Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2017, 9

Если в родную реку...

Стихи

 

 

Андрей Грицман (1947) — поэт, эссеист, переводчик. Родился в Москве, окончил Первый медицинский институт им. И.М. Сеченова. С 1981 года живёт в США, работает врачом. Пишет по-русски и по-английски. Публикуется в литературных изданиях России и зарубежья на русском языке. Стихи и эссеистика по-английски публикуется в американской, британской, ирландской периодике. Издатель и главный редактор международного журнала «Интерпоэзия» (Нью-Йорк). Член Российского и Американского ПЕН-клубов. Основатель международного клуба поэзии в Нью-Йорке.

 

 

***

 

Когда ты просыпаешься с утра

в тени чужих хмуро нависших гор

проходят тени дорогих утрат,

не клеится с собою разговор.

 

И утренний зеленый алкоголь

роняет душу в зазеркальный мир.

Там за одним столом мы глушим боль

из мерзлого графина. Мы одни.

 

Поэтому нам вместе так легко.

И никому того не объяснить,

что вместе мы уходим далеко,

чтоб пару дней хотя бы там пожить.

 

Отечества прогорклый дальний дым.

Сегодняшний дежурный винегрет.

Но в тех местах прохожим входа нет,

где озеро отвесное и мы.

 

 

***

 

сегодня пока от тебя ничего

и жизнь утекает в воронку

гдядишь на надежду через плечо

пока сам себе посторонний

 

пока не мелькнет на просторах чужих

судьба в магазин с провиантом

в общественном месте бессмысленный смех

и я исчезаю агентом

той тайной любимой родной мне земли

где встретились мы и остались

где вместе уходим в чужие холмы

в родной нашей тайной печали.

 

 

***

 

Оказавшись в одном купе,

мы возьмем вторую бутылку.

Свет за окнами потемнел.

Дождь прошел, умирая, мелкий.

 

Нам в последний раз хорошо,

и чиста напоследок водка.

Кто-то тихо в тамбур прошел.

Ты пойми — этот случай редкий:

 

мы останемся в этом купе.

Не нужна нам теперь пересадка.

Берендеев лес пролетел.

Я гляжу на тебя без остатка.

 

Так мы рядом с тобой сидим

успокоясь, вот чай разносят.

Я теперь не один, один.

Ты глядишь на крутую насыпь.

 

 

***

 

Никто не убрал тоску.

Мы проросли друг в друга

поступью по песку,

птица — твоя подруга.

 

Выдохом не избыть

воздуха над заливом.

Пусть успокоит быт,

но подступает слева

 

спазм, невозможность вдаль,

под руку, рука в руку.

Так не утихнет боль,

если в родную реку.

 

***

 

Догонял на пути улетевший дым,

горизонт по ходу дела искал.

А потом осознал, что совсем один.

Никто не помог, догадался сам.

 

И тогда пошел не в разнос, в себя.

Сам себе очки протирал-втирал.

Это кто? А кто ж еще — это я!

Это наша с тобой на прорыв игра.

В перископ души увидал луну.

Но д.р., рост, цвет глаз, ПМЖ—

не забудешь, когда ты бредешь по дну

в ту страну, где живут еще и уже.

 

 

***

 

Я как будто знаю ее —

трепет узнавания и т.п.,

Сердце вроде опять за свое.

Пора остановиться на самом себе.

Проверить ящики, провода, карманы,

заглянуть к себе в душу в поисках дома.

Покинуть хаос, выйти на ветер рано,

дойти до реки к причалу парома.

Увидеть ее со спины, куда-то —

издалека в пограничном, тающем свете,—

к фантому моста на фоне Канады.

Позади тлеют все те же беды.

Надеюсь, дойдет до начала, до пада

града, звезд, снега, до лета.

Мне не догнать. Да и не надо.

Бреду один на источник света.

 

 

***

 

Пройтись. Купить котам паштет

и облачко тоски развеять,

в уже очнувшейся листве

Москву весеннюю заметить.

 

И, до угла дойдя, забыть,

зачем я вышел в это утро.

Порой спасает просто быт

и замолкает Заратустра.

 

Купить повыше, на углу,

лукошко ягод, дольки дыни.

На час не вороша золу

и не массируя гордыни.

 

За супом полверсты пройти,

чтоб подсознание заснуло

и осветило два пути

пешком в Безбожный переулок.

 

Помедлить в парке у реки

до возвращения в пенаты,

туда, где ждут меня коты.

Они ни в чем не виноваты.

 

Но там, с собой наедине,

в просветах поднебесных окон,

душа моя горит в огне

и стих роняет ненароком.



Над миром

 

Который год над городом висит промокший войлок.

За горизонтом безнадёжно сушат порох.

Молчит Аврора. Медленный Гудзон

трепещет. Газолиновые волны

щемящей дымкой улетают вдаль:

 

к Неве, Ньюфаундленду, за Полярный круг,

где шапкой термоядерного взрыва

сияние небес висит невыносимо.

Новая Земля: мишень Хрущёва —

непостижима в водородной гари.

А с Ноева ковчега смотрят твари,

как экскурсанты с борта корабля.

 

Конец столетья. Ликованье душ:

вольноотпущенниц решением ОВИРА.

Зелёный мягкий пропуск на три мира,

где гражданин и всуе обиватель груш

свободен в выборе истории и сыра.

 

Открытый мир нас ждёт, разинув пасть,

и мы готовы сладостно упасть

в глухую ностальгию невозврата,

к любым воротам, где нас больше нет.

Дана одна лишь жизнь,

в чём мы не виноваты.

 

Я — в аэропорту у дикого плаката

«AIR INDIA» с гагаринской улыбкой,

с тобой невстречи жду в конце эпохи зыбкой,

невстречи жду с тобой,

печален, счастлив, нем.

 

 

Версия для печати