Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2018, 1

Накопитель нашей музыки

Стихи

 

 

Олег Дозморов — родился в Екатеринбурге, окончил филфак и аспирантуру Уральского государственного университета им. А.М. Горького. Работал журналистом в Екатеринбурге и в Москве. Автор нескольких книг стихотворений. Жил в Уэльсе. В настоящее время живет и работает в Лондоне.

 

 

***

 

Признак хомо сапиенс — головная боль.

Нет чтобы родиться этим вот котом.

Кошки навещают. Сладкая юдоль.

А не забредет никто — с тем, что под хвостом,

тешиться игрою. Ежедневный спорт.

А еще в тарелке свежая жратва.

В ожиданье вечности тупо распростерт,

отвечай зеванием на ее слова.

С философским видом мойся, обормот.

Голубя выслеживай или долго спи.

Презирай двуногого. Ты ведь классный кот.

Не венецианский. Просто лондонский.

 

 

***

 

Как солнце рыжее за горы упадет,

так ляжет тень на эту часть долины

и медленно с той стороны взойдет,

где за рекою паб и магазины,

где на краю ржаного поля склад,

развилка, указатель поворота,

два ворона на проводах сидят,

бесцельно ждут (да кто им даст чего-то),

где небо побледнело, ну так вот,

я выхожу из дома осторожно

высматривать, как эта тень растет.

Не знаю, вам тревожно? Мне — тревожно.

 

 

 

За месяц здесь я не видал луны,

не видел звезд мерцающего сора

(его украли злые колдуны

и спрятали в глубокие озера).

Стереть бы к черту память, как пропал

вот только что последний голос птичий.

Всем спать пора. Ущелье, как рапан,

воспроизводит реку безразлично.

Хоп! Целый мир охватывает тишь,

леса и отраженья спят валетом,

и от окна отбрасывает мышь

(как мысль, когда о чем-то говоришь),

летучую, напуганную светом.

 

 

***

 

С начинкой из сердечной чепухи,

с печальным созерцаньем вместо крика

я здесь пишу российские стихи,

пока вы там мычите безъязыко.

 

А ты-то, полиграфова родня,

где высосал мучительное право

чесать живот и укорять меня,

мол, там ему живется кучеряво?

 

Я впахивал в аду, а ты икал,

косноязычно, косорыло шмякал

эпитеты в строфу, но я плевал

на то, что ты от зависти прошамкал.

 

Ах, маленькие люди, дурачки,

вы думаете, здесь иначе

железная судьба глядит в зрачки

и умирают тут не плача?

 

Вы думаете, здесь сытней жратва

и пьют нектар из золотых стаканов?

Дрочи, завистливая детвора,

а я пошел смотреть на пеликанов.

 

 

***

 

В предбаннике грусти, а после — тоски,

а дальше — смертельной обиды,

штаны и рубашка, трусы и носки

воздвигнуты, как пирамиды.

 

Поскольку обиженный голым сидит

и пальчиком лоб колупает,

пока его мучает гнев, жарит стыд

и лядвия ложь обжигает.

 

 

***

 

Девятнадцатый век, накопитель

нашей музыки, песен в крови,

говорю тебе, бука, любитель,

ну-ка, вялый мотив оживи.

 

Как туман накрывает долину,

и спускается с низеньких гор,

и бросается елям на спину,

и таит что-то в складках, как вор,

 

как холодные капли, стекает

по листве, глухо бьет по земле,

олениху с дитем оглушает:

«Не глупите, готовьтесь к зиме.

 

Скоро, скоро седая наступит,

очень быстро злодейка придет,

всю долину мгновенно остудит,

и никто от зимы не уйдет.

 

Даже этот бумагомаратель,

что стоит под зонтом на холме,

чувств и мыслей чужих подбиратель,

не укроется с ними в тепле.

 

Он надеется, в общем, на чудо,

но зима-то в предгорьях лиха,

сны-мучители, холод — оттуда

в кровеносной системе стиха».

 

***

 

Что там лежало на стуле? Ага,

спички, часы.

Что-то еще вроде бы? Ни фига.

Ладно, не ссы.

 

Благополучного недоизгна-

ния покров.

Светит мобильник, белеет стена.

Стих тебе в рот.

 

***

 

От рождения самого веря

или позже поверив Ему,

отделить человека от зверя —

вот она, сверхзадача уму.

 

Отделить одного, обработать

тонкой музыкой, даже воспеть.

А того неземного урода

опознать бы, в лицо разглядеть.

***

 

Наелся ядовитых ягод,

на тонкой веточке сидит,

внутри него (как полагает

поэт отменный) паразит.

 

Внутри него, я полагаю,

клокочет песня-динамит,

да, ядовитая, такая,

что всех навеки поразит.

 

 

***

 

Л.Б.

 

Вот склеишь ласты в девяносто,

дашь дуба или пнешь ведерко,

еще до тихого погоста

начнется форменная порка.

«Да, старикашка был живучий».

«А мы решили уж — бессмертен».

Но воздадут на всякий случай,

зароют где-нибудь в Сысерти.

 

Блажен, кто умер желторотым,

несчастным, молодым и гордым,

не вызывающим зевоты,

не заслужившим козьей морды,

не утонувшим в местной Лете,

не надоевшим, не забытым,

не поминаемым на свете

одним «Уральским следопытом».

 

 

***

 

Ах да, и на плечах у мертвеца.

А от себя еще могу добавить,

что несколько одутловат с лица,

и жопьи уши хорошо б убавить.

 

Но все-таки какая-то есть власть

и даже спесь, хоть это не в почете.

И все-таки, немного удивясь,

меня прочтете.

 

 

***

 

Что белеет в той зеленой роще?

Снег ли это, лебеди ли это?

Нет, дружок, здесь все намного проще:

майка белая российского поэта.

 

Выскочил из дома, побежал он

под британским дубом да березой.

Не от пуль бежит он и кинжала

и трусит не пьяный, а тверезый.

 

Ни в одном глазу, здоровьем пышет.

Чтит в стихах балладную ухватку.

Мало пишет, чуть побольше слышит,

глаз косит на стройную мулатку.

 

Музыку, что в голову приходит,

он сначала стороной обходит,

а потом поближе к ней подходит,

а потом стишок ей обиходит.

 

Вот и вышла беглая баллада,

и пробежка обернулась словом.

Что ж, баллада, видимо, расплата.

Но над рощей облако заслоном.

 

 

***

 

Краб оркнейский, орешек, дружок-пирожок,

тонкий панцирь, горошком глаза,

ты жевал корешок и попался в мешок,

набежала волна, как слеза.

 

И шотландская северная душа

промолчала, и сжалась клешня,

а потом в кипяток, как морского ежа,

а потом на прилавок плашмя.

 

Нож проворно в руке у Джанис или Джейн

провернулся, и вся дребедень

шлеп в ведро, а из мяса, добавив портвейн,

приготовили пасту — не лень.

 

И обратно ту пасту замазали в чрев,

в легкий панцирь, отскобленный в мел.

Я подумал, что вот, стал ты фарш, а был лев,

хлебом краба заел.

 

 

***

 

Ну, перечел. Вторичным и безликим

все показалось. Вот он, твой удел.

Паскудное желанье быть великим.

Как говорится, этого ль хотел?

 

Хотел на внесезонной распродаже

не сотню стоить, а сто пятьдесят?

Хотел чужое сердце будоражить

(да где оно?). Не строчки ж в новостях.

 

***

 

Я не знаю, кто это. Вампир?

Насосался нефти, страха, крови,

насиделся на кровавом троне,

а теперь наделали в нем дыр.

 

Тело, в бок прострелено, лежит,

не орет, не жрет, не говорит,

не транслирует змеиность, похоть.

Этот глаз открыт, другой — заплыл,

торс зачем-то кто-то заголил.

Говорят, что гаду было плохо.

 

Младший, но способный ученик

(говорят, во многое проник,

руку жал, дружил со всей оравой)

маленького, с лысиной картавой,

сухорукого, с братвой кровавой,

упыря из гоголевских книг.

 

Я ходил в тот вечер по музею,

Каналетто, Сислея смотрел.

А теперь на этот труп глазею.

Говорят, что это был расстрел.

 

Выключаю глупый телевизор.

Много пролил крови имярек.

Вот он умер и лежит, как высер,

а ведь это тоже человек.

 

Если Божий дух летит в пространстве,

если мы не просто вещество

(хоть гнием в чудовищном засранстве),

если мы подобие Его,

 

неужели и на том есть тайна?

Есть на этом высшего печать?

И душа — безумна иль случайна?

Я не знаю, как это сказать…

 

Не слеза, конечно, показалось.

Что-то там блестело из-под век.

Ничего, ни буквы не осталось.

Плохо мне — я тоже человек.

 

 

 

Версия для печати