Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2018, 1

Затишье над бездной...

Стихи

 

Алексей Порвин (1982) — родился в Ленинграде. Автор книг «Темнота бела», «Стихотворения», «Солнце подробного ребра», «Поэма обращения. Поэма определения» (2017), а также «Live By Fire» (в переводе на английский язык). Публиковался в журналах «Нева», «Волга», «Дружба народов», «Новая Юность», «Воздух». Стихи переводились на английский, немецкий, французский, итальянский, финский языки. Лауреат премии «Дебют» в номинации «Поэзия» (2012). Живет в Санкт-Петербурге.

 

 

***

 

Извлечь из поля пригнувшийся пыл

(округа окажется дрожью в гнёздах) —

пусть ливень, придавивший темноту,

словесную тронет сушу.

 

Страшнейший змей обмеления плыл,

песчаной блестел чешуёй о звёздах:

недвижен день, разжавший остроту́,

в бесчинство глядит, как в душу.

 

Случайным камнем рыбёшку спугнуть:

прибрежных шагов назревала слава,

плодом упала, пнутая тобой,

круги разошлись былого.

 

В речной косе поворочалась муть,

как пища живая внутри удава;

песок вспорите хлёсткой беготнёй,

мальки, приравнявшись к слову.

 

 

***

 

Пар прямые забудет

дни: несильно заботит

кратчайший посильный путь

того, кто взлетел пропеть.

 

В слое нача́ла — мошкара шуршала,

золой отчищая до утра покровы:

«принесёте зольного мало

по щедро́те сильного слова…»

Кто там выйдет, чтоб снова

в жизнь войти мотыльковым,

над жестом, чьё имя гром,

над самым его огнём —

 

душу подержит дождевой прибыток,

просушит, чтоб тверже по кривой парило

от земли словесных попыток:

отзоли все весны и силы.

 

 

***

 

Ждали затишье над бездной,

да ритмичен отзвук-тварь:

мочалкой некто шуршит железной,

с посуды сдирает гарь.

 

В чувстве найти бы: как сладить

с перешедшей к нам зарёй,

при ней невидно, чего мы ради

остались душой сырой.

 

Снимешь с поверхности со́лью

что угодно, а слезы́

едва ли хватит отчистить волю:

вот время забыть азы.

 

Тело становится внятным

руководством к темноте,

пока душа привыкает к пятнам

поступков, спешит к звезде.

 

 

***

 

В здешнем лодочном вздохе

душа — не важнее гвоздя,

фразы скрепляет в эпохе,

сталью облачной блестя.

 

Волны в резком подвыве

затишье притопят своё,

лишь бы не выдать: красивы

люди, любящие всё?

 

Гвоздик вылез из борта,

блестит: перетрогал, поди,

сотни морей, перетёртых

в пену водного пути.

 

Суша помнит: до боли

легко расцарапать волну,

лишь бы услышать любое

пение как тишину.

 

***

 

«Я люблю сказав напрямик,

новизну в тропе едва ли сыщем» —

стариковской мудростью велик,

голос покажется солощим.

 

(Жаден до пустот небольших,

до видавших время оболочек —

не глядит на сердце, где затих

возглас доро́гой покороче).

 

Боль пройдёт окольной душой

мотылька, кузнечика и слова,

человек нехоженый, постой

в роли попутчика былого.

 

След сожжёт согласную плоть,

наводнив хитин шуршаньем зольным, —

всё равно бесчисленный приплод

в голосе о́блака невольном.

 

 

***

 

Из детских рук выбивал

искряную конфету холод

(петушка сладчайшего,

возвестившего свет).

 

Лучами залит язык,

но забылся во вкусе слёзном:

устремленьем лодочным

предстала душа.

 

Захлопать льдистым крылом

собиралось пред небом — русло,

протрещать победное

прирастанье любви…

 

Весло торчит изо льда,

чтоб река обретала схожесть

с леденцом на палочке,

уроненным в снег.

 

 

***

 

Небом/землёй иссякло навек

желанье: море молчит,

завёрнута щука в холстину,

ме́лок изгиб лотка.

 

Станет веленьем чистый закат,

стряхнувший всякую власть,

волнуйся, душа, — разгулялся

ветер в тебе пока.

 

Небо в чешуйках — вложено зря

в твою материю дня,

пусть бранное слово сорвётся,

к древку не лезет впредь.

 

Флаги изображают волну,

её подспудный объём,

но как на ветру ни вздымайся —

рыба не дышит в ткань.

 

 

***

 

Душа определяла самость

способностью поднять пейзаж

и унести подальше:

— как тяжёл душе карандаш…

 

В былом навек застрявший грифель

темнеет с небом заодно:

как вынуть неподъёмность,

о которой молвить дано?

 

Лишь двое, взятые любовью

светлеть сильнее тишины,

не взяли ни крупицы

из всего, во что влюблены.

 

Рассеивалась тьма, а значит,

растаскивалась по частям

сердцами и словами;

— как всесильно цепкое «сам»…

 

 

***

 

Вобраны корабли затонувшие

не придонной тишиной, а светом:

паря́т, едва отличимы

от всякой земной зари.

 

Выловлен шепоток замерзающий

и прилажен к теплоте причальной,

остаткам плаваний прежних

легко у воды внутри?

 

Зрение, переплытое облаком,

всколыхнулось до глубин словесных,

сквозь муть всплывают обломки:

«душа», «человек», «люблю».

 

Времени попытались рассказывать,

но усилья леденели коркой

на всё смывающих водах

усилья равны нулю.

 

***

 

Спрячься, душа, а лучше

примкни к осенним колосьям:

наводненье в зрении

ищет, чего забрать.

 

В клюве, забывшем имя,

закатный голос так трубчат,

что бегут подобия —

«полость, вбери меня».

 

Губы к губам прижали

остаток дня полевого;

у людей оставленный,

к звёздам не лейся, свет.

 

В поле пшеницы воткнут

вороний крик пустотелый

для откачки золота,

хлынувшего в глаза.

 

 

***

 

Тканью чуткой, на всё похожей,

полдень остался не у дел,

свет, завёрнутый в рогожу,

временем погрубел.

 

Отдых станет одним касаньем,

застящим прочее ничто;

как туман, приникнет к ставням —

помысел или кто?

 

Бродит голос от флага к храму,

в саже размешивая ночь:

дайте хоть какую рану

облаком обволочь.

 

Люди живы — и не в обиде,

просто устали в пелене:

хоть какую боль возьмите,

кутайте наравне.

 

Версия для печати