарями

то ли мейловский шум и в аврале его имена

 

просыпается мир ударяя немеркнущей сценой

просыпается город и профиль его черепной

средь огромной страны где из двух уголков —  довоенный

и военный —  пустует один и сдаётся другой

 

наши тени фейсбучные нас не оставят в покое

но покуда меж них малозвучна твоя тишина

ты предсмертен в ночи на сердечное время укола

возрождённому хочется:

действия

Господа

сна

 

 

***

 

сыграем со мной в спасенье

там город затоплен мой

он бедный простудный трудный как всё земное

 

и я не могу не могу не умею спасти

я только работа с шести до шести

и божья дудка во всё остальное

 

сыграем со мной в рожденье

ты сын нерождённый мой

меня от рожденья укрывший войны и зноя

 

я буду шатаясь пьяна

ты —  работе ни сна

с тобой не воюя

я мать я глухая стена

я замкнутый слух и обитель покоя

давай поиграем в полдень

прожаренный детский людской

там путник незрелый срывает малину домой

там слышится пенье нестройное хоровое

 

я имя губное на лике его

просвет иллюзорный на теле его

 

и взрывчато рот разеваю

и вновь не спасу никого

 

иди драгоценным путём

 

не сворачивая

не ноя

 

 

***

 

когда оставит глядящий сверху,

молчащий рядом свернёт в кусты,

когда взвенят корректурой, сверкой,

дозором —  памятны ли, пусты

бессмертья сети —  мы станем смертью,

редчайшей правкой до темноты.

 

ты будешь речью в пределе зрячем,

всем обращённой и никому,

я буду бденьем, водой горячей,

хлопчатым бытом в чужом дому,

где побеждать —  над плитой маячить:

темно и празднично, как тюрьму.

 

слепыш, застенным ведомый, —  падай,

плети, пифиец, уральский миф,

и, прорываясь сквозь свет в заплатах, —

молчи, поющий, покуда жив, —

ночной, стрекочущей, простоватой,

из расставаний тебя слепив.

 

тогда подуем над сном, закрытым

предельной крышкой, идя во тьму,

и называть тебя братом, бытом,

чуть устаканенным «почему»,

разбитым сном, золотым корытом, —

да будет песенно моему

 

не-у-ны-ва-ю-ще-му

 

и светлый воздух грохочет рядом:

  вот видишь облаком бытом братом

застенным зреньем

бесстрашным взглядом

 

иди к нему

 

 

***

 

Памяти Кирилла Владимировича Ковальджи

 

нам чудо потери блаженно шептать на руинах

учитель

плачевность

бормочущий голос на «че»

сданы колыбели

вина прорастает в невинных

и бог разобщенья устав от цепей пуповинных

на старческом дремлет плече

 

сложнеющих слов не принявший

(туда и дорога)

причастный не тайне но твёрдости

(выбелен путь)

в иллюзии сна и покоя стоит одиноко

а вскормленный ужасом звёздным хлебнёт из потока

швыряет и рулит

и снова живёт как-нибудь

 

несомый по вспененным волнам ночным и гудящим

где эндшпиль созвучный не времени но временам

в шашлычное прошлое бдит

лишь лучом в настоящем

а пенистых слов не отдать

не отдашь

не отдам

 

 

пройденное

 

I

 

…и явь двоится —  вот выбывший мир,

вот он же —  но светел и полон дел,

не знающ —  памир, золочёный кумир,

непройденный грозораздел;

 

сквозь ветки ломясь в густо-розовый свет,

душа напоролась на «нет»,

очкасто живёт, отряхнулась, —  вот бред,

орешнику лучший привет.

 

II

 

душа очнулась, гул в голове;

кровавый тянется по траве,

грозой убита, сама не ве- —

я щорс-убийца, нас нынче две:

 

изменяю времени под водой,

и мне нету дела до прочих дел, —

я корректор, не видящий запятой,

я журнал, не ответивший на и-мейл,

сам себе глубина в колыбель-стране,

сам себе и жертва и самострел, —

всё, чего ты сильно желал во мне,

всё, чего во мне не хотел;

 

сам простор подлёдный —  и точка дна,

громкий смех под настом —  и тишина;

 

прочь старик уходит с мудацким ловом

и старуха с капризом её болящим;

ты двоилась, рыбка, мечтала клоном, —

вот и стала прошлым и настоящим.

 

III

 

убийца с убитым лежат, никого не виня, —

и я поняла, кто на свете наивней меня:

он рухнувший свет, предстоящий себе самому,

трамвай на обложке, ночные посты в инстаграме;

расколется небо —  а он не задаст «почему»,

лишь «бонус поэта» и явь поменяет местами.

тот город живёт, отдаливший кулак грозовой, —

ни звука, ни знака, —  и я поняла, что со мной;

зачем прокатилась молва, для чего голова

в повязке, трава устилается алым и белым;

а всё, что не голос постфактум, —  слова и слова,

что эти, что те —  перед самым последним пределом.

 

взрывается мир, пуповинная взрезана нить, —

и я никогда не смогу ничего изменить:

ни фактом, ни жестом, ни криком, —

но в комнате съёмной две двери —  и вера внутри,

и Ты сквозь меня говори, — 

единственно верный постскриптум

 

 

 

***

 

Ольге Балла

 

I

 

лето кругом но заказчицы крики слышны

клейкий апрель но запретен освенцим весны

долгая память о долге звенящая травма

спицы в руках озарённых ревущий хайвей

так недоволен усталый работой своей

в шахматных клетках истаяв средь главных и равных

 

светом своим сотворённым

работой ума

так недоволен — как пористым камнем тюрьма

искорка-эврика — пламенем слова и дела

пылью цитатною — вьющийся шершень медов

о собирая плоды заповедных трудофф

тыла такого ли пыльного ты ли хотела

совьего круга сменившего шар голубой

в этом раю понимают что делать с собой

пыльные думы листают и книги лелеют

не разгибая и не раскрывая небес

взрывчато деревце

(зёрна огонь гудермес)

шаг до побега

(но сердце победно левее)

 

топчет опомнись ведь есть же пути напрямик

книг ломовые хребтины

бытийный дневник

зренье слепца и нетрудная ночь трудовая

многих желая в кровинках натруженных рук

постит и постит

в Твой неблагодарный фейсбук

главного не выдавая

 

II

 

на птичьем ли человечьем ночном

гудит достопамятный сад

туда не надо там днём с огнём

давай туда там будешь мне брат

 

и что нам запретным ещё желать

усталый мим предвоенный гном

пойдём со мной там будешь мне мать

туда не надо там днём с огнём

 

и главного не сыскать

 

сам буду себе гудермесский лес

сожженья ждущие стопки книг

берущий и бьющий их дар небес

 

будь жрущее пламя а я дневник

за гранью запрета один буёк

за тысячным текстом бодрит усталость

все правки отмечены жёлтым

и не страшны

 

и что нам редактор ещё осталось

и что нам осталось

что нам осталось

 

кроме вины

 

Версия для печати