Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2017, 6

Приключения «чебурашки»

Повесть

 

Борис Ветров (Витковский) — родился в 1968 году в Чите. Работал на заводе, служил в армии, затем поменял множество профессий —  от актера провинциального театра до старателя на приисках. Последние 20 лет занимается журналистикой. Номинант Национальной литературной премии «Писатель года».  Живет в Чите. В журнале «Урал» печатается впервые.

 

 

Наименование: стеклобутылка,

емк. 0,5 литра, модель Хо-КП-500.

Цвет стекла: темно-зеленый.

Изготовлена стеклозаводом

г. Гусь-Хрустальный,

Владимирская область,

март 1984 года.

В народе такая бутылка

называлась «чебурашкой».

 

 

Товарный вагон звенел на рельсовых стыках. Пустые бутылки везли в Читу, на пивобезалкогольный комбинат. Был светло-серый день. Пахло оттаявшей землей и тепловозным дымом. Тихо было в Сибири. Состав двигался мимо поселков с черными избами, полустанков с каменными будочками билетных касс и бетонными платформами. До Читы оставалось 133 километра. На переезде мужик в солдатском бушлате и вязаной шапочке-петушке оглянулся на поезд, начал было считать вагоны, да сбился и пошел дальше. А там и Чита.

Ящики перетаскивали в кузов грузовика. Грузчики недовольно швыряли их друг другу, несмотря на хрупкость груза. Работа эта была неприбыльной. А на шестом пути уже ждали узбеки с вагоном яблок. Десять бутылок забрал в холщовую сумку Степаныч. В ней он приносил из дома обеды — стеклянные запотевшие банки с картошкой, котлетами или макаронами с фаршем.

— Степаныч, на кой тебе эта тара? Все равно ведь не сдашь!

— Места знать надо, — не торопясь, ответил Степаныч. Он уже приплюсовал к стоимости бутылок имевшийся у него свободный гривенник. Жена выдавала Степанычу деньги только на проезд и даже папиросы покупала сама — он сильно пил. Степаныч решил купить «противотанковую» бутыль «Розового крепкого». Так и ушла бутылка за проходную.

Насчет мест Степаныч погорячился — после работы он безрезультатно обошел три гастронома. В первом отдел не работал. Во втором, кроме пива, ничего не было, а бутылки брали только на обмен. В третьем висело стандартное объявление, небрежно начертанное шариковой ручкой на куске оберточной бумаги: «Посуду не принимаем. Нет тары». Оставался винно-водочный магазин в самом верху улицы Журавлева. Идти было далеко, а что делать? Степаныч хотел выпить после ночной смены и поэтому дошел.

Магазин открывался в 11 часов. Вокруг разбитой пластиковой двери стояла толпа. Сзади она была разреженной, но у дверной ручки плотность достигала максимума, как у ядра кометы.

— Кто крайний, мужики?

— За мной будешь, — прогудел здоровый бич в брезентовой куртке с ромбиком «Мингео» на рукаве. За него цеплялся худой и остроносый, в сером пальто. На драповой спине виднелись отпечатки здоровых подошв.

— Посуду берут? Тара есть, никто не знает?

Толпа молчала. Каждый был погружен в собственные переживания и ощущения. Все переживали головную боль, стук в висках и тошноту. Только беленький старичок сказал чуть погодя, и не Степанычу, а куда-то в сторону:

— Есть вроде тара-то. Вчера пиво давали бутылочное...

Дверь защелкала с обратной стороны. Тетка в вязаной шали на плечах, еще не открыв, заорала:

— А ну, не напирать! Кому сказала! Всем хватит. Когда уж вы ее нажретесь-то?

В ее короткопалые шершавые руки и перекочевали все десять бутылок. Степаныч купил не «Розовое крепкое», а «Белое волжское» и плавленый сырок. Он суетливо ушел в лесок за телецентром и в четыре захода выпил содержимое из горлышка. Покурил на пне, пощурился на мартовское солнышко и потопал к себе.

 

***

 

Этим же днем бутылки прибыли в раздолбанном кузове «ГАЗ-53» на пивзавод.

В моечном цехе было сыро и темновато. Звякала посуда на конвейере, шумела проточная вода, гулко раздавались голоса мойщиц.

— А костюм-то мы пошли покупать в «Молодожены», так там тока черные и были, а он мне говорит: «Мам, да я не хочу черный, мне серый надо, вот как у Вовки Глушкова-то был», — тараторила, выхватывая бутылки с конвейера, тетка с высокой седой прической.

— А чем ему черный-то не угодил?

— Так мода такая сейчас, куда денешься?

— Ой, модный. Сам-то три рубля хоть заработал?

— Так а где же заработает он? С армии парень, понимать надо...

— Балуешь ты его, Клава. И невестка, поди, тоже на все готовое придет?

— Но, невестка-то хорошая... ждала ведь его. Кто сейчас ждет-то особо. А она ждала.

— Деревенская, поди?

— С Приаргунского района. Учится тут в кооперативке.

— О! Так ей замуж-то надо, чтоб в деревню не возвращаться, а ты: жда­ла-а-а-а!!!

— Но, ты скажешь тоже! Ей кооперативную квартиру родители покупают на Текстильщиках, шесть тыщ отдают, вот те и деревня! Ты-то вон свою замуж выдала, а толку? Уж пятый год у тебя ютятся, тоже мне муж, объелся груш.

— Шесть тыщ... Это откуда ж у людей таки деньжищи-то?

— Так а отец-то у нее так в правлении колхоза председателем работает, а мать-то главный бухгалтер. Да быков они сдают на комбинат в Борзе. Вот и считай...

Тетки замолчали. Бутылку погрузили в ящик и уволокли в цех розлива газводы. Сегодня разливали «Буратино». После того как сладкая жидкость была укупорена зубчатой крышечкой, ящик с водой поволок в транспортный цех грузчик в черном халате. Но по пути к продбазовскому «ГАЗу» его тормознул второй, тоже в халате, но темно-синем.

— Это, Юрбан, есть треха?

— А чего?

— Да… — Темно-синий мялся, делал застенчиво-похабные глаза и шарил по карманам. — Я сегодня с Людкой в кино собрался. С той, ну, со столовки, помнишь?

— Чего, приболтал, что ли?

— Но! Сама, главное, сегодня мне говорит — ну, в кино-то пойдем или каво ли?

— Так тебе трояка-то хватит? А вдруг потом к тебе или к ней, купить там чего, жуй-муй...

— Да у меня петух-то есть. Троебас еще, и ништяк. Займешь? С получки как штык, ты меня знаешь!

— Ну, давай после смены. У меня в раздевалке.

— Ништяк, спасибо, — и грузчик убежал.

 

***

 

Бутылку везли в баню. Стояла она возле мощного локомотивного депо. Уголь в нее доставлял допотопный паровоз «овечка». Под его колесами местные пацаны плющили гвозди и делали из них маленькие кинжалы. Окружающее пространство было усыпано угольной крошкой.

В бане было тепло и влажно. Пахло глаженым бельем. Мужчины выходили из моечной красные и неторопливые. Покупали по пять-семь бутылок пива и устраивались на скамьях. В гулкой раздевалке беспрерывно бубнили голоса. Время от времени хлопала входная дверь.

— Во мля… хорошо!

— Рыбки дать? Свояк с Баунтово навез, я ему стакан точил на «Москвич». Вяленая!

— Ох ты, ебеныть, какой лещ! Давно не ел.

— Так, а что, мужики, под пиво-то, может, и это… — кто-то украдкой показал из холщовой клетчатой сумки край горлышка водочной бутылки.

— Ну так… — хозяин леща задвигался и засуетился. Достал из кармана сверток, в котором кроме рыбы были еще вареные яйца и небольшой шматочек сала.

Разливали украдкой. На желтой стене висел плакат: «Спиртные напитки не распивать!»

Пили не торопясь, домой мужиков не тянуло.

— Ух… хороша, курва!

— Но, «Столичная».

— Деньги будут, надо будет взять!

— Да где ты возьмешь-то ее?

— А ты где брал?

— Да в ресторане. Там баба у меня работает.

— Жена?

— Да не, так… ей пустую бутылку тока отдавать надо. Ну, рупь сверху.

— Ух, ни хрена себе, целый рупь. Это ж две пива и почти пачка «Беломора»!

— Но так а чего хотел-то! «Столичная»!

Между тем пиво и водка закончились. Мужики уступили место на скамье другим свежевымытым мужикам. В буфете остался лимонад. За ним повадилась бегать ребятня. Когда за прилавком стояла не злющая татарка Фая, а анемичная, одышливая Тая, лимонад им доставался. Фая же в самом начале рабочего дня вешала табличку: «Пиво-воды только для моющихся». В магазинах детские напитки появлялись редко.

В этот раз бутылку купили два пацана лет по десять. Они выпили ее, сидя на сырых бревнах в тихом проулке за заводским клубом. В чахлом военкоматовском скверике пищали воробьи.

Одни пацан достал из недр коричневой куртки — судя по размеру, перешедшей от старшего брата —  окурок и задымил. Сделав пару затяжек, передал другу.

— Я вчера, такой, у батьки стырил из пачки две штуки «Космоса». Он даже не заметил, прикинь?

— А чего тогда бычок курим? Или сам выкурил?

— Да не, Волоха отобрал. Сегодня утром. Козел.

— Но, козел. Он у меня вчера двадцаток забрал.

Приятели замолчали. Четырнадцатилетний хулиган Волоха регулярно портил им жизнь. И как назло, он сам появился из-за угла. Хотел пройти, да увидел приятелей.

— О, шпана, здорово! — вроде бы приветливо поздоровался он и даже протянул руку — мосластую, с грязными ногтями, но увенчанную у основания большого пальца татуировкой «ЛТВ».

Пацаны недоверчиво поздоровались с районным «шишкарем».

— Мелочи давайте?

— Нету, Волоха, вот только что лимонад купили.

— А где лимонад?

— Выпили…

— А мне оставили? — Волохе нужен был повод.

— Мы откуда знали, что ты придешь.

Волоха взял бутылку. Осмотрел ее, словно впервые увидел. Сейчас он, небрежно размахнувшись, швырнет ее под ноги пацанам, осколки брызнут в стороны, распугивая воробьев, и только уцелевшее донышко будет блестеть на солнце, искрясь свежими сколами.

Но не бросил. Заметил Волоха своих приятелей — Родю и Француза, они деловито шли в гастроном, и по деловитости этой Волоха понял, что день удался. Он оставил бутылку пацанам и двинулся за друзьями, а несостоявшиеся жертвы рванули в другую сторону. Бутылка осталась стоять возле бревен.

 

***

 

Подобрала ее Нина Трофимовна — уборщица из клуба ТРЗ. Оглядела со всех сторон, вытряхнула последние капли лимонада и сунула в дерматиновую коричневую сумку с обмотанными синей изолентой ручками.

Дома у Нины Трофимовны пахло вареным черносливом — у старика опять был запор. Сам он лежал на боку на широкой старой кровати, застеленной зеленым пледом, и смотрел фильм про войну, повторяя через каждую минуту: «Понятно?» или: «Вот так вам, падлы!». Сам он не воевал — стране нужны были грамотные опытные машинисты. Но фильмы про войну любил.

Из второй комнатушки, такой же жаркой и душной, выпорхнула худая девочка лет шести в пуховых носках и с жидкими косичками.

— Ой, это кто к нам пришел? — умилилась Нина Трофимовна, и лицо ее поплыло в ширину. — Внученька моя пришла… ты с ночевкой?

— Ага, — деловито кивнула внучка. — Папка в запое опять!

— Ох уж этот папка, ну, ничего, сейчас мы суп варить будем, деда кормить. Старик, иди, готов твой чернослив. Может, бог даст, просресси наконец-то.

Вечером старики шепотом орали друг на друга на кухне, внучка спала.

— Гнать его надо метлой поганой, — надрывалась Нина Трофимовна, машинально сгибая конфетную бумажку в узкую полоску, была у нее такая привычка. — Ты посмотри, что делает, тварь такая, месяц как человек работает, три месяца пьет. Нет, я завтра пойду, так и скажу — или лечись, мил человек, или вот бог, а вот и порог!

— Но! Так он тебя и послушает. Шандарахнет еще чем-нить по черепушке, и что я один на старости лет делать буду? С него-то, алкаша, что возьмешь? Тут, я думаю, надо, чтобы Лидка заявление какое на него написала. В профком, например. Ты завтра-то лучше с ней поговори.

— А ты бы сам и поговорил, лежишь тоже целый день, как этот, да воздух портишь. Отец все ж таки. Сам бы и сходил.

— Да куда я пойду, ты видишь — колики меня замучили, шагу сделать не могу, ажно пополам сгибает.

— Жрать надо меньше! Нажресси и стонешь, как раненый мерин.

— Это ты что? Намекаешь, что я на твои, что ли, жру? Да я ж всю жизнь горбатился! Это уж сейчас прижало. Я себе на тарелку супа заработал и пенсия-то у меня побольше твоей будет, а то, что ты полы ходишь мыть, так это от жадности своей. Думаешь, что тебя на тот свет с деньгами пустят?

— От дурак-то, да разве я себе? Помру-то, так хоть дочке да внучке что-то да останется. Может, хоть когда добрым словом вспомнят…

— Зять тебя добрым словом вспомнит. Как раз ему на месяц хватит твоих капиталов.

— Тьфу, поперечина старая, ему слово, а он тебе десять…

Старики раздраженно разошлись спать. Нина Трофимовна пошла к внучке, а дед еще долго ворочался на кровати, вздыхал и озабоченно трогал живот.

Через пару дней Нина Трофимовна с сумкой и внучкой пошла сдавать посуду.

Старый магазин «Светофор» был популярен в округе. Орсовское снабжение позволяло выставлять на витрины болгарские компоты и маринады, куриц, а иногда и колбасу. Правда, в этом случае невесть как оповещенное население окрестных кварталов занимало очередь с шести утра. Зная, что давать будут не больше килограмма в руки, почти все тащили с собой детей. Те, что помладше, спали на руках у матерей в темной тишине толпы, старшие устраивали тут же игры или драки и, одергиваемые окриками, понуро возвращались в очередь, чтобы через пару секунд опять улизнуть. Когда наконец с той стороны начинал скрежетать засов, толпа напрягалась, все становились собранными и немного торжественными и, нервно оттесняя друг друга, втискивались в магазин.

Сегодня в «Светофоре» было буднично. На крыльце зеленого дома, обитого вагонкой, спорили мужики.

— Да хрена ли твоя «Яблочная»? На два глотка, и нет ее, и хоть бы хрен! Ерша надо!

— Херша! Ты посчитай сперва, а потом говори. На ерша еще тридцать копеек не хватает!

— Не ссы ты, щас найдем. О, Вадик, — окликнул кого-то апологет ерша, и спор прекратился мгновенно.

Бутылку поставили в ячейку ящика и отволокли его в подсобку. Там было холодно и накурено. Грузчик сел на мешок перловки, скинул верхонки и задумался.

 

***

 

В этой подсобке бутылка прожила два дня, на третий она опять прибыла на пивзавод. И опять гулкий моечный цех.

— Ну, отгуляли?

— Ой, да не говори, слава тебе, Господи!

— Народу-то много было?

— Да все, кого звали, кроме тебя!

— Ну, видишь, как оно вышло-то, все некстати.

— Да не говори.

— Ну, как отгуляли-то?

— А хорошо. Свидетелю тока руку сломали, и все.

— О как!

— Да невесту-то воровали. В другой подъезд утащили, а мой-то с другом побежали отбивать, ну, тому руку дверью и прищемили. Да он тока на второй день и заметил, когда рука опухла. Пиджак не мог одеть.

— Что подарили-то молодым?

— Ну, те родители квартиру купили кооперативную. Да я тебе говорила. А я — холодильник. Сватья-то добрая змея оказалась, все повторяла на свадьбе — ну, молодые на все готовое придут, не то что мы жили. Одни родители квартиру, другие — холодильник. Это она намекала, что мы подарок-то бедный сделали. Так не все же воруют-то, как они.

— Да ты что? Воруют, что ли?

— А ты думаешь, быков-то они на мясо сами выкармливают? Да в общем стаде, колхозном. И корма прут оттуда же.

— От жуки!

— Да уж дадут они моему жизни-то, чувствую…

А потом опять — склад.

— Юрбан, слышь, у тебя брат же вроде в больнице работает?

— Но, санитаром. В дурке, а что?

— Он уколы умеет ставить?

— Ты что! Он психов там охраняет, чтобы не разбежались. А ты что, намотал, что ли, на болт чего?

— Да Людка, прошмандовка…

— Это что, тогда, что ли, когда ты трояк занимал у меня?

— Но. После кино ко мне пошли, ля-ля, тополя… закапало, короче.

— А она что?

— «А что, я думала, что вылечилась». Прошмандовка. Хорошо хоть порошок дала, только вот колоть некому…

— Мне один рассказывал, как определить — больная баба или нет. Надо там внизу рукой надавить ей, если больно будет — точно трипперная.

— Да теперь… дави не дави, короче, не знаю, что делать…

 

***

 

Налитая «Жигулевским» пивом, с пришлепнутой на горлышко этикеткой в виде толстого желто-синего полумесяца, бутылка приехала в гастроном на улице Калинина. Он располагался в бывшей купеческой постройке, в угловом здании. Крашеные желтые стены, традиционный шахматный кафельный пол: желтое с бежевым, в шахматном же порядке банки с «Завтраком туриста» на мраморной стойке за продавцом и пустота на прилавках мясного отдела. Редкие в утренние часы покупатели выбивали чеки в кассе и меняли их в отделах на хлеб, пирамидальные красно-синие пакеты молока и кульки из серой бумаги с крупами, макаронами и развесными конфетами. Продавщица с ярко-зелеными тенями на веках, в крахмальном кокошнике набирала весовой товар алюминиевым совочком и насыпала его в те самые кульки, грохая на другую площадочку весов «Тюмень» толстенькие гирьки. К одиннадцати часам у винного отдела собралось человек тридцать. Почти все — с одинаковым нездоровым блеском в глазах. Некоторые уже давно перешли в разряд хронических алкоголиков, некоторые только начинали движение в этом направлении и оправдывали себя сложными жизненными ситуациями, заключая оправдание в формулу: «Не мы такие, жизнь такая». А некоторые просто попали в кратковременный штопор бытия. Но цель сейчас была у всех одна.

— Слышь, мужики, — традиционно начал, подойдя к двум молодым, студенческого вида парням, пожилой алкоголик. Пляшущие руки он прятал в карманах коричневого плаща, — добавьте двадцать копеек, а? Умру, мля буду…

— Да пошел ты по трапу, — резко отреагировали студенты, они были завсегдатаи подобных торговых точек и знали уже, кто и что тут из себя представляет. Проситель сразу умолк и, не обидевшись, пошел высматривать новых меценатов.

За студентами стояли трое сорокалетних. В отличие от большинства, они не были алкоголиками и даже выпивали редко, но выпал свободный день — отгул за сдачу крови, а поэтому не выпить было нельзя. К ним алкаш — искатель двадцати копеек не подошел — такие могут и в лоб дать.

Мужики солидно, не мелочась, купили две поллитровки и три бутылки пива. В гастрономическом отделе выбрали пару соленых селедок, банку зеленых маринованных томатов и несколько плавленых сырков.

Отдыхать пошли к тому, у кого жена была на работе, — такая компания не терпит соглядатаев и требует спокойной обстановки.

На маленькой чистенькой кухне, на столе, крытом веселенькой клеенкой с земляничными ягодами, расставили принесенное. Хозяин дома добавил к меню еще домашней капусты и посетовал на то, что огурцы уже закончились.

— Мало было в том годе, затопило ж все.

— Ладно, мы, что ли, жрать пришли, давай уже садись…

Звякнули сдвинутые стопки — граненые, на коротких ножках.

— Ну, будем…

— Ох… мать моя в кедах… хорошо…

— Но эта ничего так…

— Капустки?

— Уф…

Молча жевали. Один полез за сигаретами. Но хозяин его остановил: курить на балконе. Тот передумал. Налили по второй. Потекла размеренная беседа знающих и уважающих друг друга людей, уверенных в себе и друг в друге и считающих свою немудреную жизнь единственно правильной, а на все прочее реагируя здоровым, непоказным нигилизмом.

— А я как-то брал, как ее, эта, «Московская особая»…

— А, «зеленый змей», что ли?

— Но, зеленая такая. Ну, не здесь брал. В Ангарске, у брата, когда были летом. Ох, тоже хорошая, как вода идет.

— Она, ага, легкая, двойная очистка.

— А у меня сосед на даче как делает. Купит обычной водяры, потом угля нажжет из березы молодой, надо, говорит, чтобы не больше пяти лет березе было, и через уголь пропустит, потом отстаивает ее сутки и сливает сквозь промокашку. А еще бывает, на смородине настаивает. Ох, и пьется хорошо!

— Так это сколько времени-то надо? Тут на дачу приедешь, то, се, и выходные кончились. И выпить не успел.

— А ему-то чего, он пенсионер. Времени вагон.

— А у нас нет, так что наливай!

— О, это точно!

Крепкие зубы стащили с бутылки зубчатую крышечку, и в кружку полилась шипящая струя.

— Лакирнем?

— Да еще кирнем!

Пока гости курили на балконе, хозяин принес из комнаты магнитофон — предмет семейной гордости. Сестра жены, работая в единственном специализированном магазине радиотехники «Фотон», что на улице Горького, помогла взять новинку отечественной промышленности — кассетник. Привыкшие к громоздким бобинным магнитофонам, жители страны оценили новшество и возвели его в культ. Вот и сейчас друзья сгрудились вокруг стола, на котором отражал металлизированной поверхностью весеннее солнышко магнитофон «Весна».

— Это сколько же помещается на такую? — вертел один из гостей в крепких пальцах слесаря-инструментальщика магнитофонную кассету с надписью: «МК-60-1».

— Час на обеих сторонах. А есть японские — те полтора часа. По сорок пять минут. Но те дороже — по червонцу, да и хрен где купишь.

— А такие почем?

— Четыре пятьдесят.

— Ого. Бутылка «андроповки»!

— И одно пиво без двух копеек.

Хозяин засунул кассету в магнитофон и прибавил громкости. Из динамика раздалось:

 

У павильона «Пиво-Воды» стоял советский постовой…

 

Когда супруга вернулась с работы, на кухне уже не было никаких следов посиделок. Пол был подметен, посуда перемыта, мусор вынесен. Единственным напоминанием были пять бутылок в углу под раковиной. Но жена не ругалась. «Что уж, мужику и выпить нельзя? Дома пьет, культурно, не в стельку, как некоторые». И пошла варить щи.

На этой кухне «чебурашка» задержалась надолго. Хозяин дома выпивал редко, а из-за нескольких посудин стоять в очереди на сдачу стеклотары не хотелось.

Дни не отличались друг от друга. Утром первой вставала жена, кипятила воду в голубом эмалированном чайнике, варила кашу или делала омлет. Потом молча завтракал глава семьи и убывал на завод. Позже мать расталкивала спящего сына и сама отправлялась в химчистку — заполнять бланки заказов и выдавать вычищенные изделия. Вечером все сидели у телевизора, комментируя происходящее на экране. По воскресеньям уезжали на дачу — наступал сезон. Возвращались в восемь вечера.

Но как-то сыну срочно потребовался рубль на подарок ко дню рождения одноклассницы. Дома его не баловали и предложили сдать бутылки — вот тебе и рубль.

— Да ну, еще чего, — загундел тот, — подумают, что алкаш какой-то!

— Не хочешь — не надо, — по-спартански отрезала мать и ушла на работу. Делать было нечего, Виталька поплелся в магазин.

 

***

 

Повторился третий круг существования бутылки в этом мире. В моечном цехе все так же переговаривались в процессе обработки стеклотары.

— А я тебе что говорила? Стерва, она и есть стерва. А ты все — хороо-о-о-шая!

— Да кто ж знал-то! Они вон год дружили, да два она ждала его.

— Ой, неизвестно еще, ждала или нет. Может, ездили все, кому не лень. А твой-то и подобрал потом. Они ж не скажут.

— Да мой-то… Вчера пришел, говорит: мам, дай поесть. Ест, а я плачу. Голодный. Говорит — я утром в техникум пошел, а теща-то на кухне встала на пороге. Твоего, говорит, тут ничего нету, ты продукты не покупаешь. Так и пошел парень голодный!

— О! Ну а молодая-то что?

— Ну что! Она все — как мама скажет! Теща-то хочет, чтобы он на заочку перешел да работать устроился, а зачем ему сейчас переходить, год остался. А там и работа сразу будет по специальности. А теща-то его учеником слесаря хочет устроить на эту… как ее… ну, где «Жигули» ремонтируют. Там они деньжищи бешеные зарабатывают. А у тещи там землячок работает. Ну, а он-то не хочет слесарем, он же на машиниста учится. Вот они и грызут парня.

— От стервы! Вот те и купили молодым квартиру. А кого там купили, если теща-то с ними живет!

— Я уж сказала ему, сынок, пока детей-то не наделали, да брось ты ее к черту, есть у тебя дом, так и живи, и учись спокойно.

— А он?

— Да… молчит.

 

***

 

В третьем своем перерождении бутылка наполнилась минеральной водой. Ее украсили белым прямоугольником с силуэтом рыжего оленя на фоне черных сопок и такой же рыжей надписью: «КУКА». Ниже мелким шрифтом шло перечисление минеральных веществ — анионов и катионов.

Минеральная вода тоже была продуктом довольно дефицитным и в первую очередь направлялась в кафе и рестораны. В ресторан попала и наша бутылка.

Там был емкий дымный зал, одна стена которого представляла собой огромное разноцветное окно, схваченное стальными переплетами. Люди пили, ели, гомонили, курили, танцевали. Сновали официантки в черно-белом. На сцене, дергая в такт ногой, невысокий, белобрысый, в розовой рубашке исполнял: «Ли-ли-ли-ли-ли-ли-путик леденец лизал лиловый… кисло-сладкий, сладко-кислый, в общем, очень леденцовый». За его спиной работали на инструментах унылые, длинноволосые, усатые. Барабанщик все время смотрел в сторону выхода из кухни.

Бутылку поставили на стол между холодным мясом с брусникой и графинчиком. Двое враз выпили. Один забросил между рандолевых зубов ложку салата. Другой поспешно налил минералку в фужер с двумя золотыми каемочками: одна потолще, другая потоньше. Хлебнул, сморщившись, и продолжил речь, несмотря на общий гвалт, негромким голосом и все время осматриваясь.

— Ну, и скинули рыжье это гнилому бабаю. Идем возле бана — смотрим: Коля-Китаец и Свирид. Сели на бригантину — и к ним. Взяли горчиловки с жеваниной. Свирид матрешек привел. Моя тока на клык брала, спускать в мохнатку не давала. Ну, утром все по новой. Потом вот тебя встретил.

— А Боря-скрипач где?

— Нашел себе барулю и вальсует по-малому. Она-то мантулит в рабочей тошниловке и таранит оттуда шабашку. Как Ай-яй-яя застрелили, так он и сник.

— Да, кентовались они не один срок.

— Сам-то что меркуешь?

— Да подожду, пока лишога не отрастет, всего три лысака, как от хозяина. Осмотреться надо.

— Ты с кем из наших пыхтел?

— С Иконой да с Чиркашом. Они на два года раньше спрыгнули. Не встречал их?

— Икона шоферит на продбазе, а Чиркаш-то опять заковался. На тюрьме сейчас, суд скоро.

Не допитую ворами бутылку минералки после их ухода официантка отнесла на кухню.

Там грохотали посудой, скребли по тарелкам, сваливая объедки в большую алюминиевую кастрюлю. За маленьким столиком торопливо дожевывал котлету по-киевски розовый певец. Вокруг него обитала плотная шатенка — официантка. В коридорчике курили два гитариста.

— И двойной диск Заппы тоже взял, затарился, короче. Но без всего остался, скорее бы чес. Свадьба не намечается? А то сегодня карась совсем дохлый плывет.

— Нет пока. Ты мне запишешь Йеллоу?

— Запишу, кассету давай.

Выглянул барабанщик:

— Абрам, Якут, пошли, пора. Славян где? Слава, жуй скорее.

Они вышли и заиграли. Народ затанцевал. В кухне появилась полная высокая блондинка с шиньоном.

— Валя, бутылки помой. За ними приедут завтра. С утра.

Валя отскребла с бутылки этикетку и, ополоснув, поставила ее в ящик из толстой проволоки. Заснеженным и холодным утром бутылка опять оказалась на пивзаводе, и залили ее темным «Бархатным» пивом.

 

***

 

Все крупные магазины того времени были очень похожи — кафель на полу и стенах, урчащие холодильные витрины, банки в шахматном порядке и смесь запахов жира, молока и селедки. И одни и те же многократно повторяющиеся фразы:

— По два кило в руки!

— Галя, творог не пробивай!

— Куда без очереди! Я вот за женщиной в платочке, а она за бабушкой рыжей…

Но все-таки некоторые магазины считались престижными из-за своего расположения. Располагались они в центре города, в округе стояли добротные, построенные пленными японцами дома. В них жили работники обкома, горкома, исполкомов и других важных учреждений. Сами они получали все необходимые продукты на работе, в распределителях. Но в центровых магазинах нет-нет, да и появлялся кое-какой дефицит. Выкидывали там для массового потребителя тощих кур с пупырчатой кожей и вытянутыми, окоченевшими в предсмертной судороге лапами; бледную, серо-розовую колбасу (и тогда в магазине образовывалась толпа, находиться в которой было просто опасно), а иногда и говяжьи кости с остатками мясных пластов на них. Впрочем, это было не так часто — примерно раз в месяц. С той же частотой в овощном отделе появлялись апельсины. На каждом из них был приклеен маленький черный ромбик с желтой надписью «Maroc». Молодежь отклеивала их и нашлепывала на обычные отечественные солнцезащитные очки. Такая была мода. Появлялись изредка болгарские яблоки и эквадорские бананы, а вот нормальную картошку купить было невозможно.

Таким был и магазин «Темп», куда доставили в этот раз бутылку-«чебурашку». Ближе к вечеру ее купили два подростка, одетые по моде, принятой у шпаны тех лет: армейские тулупы нараспашку, донельзя ушитые отечественные джинсы, венгерские сапоги-«дутыши» и на головах вязаные шапочки-«петушки» с гордым лейблом «Adidas». Шапочки вязали на местной фабрике, еще ничего не зная о правах на товарный знак. Перед тем как купить пару бутылок пива и пачку сигарет «Опал», подростки около часа промышляли возле культурного центра Читы — кинотеатра «Удокан». В нем крутили франко-итальянский боевик «Спасите “Конкорд”». На экране бандиты преследовали стюардессу с погибшего лайнера и журналиста, били шикарные машины, стреляли, падали и тонули. Когда крупный план показал обутую в кроссовку ногу журналиста, топящую педаль газа, по залу пронесся многократный шепот: «О, адидас, адидас». Изделия немецкой фирмы в СССР априорно считались культовыми.

Двое несовершеннолетних грабителей выбирали в потоке сверстников, направляющихся в кассу, того, кто по внешнему виду относился к «чмошникам», подходили и задавали традиционный вопрос:

— Откуда?

Если, невзирая на внешность, перед ними оказывался правильный пацан, он с ходу отвечал: «С Острова», «С Запчастей», «С ЗабВО» — и перечислял, кого он там знает. Неправильный же мялся и говорил — отсюда. После этого его отводили в сторону и бесцеремонно выворачивали карманы. Практически никто не сопротивлялся и тем более не пытался привлечь внимание.

Эти двое жили на Острове, в самом криминальном районе Читы, застроенном лабиринтами деревянных домов еще в конце XIX века. Большая часть мужского населения Острова прошла через колонии и тюрьмы и успешно передавала опыт подросшему молодняку. С островскими старались не связываться — на разборки они приходили с кастетами, велосипедными цепями, самопалами и прочим оружием. А иногда драться за Остров приходили и старшие братья — вспомнить молодость и размяться.

Возле кинотеатров, на площади Ленина во время ледяных горок, у зала игровых автоматов — везде правили бал островские. И в любом районе города они чувствовали себя хозяевами.

Настреляв мелочи у кинозрителей, они пили «Бархатное» во дворе общежития политехникума.

— Как Дюша?

— Лежит, хлебало разбито.

— А того поймали?

— Не, он с «Телецентра», туда ехать надо. Да так-то нормальный чувяк, Дюша первый дергаться начал.

— Чего делать будем вечером?

— К Ленке пошли?

— Да ну… чего там делать-то?

— Натаха придет

— И че?

— В очё! Посидим. Или полежим.

— Натаха не даст.

— С херов ли? Свечнику давала и Дрюне…

— Да ну?

— Я те говорю! Гребется, как швейная машинка «Зингер». У Ленки сегодня мать в ночь.

— Так чего-то хоть взять надо. Хоть один пузырь.

— Ну, пошли, сейчас натрясем, скоро сеанс в «Удокане».

Бутылка осталась стоять на заснеженной спортплощадке, возле крашенного синей краской «рукохода». Бежали мимо двое первоклашек, один с разбегу двинул ногой, но двинул неумело. Бутылка не разбилась, а пролетела пять метров и ткнулась в сугроб возле мусорного ящика. Там и подобрал ее дворник, которого окрестная студенческая братия звала Сизый нос.

Сизый нос пил, но был не алкоголиком, а просто пьяницей. Пил всегда один, ощущая удовольствие не от результата, а от процесса. Сдавал бутылки, покупал в гастрономе бутылку портвейна (водку не переносил, мучила изжога), приходил в свою комнатку на первом этаже общежития и запирался на ключ. Сдергивал пробку, взрезав ее кухонным ножиком с засалившейся деревянной рукояткой, наливал в стакан, принесенный из студенческой столовой, коричневую жидкость, какое-то время смотрел на нее, потом неторопливо выпивал и тут же жевал кусок хлеба, положив сверху половинку плавленого сырка. Закуривал. Смотрел перед собой. Может, вспоминал тарахтение дизелей на полигоне, где мыл он когда-то золото, сидя за рычагами бульдозера, толкая перед собой на стол промприбора кубометры породы. Отпахав сезон, гордый, приезжал домой с большими деньгами. За день тяжелой, грязной работы старатель зарабатывал больше тридцати рублей — как член ЦК КПСС. Правда, платить приходилось здоровьем и нервами — по восемь месяцев вдали от дома, в зимовьюшках, без выпивки и женщин. И ежедневный двенадцатичасовой тяжелый труд без выходных и праздников. Однако, отработав сезон, можно было купить кооперативную квартиру или, если позволял блат, «Жигули».

А вот последнее возвращение праздничным не получилось. Приехал, как положено, с крупным аккредитивом, с таежными гостинцами жене и любимице дочке. А дома… дома дочки не было, а был некто Кирилл Васильевич. И забегавшие, заметавшиеся глаза жены — приехал мужик раньше назначенного срока на две недели.

Так и началась его новая жизнь. Деньги — дочке на книжку, а сам — назад в тайгу, да только долго там не проработал, стало темнеть в глазах, и накатывала периодически слабость — так что ни сесть, ни встать. В районной больнице нашли шумы в сердце и запретили тяжелый труд. Спасибо, свояк бывший устроил в общежитие. Тут он и дворник, и плотник, и слесарь-сантехник. И крыша над головой. А как потянет после выпивки поговорить по душам, так идет он на вахту к бабе Вале. Она и домашним угостит, и выслушает, и про свое расскажет. Хорошо делается Сизому носу. Уютно. Как у матери. Но мать далеко — в Нерчинске. Только раз в месяц шлет он ей переводом пятьдесят рублей с короткой припиской — все хорошо, жив-здоров.

Вот и сидит Сизый нос у бабы Вали, смотрит, как работают ее короткие толстые пальцы спицами. Вяжет Баба Валя свитер внуку, который придет через год с армейской службы. Вяжет и боится, что маловат будет свитерок — парень за три года на флоте вымахает, поди.

Сизый нос слушает ее рассказы о внуке, смотрит, как свет настольной лампы отражается в толстом стекле, которым прижат к столу список телефонов директора и преподавателей техникума, местного ЖЭКа и центрального отдела милиции. На стекле — желтый грязноватый телефон, трубка обмотана изолентой. Щелкают спицы, продолжается рассказ. Но бдительности баба Валя не теряет.

— Игорь! Куда девушку повел?

— Я быстро, баб Валь, учебники отдать!

— Пусть ждет, а ты сам сбегай принеси!

— Ну, баб Валь…

— Ну, хорошо, давай документ, девушка. До одиннадцати!

В это время звонит телефон

— Аллой! Общежитие! Когой? Какого Валеру? К трубке не зовем! — И хлоп саму трубку на рычажки из прозрачного пластика.

— Ой, Коля-Николай (так, оказывается, зовут Сизого носа), жениться тебе надо. Ты ж молодой еще! Что это за жизнь у тебя?

— Молодой! — усмехается Николай.

И правда, никто и не подумает, что этому багроволицему мужику с седой щетиной всего сорок два года.

— А что, конечно молодой. Запустил сам себя вон как. Да и винцом припахивает от тебя опять. Сопьешься!

На следующий день сдал Сизый нос накопившиеся бутылки и впервые за долгое время купил не портвейн. В промтоварном купил станок для бритья и коробочку лезвий «Нева» с желтым корабликом на синем фоне.

 

***

 

На этот раз в моечном цехе было особенно невесело.

— Ну и что адвокат-то говорит?

— Ну что-что, — женщина явно недавно плакала или собиралась плакать. — Говорит, то, что пьяный был, это не смягчает вину, а наоборот. Да ну его. Ничего он не сделает… Ой, что ж это, а? Я ж как чувствовала, когда с чертовыми ее родителями знакомилась, — сожрут они парня! Вот так и вышло.

— Теща-то сама как?

— Да кого этой манде будет старой? Он же только два раза и хлопнул ей по голове-то, там больше того разговоров… артистка хренова. На допрос приходит еле-еле. Тыква-то забинтована вся, а на рынок-то еще как летает.

— Ты б поговорила с ней или чего…

— Так хотела. Они меня и на порог не пустили.

— Ну, дела. И что только на твоего сына нашло?

— Да довели они парня, довели! Учится он. Нет, заставили еще и подрабатывать. Жадные до денег-то. А как ни придет он домой, и начинают, начинают. В этот-то раз он не выдержал, ну, выпил винца в гостях. Так эта сука: «Вот на вино деньги есть, а на куртку жене нету». Там соседка-спекулянтка куртку приносила какую-то, не нашу. Аж двести рублей!

— Иди ты!

— Вот те крест. Ну, стерва-то его и разохотилась. А откуда у него? Стипендия сорок да сторожем в садике семьдесят. Ну и эта, теща дорогая, тут как тут. Пьяница, все такое. А потом начала, вроде как не по делу, дочке своей суходырой рассказывать: «Видела сегодня Светочку, ой, так живет хорошо, ой, такой муж у нее! Хозяин! Машину купили недавно, дачу строят в Карповке, ну, прямо вот везет же некоторым, не то что моей. Я уж ей сказала — там если у твоего мужа-то какой приятель есть, ты мою-то познакомь!»

— Так и сказала?

— Так и сказала!

— Ой-е… Ну, а дочка-то чего?

— А она — ха-ха-ха-ха-ха. Ты, мам, скажи только чтоб посимпатичнее! Как будто Лешки-то и нет тут. Ну и не выдержал парень, подскочил да лупанул по жбану-то…

— А я вот что скажу — ты все напиши про них самих-то в милицию. И что спекулянты они, и что дочка у них помаду продает в училище, и то, что воруют.

— А толку то? Сама знаешь, у кого деньги, тот и прав. Она, говорят, уже следователю ондатровую шапку принесла в подарок. Ой, сядет мой Лешка! Он же пропадет там… он домашний такой… ой…

— Зииин! — крикнула напарница. — Подмени нас, видишь, чего тут!

 

***

 

Неделю простояла бутылка на складе — линия розлива не работала. В холодном воздухе цеха раздавались удары металла по металлу, крики и лязг. Наконец «чебурашку» залили «Дюшесом» и увезли на склад «Продтоваров». Оттуда ее в холщовой сумке с надписью «ABBA» вынесла бойкая тридцатипятилетняя тетенька — курносая, коротко стриженная, похожая на молоденького бульдога. Кроме «дюшеса» в сумке были: колбаса копченая, три банки горбуши, венгерский бройлерный цыпленок в пластиковой упаковке, коробка «Птичьего молока», две пачки цейлонского чая, две банки сгущенного молока и килограмм сосисок.

Тетенька работала на продтоварном складе учетчицей и, соответственно, учитывала товар, с поправкой на внутреннее потребление. Потребляли его все работники базы, а также их друзья, родственники и вышестоящие организации. Конечно, не бесплатно, но по твердым государственным ценам, которые в те времена были очень и очень скромными. Поэтому на прилавки гастрономов такой товар поступал крайне редко — только или по случаю внезапной инспекции или приезда в Читу высоких гостей.

Тетенька-бульдожка жила в самом центре, в новом доме. Он резко отличался от соседних облезших хрущевок. На первом этаже раскинулось стеклянно-бетонное агентство «Аэрофлота». Лифт выпустил бульдожку на шестом этаже. Обитую мягким дерматином дверь открыл упитанный, рано созревший черноглазый подросток в желтой майке с все той же надписью «Adidas». Он не позаботился принять у матери тяжелую сумку, спросил только:

— Ма, чего принесла?

— Сейчас-сейчас, рыба моя, сейчас угощу своего мальчика, — затараторила мама, разгружая дефицит.

— Ма, дай десять рублей, Синицын кассету продает, японскую, — появился в кухне сынуля, уже обряженный в джинсовый костюм с этикеткой «Монтана».

— На, мой хороший, только долго не гуляй. Мы с папой сегодня к Лесковым едем, в Смоленку, на день рождения, ты уж веди себя хорошо. И никого домой, понял! Эти голодранцы мигом тут все обчистят.

— Да ладно, знаю я, — лениво проговорил подросток и вальяжной походкой покинул квартиру.

Вечером в квартире ухала музыка: звуки издавал двухкассетный «Sharp». Глава семьи — матерый таксист купил его с рук у жуликоватого вида парней. Если бы «чебурашка», которая сейчас подрагивала на столе в такт звуковым ударам, обладала зрением и памятью, то узнала бы одного из них — он пил из нее минералку в ресторане и рассказывал приятелю про недавние похождения.

Девчонки листали мамины журналы и завистливо качали головами, парни то и дело наливали из высокой узкой бутыли.

— Стас, а ты виски пил?

— Пил, — лениво отозвался хозяин. — Параша, как самогонка.

— Самогонка-то, кого, хорошая бывает, — встрял в разговор здоровенный, под два метра роста, парень, но с ясным лбом пятилетнего ребенка. — У нас в Кокуе… — хотел продолжить он, но его перебили:

— Сиди, Кокуй, не кукуй!

— Дярёвня!

— По реке плывет топор из села Кокуева…

Здоровый не обиделся. К такому отношению он привык. В эту компанию, где прежде всего ценилось наличие фирменного шмотья, крупных «карманных» денег и умения достать любой дефицит, он попал благодаря физической силе — был телохранителем всех прочих приятелей. А еще его подпустили к себе именно из-за таких вот моментов: на фоне бесхитростного кокуйского парня сами себе городские мальчики и девочки казались аристократами. Он же терпеливо сносил шутки, боясь потерять доступ к таким блестящим и, как искренне думал, — умным людям. Учась в Чите на горного мастера и живя у неласковой тетки, он млел от того, в какой компании ему довелось быть, и очень хотел, чтобы его увидел кто-нибудь из своих, поселковых пацанов. А еще — Рита, которая, пару раз позволив проводить себя после танцев в сельском клубе, переключилась на дембеля Чира. Тот щеголял по поселку до самых холодов в голубом берете и аксельбантах.

Стас, сынок хозяев квартиры, сидел с девушками на золотистом велюровом диване и комментировал немецкий каталог. Но в это же время пытался заглянуть за отворот блузки Наташки — яркой блондинки из параллельного, 10 «б» класса. По слухам, Наташка была опытной девушкой, с которой лишился невинности не один парень. Сегодня Стас и хотел это проверить.

В дверь резко зазвонили.

— Предки? — испуганно спросил кто-то.

Стас убавил музыку и подошел к двери.

— Кто?

— Милиция!

Дверь моментально распахнулась. Один из гостей Стаса, с серым худым лицом, выбросил в форточку какой-то маленький пакетик и отступил внутрь жилья, в тень.

— Ты хозяин? — спросил побледневшего Стаса сухой коричневолицый лейтенант.

— Ну, я, — старался соблюсти видимость достоинства подросток.

— Почему нарушаем?

— А что мы сделали?

— Тебе известно, что после 23 часов прослушивание громкой музыки является нарушением? Людям на работу завтра, а ты спать мешаешь! Документы!

— Да все, мы не будем больше!

— Документы, я сказал!!

Позади лейтенанта разместился невысокий, но очень широкий в плечах сержант. Он презрительно оглядывал роскошную обстановку.

Тем временем Стас притащил паспорт.

— Так, несовершеннолетний, значит? И нетрезвый?

— Трезвый!

— Так, экспертиза установит, и если пил — маме с папой мало не покажется! Кстати, где родители?

— У друзей…

— Звони им, пусть едут!

— Они за городом.

— Тогда собирайся! Поедем в отделение!

— Да за что? Я все, выключил музыку, больше такого не повторится!

— Мне тебя силой тащить? Быстро, я сказал. Родители за тобой придут. И все прочие, готовим документы и собираемся!

Молодежь было загундосила, одна из девиц было вякнула — «у меня папка в прокуратуре работает», но лейтенант жестко, остервенело рявкнул:

— Быстро собрались!

Пока в прихожей началась толкотня, сержант ступил в квартиру, прошелся по комнатам. Потом, оглянувшись на толпу, незаметно сунул за пазуху едва початую высокую бутылку и еще одну — с «Дюшесом».

В отделении шла обычная работа — доставляли пьяных, кухонных и уличных скандалистов, те оправдывались, ругались или орали песни, пока не получали по почкам. Хрипели рации, лязгали решетки «обезьянника». Гостей Стаса отпустили, переписав данные их документов, самого его, уже в открытую ревущего, усадили возле решетки помещения для задержанных. Оттуда сразу раздался едкий говорок:

— Эй, фраерок, подмахни разок! — и камера заржала.

— Пельменев, сейчас ты мне подмахнешь, рот закрыл! — отозвался дежурный.

В это время в комнате отдыха сержант продемонстрировал лейтехе конфискат.

— Смотри-ка, не наша! Ме… та… ха какая-то.

— Сам ты «метаха», — беззлобно поддел его офицер и ударом кулака вскрыл «Дюшес», прижав крышку к краю крашенного желтой эмалью стола. — «Метакса» это. Греческий коньяк. Живут же, гады! Сопли еще зеленые, а уже — «Метакса». В армию бы его, так ведь не пойдет!

— Коньяк-то хороший? — не расставался сержант с бутылкой.

— После смены попробуешь, — и напиток отправился в тумбочку стола.

— Ты пил?

— Пил, — глотнул лимонада лейтенант и устало откинулся на спинку вышарканного дивана, — в Баграме.

Он замолчал и прикрыл воспаленные глаза. Неоновые лампы тускло освещали светло-коричневый пол с черными мазками, оставшимися от сапог и ботинок. Плотный задымленный воздух делал лица людей похожими на маски манекенов.

Утром следующего дня веселая алкоголичка Рая, отбывая последние сутки административного ареста, мыла пол в отделении. Приметив в мусорном ведре «чебурашку», быстро сунула ее в карман темно-синего рабочего халата.

 

***

 

И опять повторился круг воскрешения бутылки. В моечном цехе вместо той, что сокрушалась о судьбе сына, теперь стояла молодая, ярко-белая и сильно накрашенная девчонка. Вокруг нее появлялись грузчики со склада и другие заводские мужики. Притирались сзади и сбоку, заигрывали, шлепали по обтянутой джинсами попке. Девица визгливо хохотала и на все приставания отвечала только двумя фразами: «Тебе это надо?» или «Че, сдурел, что ли?».

Ее пожилая напарница, поджав синеватые губы, остервенело полоскала бутылки. С новой коллегой она не разговаривала. И постоянно вспоминала ту, с которой простояла в этом цехе без малого десять лет. Теперь от нее остался лишь могильный холмик, огражденный сваренной из арматурных прутьев оградкой, да памятник из тех же прутьев в виде башенки с железной красной звездочкой наверху. На памятнике с эмалевого портрета смотрела преображенная до неузнаваемости халтурщиком-гравером покойница. Ниже значилось — «Панютина Клавдия Федоровна. 30.11.1938 — 24.04.1984».

Умерла она после того судебного заседания, где затянутая в черное платье судья с маленькой, какой-то змеиной головкой огласила в конце чтения приговора:

— Приговорить к пяти годам лишения свободы в колонии усиленного режима.

Черная точка появилась тогда перед ее глазами, стала расти, превращаясь в огромное пятно, которое мешало разглядеть оцепеневшего от неожиданности сына — осунувшегося, наголо стриженного, со свежей ссадиной на правой скуле. Ей казалось, что она кричит на весь зал: «Леша, Лешенька, сыночек!», но на самом деле лишь беззвучно шлепала белыми губами. Она еще бросила взгляд назад, собирала силы для последнего броска, чтобы вцепиться в пухлые щеки бывшей сватьи, которая весь процесс изображала жертву злостного хулигана и алкоголика зятя. А после заседаний или допросов рысцой летела на рынок и контролировала землячек, торговавших ее говядиной. Три тетки все это время числись на учебе на курсах повышения квалификации, получая от колхоза командировочные и стипендию. И были очень довольны возможностью погулять по Чите и пошариться по магазинам.

Никто еще и не понял, что матери осужденного плохо, конвой уже увел оглядывавшегося на мать Лешку, не понимающего, почему она так странно неподвижно сидит. Только ее вечная и верная подруга, та самая, с моечного цеха, вдруг заорала: «Скорую!» Клавдия Федоровна умерла в приемном покое. Через три с половиной года, выйдя досрочно из Нерчинской колонии, ее сын сразу же отправится в Приаргунск и одним ударом топора снесет бывшей теще голову. От увиденного онемеет ее внук двух лет от роду, и с криком: «Вай, убили!» — понесется по поселку новый зять: армянин, строитель-шабашник, польстившийся на прочное хозяйство и новую «Волгу». Прокурор будет просить потом для Лешки высшую меру, но судья даст ему 15 лет.

Бутылку залили «Жигулевским» и увезли в продуктовый магазин «Черемушки» возле армейского стадиона. Весь этот район назывался по имени магазина, хотя черемухи там не было. Буйно и изобильно цвела она рядом, в маленьких палисадниках возле деревянных и каменных бараков, скрывавшихся за четырехэтажными хрущевками. Но это уже были не «Черемушки», это был «Кильдим», опасный, криминальный пятачок городской территории, мало уступающий знаменитому Острову.

Среди обитателей «Кильдима» выделялся молодой, но уже потасканный парень с широким скуластым лицом и длинными, ниже лопаток волосами. В те годы такие прически у мужчин еще не вызывали ассоциаций с педерастами, о которых мало кто и слышал. Даже самые заядлые малолетние хулиганы, которые через несколько лет вольются в ряды бритоголовых рэкетиров или арестантов, отращивали назло учителям в школах и ПТУ длинные патлы и украшали спортивные сумки, с которыми ходили на занятия, чернильными надписями: «Kiss» и «AC/DC». В Читу только-только проникала мода на «heavy metal», но названия этих групп были у всех на слуху — потому что они были запрещены, как несколько лет назад была запрещена немецкая диско-группа «Чингисхан».

У длинноволосого обитателя «Кильдима» вечерами собирались такие же волосатые, отрешенные, несуетливые. Пили чай, пиво или портвейн, слушали музыку, вели непонятные для обывателя разговоры. Иногда негромко пели под гитару и флейту.

В комнатке было необычно: на давно не беленной печке когда-то нарисовали длинноволосого человека, вскинувшего руку с растопыренными указательным и средним пальцами в форме буквы V. Над ним полукругом шла надпись: «Make love, not war!» Стены тоже были исписаны и изрисованы: «Аквариум», «Зоопарк», «Pink Floyd», а также символический след лапки голубя в круге, портрет Джона Леннона и еще много чего. За коричневым столом сидели четверо, худые, тонколицые, лохматые. Один, перебирая струны гитары с потрескавшейся темно-желтой декой, негромко, но умело пел:

 

И кто-то, как всегда, говорил о тарелках,

и кто-то проповедовал дзен…

А я сидел и думал:

«Где и с кем провела эту ночь

моя сладкая N?»

 

Остальные трое потягивали пиво из разномастной посуды, курили, дым слоями плавал между полом и потолком, впитывался в занавеси и постельное белье на неприбранном диване. Дневной шум не доносился в этот дворик и в эту пропахшую неустроенностью квартиру, где, однако, отлично устраивались неприкаянные души.

А вечером тяжелый, как танк, магнитофон «Илеть» вертел бобины, мотающие коричневую пленку. Из динамиков раздавалось:

 

All you need is love; all you need is love…

 

К десяти дневным бутылкам прибавились еще восемнадцать новых. Те, что были уже пустые, поблескивали в углу, в простенке между печкой и окном, у табурета, на котором стоял темно-зеленый снаружи и грязно-белый внутри таз. Над тазом нависал цинковый умывальник, с ржавого носика которого раз в восемь секунд падала в таз капля и порождала в мутно-серой воде расходящиеся концентрические круги, колебля плавающие спички и луковую шелуху. Рядом, у трещавшей плиты, высокая сутулая девушка с многочисленными плетеными браслетами на запястьях шуровала ножом в забитой картошкой сковородке. У входной двери двое пересчитывали деньги, роняя монетки на пыльный, когда-то желтый пол. В комнате было гораздо больше народу, и дым стоял уже куда плотнее. Говорили мало, больше слушали музыку, качали в такт головами, иногда выходили на кухню за новой порцией пива. Вернулись гонцы, и компания оживилась — на столе выстроились четыре большие темно-зеленые бутылки с белыми этикетками и крупной надписью: «Агдам». Сюда же поставили на донельзя замусоленную книгу «На дальних рубежах» пощелкивающую маслом сковороду, и праздник начался.

К полудню следующего дня хозяин с двумя гостями, теми, что остались на ночлег, прополоскал вчерашние бутылки под тугой струей водоразборной колонки и отнес их обратно в «Черемушки», обменяв на три портвейна.

В подсобке магазина два грузчика играли в карты на мешке с сахаром. Продавщица с красивыми наглыми глазами, но с короткими полными ногами болтала по телефону, который помещался тут же, на прибитой к стене крашеной полочке.

— Ага! Но! А он че? А она? А они? А он? А че? А-а-а! И че? Да ты че? Ммм… надо же! Ага! Надо! А почем? Сто пятьдесят? Ты че, моя, дорого! Мне за сто тридцать предлагали точно такую же. Ну, не знаю. Ну, ладно, пока. А? Шпроты? Есть! Тебе сколько? Ага! Но! Но, давай!

Она повесила трубку и подбежала к заведующей, которая двигалась со склада на улицу.

— Марья Максимовна-а-а-а, — протянула продавщица как то растянуто-манерно, словно изображая школьницу, — у вас шпроты остались еще?

Марья Максимовна подумала, остановилась, качнула большим телом, разворачиваясь:

— Есть еще. Тебе сколько?

— Ой, да баночки три. День рождения у подруги…

Заведующая милостиво кивнула:

— Возьмешь вечером!

— Ой, спасибочки, Марья Максимовна, — затрещала продавщица, но заведующая уже прошествовала за дверь.

Грузчики закончили последнюю партию в «дурака». Прибыла машина, и они стали носить звонко громыхающие ящики в обшитый крашеным листовым железом кузов.

На комбинате посуду все так же молча мыли пожилая и молодая. Пожилая — с прежней неприязнью, а молодая уже не веселилась, как раньше. Под глазами пролегли тени, лицо покрылось коричневатыми пятнами, и иногда она, не сказав ничего напарнице, бросалась в закуток, где белела дверь туалета. Спустя секунду оттуда слышалось, как ее рвет. Потом шумела вода из крана, молодая выходила, утирая рот носовым платком. И опять вставала к конвейеру. Пожилая поджимала губы и слегка, но заметно покачивала головой.

Внутри бутылки на этот раз оказалась «Слива», «напиток безалког. газ.», как значилось на этикетке ниже расплывчатого изображения темно-синего фрукта с пришпиленным к нему зеленым листиком.

 

***

 

Продавали «Сливу» в буфете при столовой большой организации. Был обеденный перерыв, в очереди стояли женщины в темных платьях или костюмах, с умелым макияжем, держа в руках кошельки. Мужчины тоже присутствовали. Большинство в галстуках, некоторые даже в начищенных туфлях. Женщины брали салаты, выпечку, запеканку, реже — вторые блюда. Мужчины уставляли подносы тарелками с борщом, котлетами или гуляшом. Усаживались за тонконогие столики. Те, кому не хватило места, стояли у стен, оглядывая обеденный зал — не закончил ли кто обедать и не собирает ли на свой поднос тарелки, ставя их одну на другую, а сверху — стакан. И как только замечали этот процесс, тут же оказывались возле отобедавшего.

Бутылка стояла в буфете, на крытой красным пластиком стойке, рядом с минеральной водой. Полкой ниже помещались чашеобразные вазы с печеньем и конфетами двух-трех сортов. С ваз свисали прямоугольные ценники. Еще ниже были десертные тарелочки с выпечкой.

К буфету подошел молодой тощий и остроносый очкарик. В отличие от прочих мужчин, он был в серых брючках и свитерочке, из горловины которого выглядывал ворот голубой рубашечки. Он смешно сморщился, оглядывая стойку, поправил очки.

Буфетчица смотрела на него с неодобрением.

— А мне, п-пожалуйста, б-бутылочку воды и д-два п-пирожных…

— Каких? — крякнула буфетчица громко и невежливо. Очкарик даже испугался немного.

— В-вот этих, б-без крема по од-д-ин-надцать к-коп-пеек.

— Все? — опять крякнула продавщица, уже менее агрессивно, довольная смущением «студента», как мысленно она успела его уже прозвать.

— Д-да…

— Писят четыре копейки!

«Студент» выложил на блюдечко сложенную вчетверо рублевую купюру. Буфетчица извлекла ее и брякнула две двадцатикопеечные монеты и две трехкопеечные. Затем выставила заказ.

— Б-большое с-спасибо, — выговорил очкарик упитанной заднице, обтянутой темно-зеленой полушерстяной юбкой, которую выставила буфетчица, наклоняясь над ящиком с напитками.

Вечером «студент» ждал в гости свою знакомую. Он накрыл несколько шаткий журнальный столик новенькой скатертью, изъятой из маминого шкафа, поставил бутылку «Сливы», тарелочку с пирожными, насыпал в вазочку конфет, установил два стакана, подумал и принес тарелку с сыром, порезанным на разновеликие ломтики. Мама была на дежурстве в больнице, и он надеялся, что сегодня в отношениях с подружкой что-то произойдет. Потом, опять поколебавшись, принес на диван из своей комнатки гитару, прислонил к дивану. И сел ждать.

Черно-белый «Горизонт» высвечивал на иногда мельтешащем экране фигуры хоккеистов. Шел чемпионат мира, и сборная СССР изгалялась над несчастными поляками. Впрочем, очкарик не смотрел, он был равнодушен спорту, если не считать спортом летние походы за город. Когда он учился в институте, то начиная с мая их небольшая компания отправлялась либо к Молоковке, либо на западную окраину Читы, на скалы, которые по сей день называются Дворцами. Там они весело и суетливо собирали хворост и сухостой для костра, таскали воду, отмахивались от комаров, а затем, прожевав извечные макароны или гречку, куда иногда удавалось добавить чудом раздобытую тушенку, начинали петь песни. Почти все умели играть на гитаре, по крайней мере, знали пять-шесть аккордов и с десяток песен. Пока один пел, другие ждали с нетерпением и потом нетерпеливо завладевали инструментом. Пели исключительно для того, чтобы отличиться перед тремя девушками, примкнувшими к этой компании. Две крепкие, приземистые, будущие математички из Оловянинского района Валя и Галя и худенькая, с толстой длинной косой и глубоко посаженными глазами Ира. Девушки слушали молча, внимательно, но без особых предпочтений кого-либо. Им было все равно. А парни старались, надрывали юношеские связки «под Высоцкого»: «Лучше гор-р-р-р-р могут быть только горр-р-р-ры», и казалось поющему, что и они причастны к героям песен их кумира. Недалеко лежал город, иногда доносился звук моторов с трассы Чита — Иркутск, на востоке воздух был задымлен, и небо, засвеченное городскими огнями, не пропускало света звезд. Но они невольно ощущали себя покорителями вершин и вечными бродягами-романтиками. А сегодняшнее карабканье по гранитным невысоким уступам представлялось им покорением Эльбруса или Домбая.

— «Милая моя, солнышко лесное, где, в каких краях встретимся с тобою?» — пел и очкарик и поглядывал на Иру, которая обмахивала кончиком косы губы. Но Ира в это время думала о своем личном «солнышке», о высоком темноволосом старшекурснике с индустриально-педагогического факультета. Она часто представляла, как он сидит тут же у костра, а потом уверенно ведет ее в палатку. Но это «солнышко» даже и не ведало о существовании девочки с косой из Нерчинска, и поэтому грезы оставались грезами. Валя и Галя тоже мечтали совсем о других мальчиках и поэтому, послушав длительный концерт авторской песни, полюбовавшись на звезды, а также сбегав перед сном в кусты, они неизменно говорили:

— Ну, мальчики, спокойной ночи! Громко не петь, мы спим, — и улезали в свою палатку. Не помогали ни уговоры прогуляться по ночному лесу, ни посмотреть со скал на звезды. Парни прекращали петь и вскоре тоже запаковывались в спальные мешки, втайне предаваясь несбыточным фантазиям.

Сегодня очкарик ждал в гости Леночку. Их познакомила подруга матери — крупная, громкоголосая Тамара. Леночка была ее племянницей. Она недавно закончила медучилище и теперь работала в детской клинической больнице. Тамара была уверена, что два таких малохольных существа обязательно сойдутся.

— Нелька, не дай бог, с тобой что, твой не проживет и дня ведь, — часто говорила она подруге за бутылкой сухого вина и чаем с домашним печеньем, — ну и воспитала ты… тоже мне мужик. Как маргарин. Ни пользы от него, ни вреда.

— Без отца рос. Поэтому и такой, — слабо оправдывалась Нелли Викторовна и опять наливала в чайник воды.

— Ты послушай, у меня есть племяшка, вот навроде твоего: тихая, тише травы, ниже воды. Но скромная, без претензий. Училище закончила, в больнице медсестрой сейчас. Давай познакомим их?

— Так я разве против?

Знакомство состоялось ровно год назад, даже чуть раньше, на 8 марта. Тамара привела жутко стеснявшуюся Леночку. Та понравилась маме Славика (так звали очкарика): не накрашена, скромно одета, глазки в пол; такая не будет качать права или слишком влиять на ее кровиночку-сынулю. Такую можно и в дом принять, а там видно будет.

Пили чай, ели торт «Наполеон» со слегка подгоревшей нижней корочкой (духовка работала плохо, а мастера вызвать было невозможно). Леночка и Славик сидели молча, неестественно прямо и рассматривали узоры на бежевой с коричневым скатерти. Потом Славика обязали проводить Леночку под напутственную мамину фразу: «Только не до темноты». Они молча прошли три квартала до ее общежития, и она, уже утомленная и собственной неловкостью, и молчанием провожатого, хотела скользнуть за разбитую, штопанную фанерой дверь, но Славик отчаянно спросил:

— Пойдем завтра в кино?

— Пойдем, — так же глядя вниз, отозвалась она. И не потому, что ей понравился Славик. Она часто вспоминала, лежа под красно-зеленым одеяльцем в общаге, бывшего однокурсника, веселого и наглого Савчука. Но Савчук сразу после училища призвался в армию и сейчас блистал в новенькой форме прапора. Сейчас Леночка не хотела обидеть тетю Тамару, потому что та позволяла ей приходить в свою просторную квартиру раз в неделю, попользоваться ванной комнатой и даже постирать. Жила она вдвоем с мужем в трехкомнатном жилище, сын учился в Москве, и они могли бы вполне приютить бедную родственницу, но Тамара не была уверена в своем муже. При виде тоненькой бледной племянницы глазки его часто покрывались влагой — он старался подсесть поближе, приобнять или даже чмокнуть без нужды становившуюся при этом негнущейся, как швабра, Леночку.

Сегодня Леночка пришла в шесть часов. И хотя мама неоднократно напоминала двадцатичетырехлетнему Славику о строгом запрете приводить кого бы то ни было в ее отсутствие, сегодня Славик решился на бунт.

Он принял серое Леночкино пальтишко на руки, проводил, усадил. Открыл с третьего раза (руки немного дрожали) бутылку, налил напиток, сел, снова встал. Леночка послушно влила в себя треть стакана, взяла пирожное, откусила, пожевала. Опять глотнула. Замерла молча.

Несмотря на год общения, она по-прежнему стеснялась и Славика, и его хорошей (по нерчинским параметрам) квартиры, и его умной, эрудированной мамы. Но с другой стороны, она уже прибилась и к Славику, и к этому дому и свыклась с мыслью, что так будет всегда. А мысль о том, что когда-нибудь придется лечь с этим молодым человеком в одну постель, она загоняла в самые глухие уголки сознания. Ей было страшно…

Вечер прошел быстро — они посмотрели фильм по телевизору, потом Славик спел две песни под гитару. Леночка глянула на часы — было десять.

— Все, надо идти. Общежитие закроют, — в который уже раз она произнесла дежурную фразу, но сегодня Славик с отчаянием сказал:

— Оставайся ночевать! А?

Леночка молчала долго и тягостно, смотря в пол. Потом выговорила:

— А где Нелли Викторовна?

— Дежурит сегодня, — с готовностью выговорил Славик и опять замер.

Опять длилось неловко молчание, только было слышно, как шумно сглатывает слюну Славик и во дворе подростковый тенорок выкрикивает какого-то Димона.

Леночка осталась. Пока она, мертвея от того, что скоро произойдет, стояла под душем, Славик стелил постель, машинально вытирая о простынь влажные ладони. А потом он деликатно вышел на балкон, чтобы дать Леночке лечь, постоял, слушая зачастившее сердце, затем, зацепив по дороге стол, проник в комнату, быстро разделся, не забывая аккуратно развесить одежду на стул, и неловко забрался под одеяло. Сперва было тихо, но вот скрипнула кровать, Славик заворочался, засопел громче, завозился руками, заерзал. Потом раздался негромкий, но полный боли и стыда Леночкин вскрик — всхлип, яростное сотрясание кровати, которое не продолжалось и полминуты. И все стихло до утра.

Простыню Славик сумел застирать, но через два дня Нелли Викторовна, решив пропылесосить матрац, обнаружила большое кровяное пятно. Был скандал, были истошные крики: «Так не делается!», «Ни стыда, ни совести!», «Я же запретила в мое отсутствие», и прочее. Леночка была заклеймена званием деревенской шлюхи, и ей заочно было навсегда отказано от дома. И даже много лет спустя она никогда бы не призналась себе, что просто-напросто ревновала своего сына, как баба ревнует мужика.

 

***

 

А «чебурашка» наутро после Леночкиной ночевки отправилась в мусорный бак. Тут бы и пришел конец ее и так затянувшейся жизни, но цепкая лапка пацана-цыганенка ухватила «чебурашку» за горлышко, вытянула ее в мир, в свет, в старый рюкзак. Цыганенок собирал бутылки и относил бабушке. Когда их набиралось до сотни, дядя Рамиз отвозил звякающие мешки на своем желтом «Запорожце» до небольшого строения без окон, с отваливающейся от стен старой штукатуркой. Над сбитой из крепких досок дверью висела небольшая жестяная табличка: «Прием стеклотары. Часы работы с 9 до 18. Выходной: сбт-вск».

На самом деле прием работал несколько дней в месяц. В остальные дни на нем так же вечно, как и главная табличка, висела картонка с выведенными через трафарет черным фломастером буквами: «Посуду не принимаем. Нет тары».

И только когда в объединении «Продтовары» возникала необходимость выполнить план по приемке стеклопосуды у населения, картонка снималась и из двери на полсотни метров высовывалась комковатая очередь. Стояли женщины с сетками-авоськами, набитыми широкогорлыми бутылками из-под молока, сливок и кефира. Стояли добропорядочные отцы семейств с сумками, чистыми мешками и геологическими рюкзаками. В них аккуратно умещались стеклянные банки разной емкости, из под сока и консервации. Но таковых было меньше — банки сберегались для дачных засолок. Стояли студенты с охапками пивных бутылок и профессиональные пьяницы с разнокалиберной посудой. Очередь заметно нервничала. Те, кто находились поближе к двери, поминутно заглядывали в нее, чтобы проверить — есть ли еще пресловутая «тара»: серые дощатые ящики с поделенным на ячейки днищем.

Так было и в этот раз. Ветер гонял по небу мелкие облачка, а по сухой земле — прошлогоднюю листву и мусор. Дети, которых взяли с собою некоторые родители, уже облюбовали остов старой трансформаторной будки и прыгали с ее крыши на кучу земли, оставшейся от недавней копки траншеи.

Когда прямо к началу очереди подъехал и, хлопнув газами, замолк цыганский «Запорожец», по человеческой цепи прокатился сперва ропот, а потом волнение и наконец — гнев.

Рослый, с брюшком Рамиз, улыбаясь очереди золотом зубов, легко стал вынимать из багажника здоровые мешки.

— Мущщина, здесь очередь! — начали увертюру женские голоса.

Рамиз только шире улыбнулся и подмигнул обладательнице самого скандального голоса — средних лет женщине, в коричневом вязаном берете и болоньевой куртке, подпоясанной ремешком. Она почему-то покраснела и замолчала, но соседки прибавили звук.

— Не пускайте его, не пускайте его без очереди, — все громче призывали они. Из толпы вышли двое-трое мужчин.

— Мужик! Слышишь? Куда полез? Самый умный, что ли?

Цыган, не обращая внимания, стал вынимать мешки с заднего сиденья «Запорожца». Ему пришлось нагибаться и, словно в насмешку, показывать очереди крепкий зад, обтянутый лоснящимся черным лавсаном. Тогда из очереди выделились алкаши. Главный из них по кличке Бобер, приземистый, крепкий, со стеклянным глазом, вплотную подошел к цыгану.

— Это! Рома, ты че, блатной, что ли?

Цыган и на него не обратил внимания. И даже когда Бобер попытался взять его за куртку, просто отмахнулся, как от надоедливого насекомого. Взвалил мешок и унес в помещение. Очередь взревела разноголосицей.

— Ты че, мля, деловой, что ли? — рванулся за ним Бобер с двумя друзьями, но на шум из пункта приема вышел сам приемщик Дема, длинный тридцатипятилетний мужик в синем халате и серой суконной кепке. Очередь смолкла.

— Так, — раздельно проговорил он, глядя, как дети прыгают в песок. — Еще. Один. Звук. И я закрою на хрен эту богадельню. Голова уже пухнет.

— А вы почему без очереди пропускаете? — взвилась низенькая старушка с дерматиновой сумкой, в которой лежало не более десятка молочных бутылок.

— Он, — указал Дема в сторону цыгана, — с утра занял еще. Ну, сломалась машина у человека, что же ему стоять весь день?

Аргументы толпу не убедили, но тон сделал свое дело. Сдержанно ворча, очередь успокоилась. А цыган, сдав две сотни бутылок, получил от приемщика не сорок рублей, как ему полагалось, а тридцать. Цыган был выгодным клиентом, и в очереди он не стоял.

 

***

 

На этот раз в моечном цехе бутылки споласкивала одна, та самая, пожилая. Молодой не было. Ее не будет еще пять дней, вернется она пожелтевшая, худая, ненавидящая. А «чебурашка» попала прямо на свадебное застолье, но не в ресторан или кафе, а в обычную квартиру, где из самой большой комнаты вынесли всю мебель. Внесли же только столы и многочисленные разнокалиберные стулья.

Бутылка в числе других емкостей стояла на балконе. Из распахнутой кухонной форточки пахло вареными яйцами, жареным луком и газом. Слышался стук ножей и бряцание кастрюль. Там было жарко и тесно. Пожилые женщины толкались бедрами, локтями, крошили соленые огурцы, колбасу, вареную картошку.

В маленькой комнате снаряжали невесту — миловидную, крупную, глазастую. Подружки помогали упаковаться ей в платье, прикалывали фату, выхватывали из россыпи косметических принадлежностей тюбики и флакончики.

— Тань, ну чего ты, как эта, ну скажи, ты с ним уже… того, да?

— Ой, отвянь, — поворачивалась румяная Таня к зеркалу то левым, то правым боком, наклоняла голову, поправляла блестящие от лака локоны и обращалась к той, что сегодня исполняла миссию свидетельницы:

— Ир, фата не криво сидит?

Серьезная Ира в девятый раз поправила фату и продолжила укладывать свои короткие пепельные волосы.

— Ой, девки, ой, приехали, — взвизгнула еще одна подружка — мелкая, прыгучая, похожая на мультипликационного барашка, хорошенькая и кудрявая.

— Ой, не могу, Сашка такой деловой, в галстуке, ну все, девки, побежали. Танька, ты жди давай.

Таня слышала, как в подъезде шумели подружки, не пропуская жениха и его друзей на четвертый этаж. Жених пел, потом кричал: «Таня, я тебя люблю», потом опять визжали девушки, получая выкуп — бутылки с шампанским и коробки конфет. Наконец в прихожей стало суетливо и тесно, появился жених — худощавый монтер с телефонной станции с нависшей на глаза прямой челкой. Он восхищенно смотрел на розовую невесту, а она розовела еще больше. Наконец все уехали. На кухне работали только соседки и родственницы, по-прежнему стучали ножи и шипели котлеты.

Через полтора часа в большой комнате опять стало тесно и душно. Мать невесты, в чьей квартире и гуляли, периодически распахивала балконную дверь, но женщины начинали дружно стенать: «Ой, холодно, холодно». Над столом уже висел неразборчивый гомон, который пресек невысокий толстячок с проволочными седыми волосами, краснолицый, громкоголосый, уверенный. Он взял рюмку, и сидящие напротив гости могли увидеть на его тыльной стороне ладони татуировку — заходящее солнце и на фалангах пальцев — 1937.

— Дорогие друзья! — зычно начал он. — Мы живем в эпоху прогресса, в эпоху научно-технической революции и борьбы за качество. Но наши уважаемые Геннадий Васильевич и Светлана Михайловна допустили брак! Брак в своей семье! И виновны в этом не столько они, сколько вот эти два создания, которых мы видим сегодня во главе стола. Это у них сегодня случился брак, и давайте пожелаем им, чтобы брак их длился долгие годы и без бракодельства! Выпьем за молодых, — закончил он и опрокинул рюмку над широким ртом с металлическими зубами. Проглотил, сморщился, утер рот и опять заговорил еще более жирным баритоном: — Ой, что-то водка уж очень горькая!

И все, давно ожидая этой фразы, заговорили:

— Ой, горькая, горькая…

А потом по знаку тамады заработал хор:

— Горько! Горь-ко!

Пили за родителей жениха и невесты. Заставляли целоваться и свидетеля со свидетельницей, подали горячее, танцевали, выходили курить в подъезд. Кто-то успел немного подраться во дворе. Спели. Но в основном все прошло тихо и мирно. Родители невесты уехали ночевать к родителям жениха, сваты предвкушали продолжение застолья и там, а молодые остались одни и, оглушенные, растерянные, бросились друг к другу.

Утром, пока молодые еще спали, вернувшиеся родители стали тихонько прибираться. Отец выносил мусор ведрами и коробками, мать, стараясь не шуметь, отмывала тарелки, блюда и салатницы.

Возле мусорки образовался главный районный алкаш Морж — Боря Моржов. Он уже сортировал вынесенные бутылки и нагружал ими своих приспешников — Гигу и Украинца.

— Все? Или че еще есть? — спросил он в очередной раз притащившего мусор отца невесты.

— Все, Боряба, все, на, закуривай, — тот уже похмелился и был весел и легок — дома было еще много закуски и две бутылки старки, он хотел сегодня посидеть с женихом и потолковать «за жизнь», как потолковал бы с сыном, которого не удалось им с женой родить.

— О, цивильные куришь, — подцепил Морж две сигареты «Космос». — Ну, давай, спасибо тебе!

Морж с товарищами отправился в «Угловой», где работала знакомая ему продавщица, и как раз в винно-водочном отделе. Впрочем, знакомство было не случайным. Как опытный пьяница Морж — еще не старый мужик, имеющий к тому же, как говорили его собутыльники, язык без костей, — легко знакомился с работницами магазинов, для кого-то воровал на стройке унитаз, кому-то, кто жил поближе, белил потолок и менял дверные замки.

— Анька, салют, буэнос диэс! — приветствовал он продавщицу.

— Здрасьте, явился не запылился.

— Анюта, тут такое дело, выручай…

— Денег не дам, сразу говорю, и в долг не дам. У меня в понедельник ревизия, и до зарплаты еще, как до Луны на велосипеде.

— Не, Ань, — Морж нагнулся к прилавку, и та отошла, морщась от запаха перегара. — Бутылки прими, а? Ты ж меня знаешь. Я, если что, всегда что надо сделаю, а?

Продавщица подумала, разглядывая окно магазина с надписью «СЫР» и рисунком сырного круга, в котором был вырезан узкий сегмент. Красные точки в вырезанном теле сыра, по мнению художника, должны были изображать дыры.

— Сколько у тебя? — наконец решилась она.

— Да что там, ящик из-под беленькой, десять из-под красного и «чебурашек» с ящик.

— Ты чего, на свалку, что ли, ездил?

— Да не. Свадьба в соседнем доме была…

— А… Тебя не позвали, что ли?

— Да звали. Но у меня дела были

— Ой, не могу, деловой нашелся. Ну, давай, выставляй. Мытые хоть?

— А то!

Морж и его друзья деловито переставили тару в ящики. На вырученную десятку купили четыре портвейна и исчезли в лабиринте ржавых гаражей.

 

***

 

А бутылка привычно прошла круг возвращения и очутилась в вагоне-ресторане, наполненная пивом «Ячменный колос». Когда поезд отошел от Читы километров на пятьдесят, ловкие пальцы официанта выхватили ее из сетчатой ячейки и, обтерев, поставили на стол. За ним сидели два офицера-пограничника, лейтенант и капитан. Они ели борщ, с трудом пережевывали жилистые куски мясного рагу, выплевывали кости на край тарелки, где остывали почти не тронутые синеватые макароны. Качались занавески, борщ проливался на грязно-белую скатерть, капитан тряс над тарелкой перечницу с золотистой надписью: «МПС». С кухни слышалось шипение чего-то на сковороде и гортанные возгласы заведующего Алимжана. Офицеры выпили по сто граммов водки, запили пивом, и все это — молча. Капитан не знал, о чем говорить с юным офицериком, который ежеминутно крутил головой, пытаясь увидеть восхищение своей персоной в глазах немногочисленных женщин. Капитан хотел одного — доесть, затем в вагоне выпить свою заначку и уснуть под перестук колес. Между тем в вагоне, тоже попивая водку, правда тайком, отчаянно пели призывники:

 

В ВДВ я попал, гоп-стоп, труба,

Из родного дома!

И имел я талант, гоп-стоп, труба,

Нае..ть любого!

 

А везли их вовсе не в ВДВ, а на советско-китайскую границу, разумеется, в пограничные войска. Призывники, одетые, как один, в телогрейки, старые куртки и кирзовые сапоги, напоминали арестантский этап. У многих в глазах была и арестантская тоска. Поезд шел на юг.

Позже лейтенант курил в тамбуре с пассажиркой соседнего, купейного вагона, высокой шатенкой в футболке «Teach-in». За овальным окном, троекратно перечеркнутым защитными полосками металла, уплывали назад вздыбленные холмами желтые степи. Изредка попадались пятнистые россыпи коров.

— Ну и со всеми накрутками где-то за 240 рублей выходит, а когда старлея дадут, то 260 будет выходить. Да паек, да проезд бесплатный.

— А с квартирами-то как там у вас? — шатенка явно интересовалась обстоятельствами жизни лейтенанта.

— Ну, кто холостой, те в общаге живут офицерской, те, кто на заставах,— там в домиках. Женатым хаты дают, правда, через полгода где-то. Да самое главное, отмантулить тут три года и рапорт о переводе подавать. В Хабаровск можно. Или во Владик. В Читу на худой конец.

Затягиваясь «Явой-100» и выпуская дым, шатенка мысленно приплюсовала лейтенантские 240 рублей к своим 160, которые она получала, работая в комбинате бытового обслуживания, и еще раз оглядела юного офицера.

Обратный путь бутылка проделала все в том же проволочном ящике в подсобке вагона-ресторана. Никто не тревожил ее, и, когда она в который раз очутилась на комбинате, замкнулся очередной круг ее жизни.

 

***

 

На составленных в ряд столах стояли чашки с рисом и изюмом, высились стопкой блины, поодаль, на серванте, толпились стаканы с темным киселем и ждали пустые стопки. Бутылка, наполненная минеральной водой, стояла с другими такими же «чебурашками» на давно не крашенном, облупившемся подоконнике. Тихие женщины сновали из кухни в комнату, ставя на столы тарелки и кладя ложки. Наконец в квартирку стали прибывать люди. На сервант, стекла которого дребезжали в такт многочисленным шагам, поставили большую фотографию пожилой женщины с недобрыми губами и таким же взглядом. Все сели. Полная тетка в черной кофте поднялась и сказала:

— Прошу помянуть всеми нами любимую Веру Тимофеевну Калачеву.

Все тоже встали, выпили водку, сели и потянулись к тарелкам. Вставали еще два раза. Потом разговоры стали громче, с кухни принесли котлеты и картофельное пюре, в углу стола кто-то коротко засмеялся, и на него уже не зашикали. Потом маленький, с расплывчатым лицом и прыгающими бровями мужичок сказал неожиданно сильным баритоном:

— А вообще, Вера Тимофеевна была веселой женщиной и все хотела, чтобы у нее на поминках спели веселую песню, — и было видно, что это он сам придумал только что, уж больно хорошо ему было сейчас, песня сама лезла из горла с покрасневшим кадыком.

Несколько человек за столом оживились и сели прямее, раздалось откашливание. Но кто-то, самый трезвый и разумный, сказал:

— Да сейчас петь-то язык не повернется.

Разошлись в семь часов. В квартире остались двое — круглолицая женщина тридцати лет и ее узкий большеносый супруг со впалыми щеками. Он периодически выходил из туалета, полоскал рот в ванной, усаживался на диван и мотал головой.

— Ну, и куда ты столько пил? — яростно моя пол, спрашивала жена. — Тоже мне, куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Что ты все за Ергиным гонишься, у него здоровья на пятерых тебя хватит. Знаешь же, что тебе пить нельзя, с гастритом твоим.

— Ну, мать-то помянуть надо было. Все-таки такой день… — Он помолчал, потом глянул на фото и в никуда сказал: — Отмучилась наконец-то…

Жена тоже остановила работу, прислонила швабру к стене и ответила:

— Да уж… еще не известно, кто отмучился. Она или мы.

— Валя, ну чего ты так-то уж…

— А как, Сема? Как еще-то? Вот мне только тридцать, а я старухой себя ощущаю. Уж не к месту, прости господи, но она же каждый день кровь пила мою по капельке все десять лет. А померла-то заметил, когда? Когда мы от нее переехали! Не на ком стало отыгрываться за жизнь свою. А внучку как ненавидела! Все забыл, да? Конечно, ты ее боялся всю жизнь, за дочку ни разу не заступился, кулаком по столу не грохнул, чтобы язык она свой укоротила. Не мужик, а… Да ну тебя совсем. Болит живот-то?

— Да… крутит.

— На вон, минералку-то попей, полегчает.

Пустые бутылки, оставшиеся после поминок, забрала соседка снизу. Ей понемногу помогал весь подъезд — была она инвалидом второй группы, да имела на иждивении такого же больного сына. Ей приносили ношеные вещи, старую посуду, делились осенью дачным урожаем, на Новый год подкидывали замороженные пельмени и мандарины. За это она поливала цветы в отсутствие хозяев, кормила и выгуливала животных и даже сидела с детьми — ей доверяли. И никто не мог представить подъезда без сутулой, чуть шепелявящей тети Риты со светло-голубыми детскими глазами.

Утром Рита кормила голубей у мусорных баков. Птицы знали ее и садились к ней на плечи и руки, хватали хлебные крошки, лезли клювами в рот, клокотали и дрались друг с другом. Рита смеялась и шепелявила:

— Кусайте, кусайте, холосые мои!

Вокруг баков бегал и смеялся слюнявый сын. Голуби его не боялись.

А когда серая бескровная старуха с третьего этажа потравила птиц ядовитым пшеном (за то, что голуби гадили с крыши на сушащееся белье), то Рита ползала на коленях по пыли, поднимала мертвых голубей одного за другим и сухо, без слез, выла среди прозрачного сентябрьского утра:

— У… убый…. убили! Пти-и-и-чек! Су-у-у-уки е-е-е…ы-ые!

Сын в это время подкидывал трупики и кричал:

— Ети!!! Ну ети!!! Мама, це он не етит?

Бутылка простояла у Риты до лета. Уже осыпались черемухи и яблони, доцветала сирень. Бабушки у магазинов продавали редис и лук. Город спасался от жары у воды на городских пляжах. Там и забыла бутылку Рита. Она, выгуливая сынка, набрала в нее воды с сиропом от прошлогоднего варенья да и забыла опорожненную «чебурашку» на сером песке пляжа, у зарослей ивы. Рядом валялась пачка из-под сигарет «Стюардесса», обрывок газеты «Красная звезда» с жирными пятнами от копченой рыбы. Одно пятно легло на лоб министра обороны СССР, другое покрывало набранную мелким шрифтом заметку об очередном испытании ядерного оружия на Семипалатинском полигоне.

«Чебурашку» выхватили два быстроглазых коричневых пацана. Они собирали деньги на покупку ласт, маски и дыхательной трубки. Весь комплект стоил в магазине «Старт» около пяти рублей, дома выпросить такую сумму было просто нереально, и два приятеля шлялись по горячему городу, собирая стеклотару. Им нужно было набрать еще одиннадцать бутылок.

Сдали они находку в небольшой магазинчик — каменное одноэтажное строение на западной окраине города, где и проживали сами собиратели. В магазинчике было пусто и прохладно. Пахло хлебом и мокрыми деревянными полами — только что закончилась уборка. Заведующая хвасталась перед продавщицами медным браслетом, который, как было принято считать тогда, помогал при повышенном давлении.

— Сыночка прислал, да! Еще платок красивый и отцу — часы японские, электронные, с музыкой. Аж семь мелодий играют!

— Это ж куда столько?

— А будильник там есть, да и просто каждый час играть могут. Красивые такие!

— Сколько ему там еще осталось? — спросила мягкая белая кассирша.

— Чуть меньше года получается. Весной следующей придет. Тьфу-тьфу-тьфу!

И все, кто сидел в небольшой подсобке за фанерным столиком и пил чай, тоже поплевали через левое плечо и побарабанили по столу.

 

***

 

Грузовик с комбината пришел за бутылками в понедельник. Мокрые от ливня грузчики затянули ящик в кузов, и машина, гоня перед собой грязные волны, выехала с магазинного двора.

В моечном цехе опять поменялись лица. Напарницей к постоянной мойщице стала тихая, невзрачная бабенка лет тридцати. Старая и ее не любила — ни словом не перекинуться, ни посмеяться. Прочие работники комбината тоже не общались с ней. Она молча приходила к восьми утра на смену, молча хватала мокрые бутылки с тарахтящей ленты транспортера. Молча обедала в столовой и так же молча убывала домой, в однокомнатную квартирку, где молча ужинала стаканом кефира и булкой, а потом с чашкой чая сидела, глядя на экран старенькой «Беларуси».

В привокзальном киоске было солнечно, шумно, тесно. Залитую в очередной раз «Жигулевским» пивом «чебурашку» купил глава непоседливой семьи. Они ждали электричку.

Тощий писклявый сын лет семи тормошил мать. Он хотел пить. Его сестра-подросток читала «Модели сезона». Мать неприступной скалой в белой капроновой, сделанной под солому шляпе возвышалась над багажом, которого для двухдневной поездки было явно много. Она увидела купленное мужем пиво и начала набирать обороты:

— О! Уже успел! Не можешь, Чтобы шары-то не залить?

— Ты что, совсем, что ли? Это же пиво! Всего-то две бутылки взял. Чтоб после бани…

— Да тебе хоть пиво, хоть что, только начать, а потом ищи тебя по всему поселку. Вон ребенок пить хочет, нет, чтобы напитка какого купить!

— Я тебе где возьму напиток? Нет его там. Ничего нет, кроме пива! Автоматы вон стоят, пусть сходит, попьет.

— Там толпа видел какая! А тут поезд скоро!

— Ма-а-а-ам, пи-и-и-и-и-ить! Ма-а-а-а-а-а-а-ам, пи-и-и-и-ить хочу! — канючил тем временем сын, тайно радуясь, что ему удалось натравить мать на отца, которого он боялся и не любил.

Сестра, больше привязанная к отцу, шлепнула его журналом по белобрысой макушке:

— Заткнись. Что ноешь-то, как девчонка?

В ответ белобрысый завыл громче и на одной ноте, уже без слов. Мать взъярилась на дочку:

— А ты чего руки распускаешь, кобыла? Лучше б попить сводила брата!

Дочь равнодушно уставилась в журнал. Отец в это время курил «Нашу марку» в тени акации. Синий дым сквозил между овальных листочков со светло-зелеными точками тлей и желтыми цветками. При всей скандальности ситуации, эти четверо людей не испытывали друг к другу никакой неприязни. Они просто привыкли так общаться изо дня в день, как общались меж собой и их родители, и не могли себе представить, что жить можно как-то иначе. Пришел поезд, и семья стала запихиваться в вагон.

По приезде бутылку сунули в погреб вместе с банкой жидкой сметаны, куском копченого сыра и свертком с котлетами. Сверху доносились голоса:

— Ты давай сегодня с беседкой заканчивай! Вон, у Завьяловых уже покрасили, а ты все крышу никак не покроешь. Тоже мне мужик.

— А картошку кто окучивать будет?

— Ма-а-а-а-а-а-а-ам! Я купаться хочу! Ну, ма-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ам! Купа-а-а-а-а-а-а-а-аться!

Шлеп!

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! Ма-а-а-а-а-а-а-а-а-ам! Олька меня бьё-о-о-о-о-о-т!

— Ты чего опять руки распускаешь, кобыла, на маленького!

— А че он ноет, голова болит!

— Ты чего на дочку так обзываешься!

— А ты вообще молчи! Пилишь — и пили!

— Ма-а-а-а-а-а-а-а-а-ам, я какать хочу-у-у-у-у!

Вечером стало умиротвореннее. Семья устала. Напарились в бане и сейчас пили, швыркая, чай и слушали раздающуюся из приемника VEF песню в исполнении Анне Вески. Остро пахли нагретые политые помидорные грядки, кричала из зарослей сирени горихвостка: «Витю видел? Витю видел?» Отец смачно глотал пиво из керамической кружки с рельефной надписью «Пятигорск», шумно выдыхая после каждого глотка.

Вот тут «чебурашка» и задержалась на несколько своих «чебурашьих» веков. В город везти столь ничтожное количество пустых бутылок смысла не было, а выбрасывать стеклопосуду, по извечной русской народной традиции, было жалко. Именно эта бережливость, замешанная на крестьянских генах и помноженная на вечный дефицит, заставляла людей превращать дачи и даже балконы в склады утильсырья.

Сперва в бутылку налили воды и затолкали ветку сирени.

Затем пару раз в нее набирали керосин, взятый у соседей по случаю отключения электричества.

Потом она долго-предолго стояла в сарае на земляном полу, между банкой краски и ящиком с гвоздями. Сквозь щели в стене можно было наблюдать круговорот пейзажа на ограниченном штакетником кусочке планеты.

Вначале вокруг желтело, дни были роскошные, теплые и прозрачные, и даже лучик, проникавший в щель сарая, согревал горлышко бутылки и сине-желтую этикетку с надписью: «ПИВО “Жигулевское”. 0,5 л, цена без стоимости посуды 40 коп». Потом все делалось безликим и унылым: коричнево-серая земля, голые деревья, серые заборы. Уже не было слышно ни позывных «Маяка», ни детских смешков и плачей, ни собачьего лая, ни «Витю видел?». А еще позже земля покрывалась тонким белым слоем, который все густел и густел, и наконец ночью было слышно, как трещат от мороза стволы деревьев. Иногда теплело. Небо затягивалось мягкой ватой, из которой сыпался снег, и вокруг пахло сыростью. Иногда же опять схватывались морозы, и кристаллики инея сверкали на сухих стеблях полыни, как крошечные бриллиантики, — синим, красным и бирюзовым. Потом наступали ветреные дни, по участку носились пыльные змейки, сарай вздрагивал под регулярными шквалами. Но потом, после ветров и ежегодного дыма в лесу, сверху падали первые редкие капли, и наконец все зеленело. На участках опять звучали «Маяк», дети и собаки, горели мусор и ботва, и с каждым днем теплело.

Так повторялось много раз, но время не имеет значения для изделия из стекла, оно оставалось бесстрастным свидетелем происходящего.

 

***

 

Зимой 1990 года завизжали под выдергой гвозди, держащие скобку замка. Воров было двое. Оба — неопределенного возраста, с багровыми заросшими лицами, грязные, в рваных куртках и раздолбанной обуви. Один нырнул в сарай, а другой постоянно вертел головой и прислушивался к каждому звуку. В мешке у вынырнувшего оказались алюминиевый ковш, ящичек гвоздей, моток медной проволоки, сверток полиэтиленовой пленки и несколько бутылок, в том числе и наша «чебурашка». Подобный мешок висел и на подельнике, который до того нырял в дачный домик.

— Ну, че, помудохали? Пока светло…

— Но, пошли…

Следующим же утром бутылка оказалась в помещении местного ликеро-водочного завода, который теперь разливал водку не только в традиционные высокогорлые бутылки, но и в обычные «чебурашки» — спрос опережал предложение.

Бутылку заполнили прозрачной, дурно пахнущей жидкостью и потом, помазав бок клейстером, чуть наискось пришлепали этикетку, выдержанную в красно-сине-белых тонах. Стилизованным под славянскую вязь шрифтом на ней было выведено «Водка Русская». Сверху на красной плашке значилось: «RUSSKAYA», а снизу «RUSSIAN VODKA». Кроме этого мелким шрифтом было пропечатано: «ГОСТ 12712-80», а также: «Цена договорная».

К проходной завода подъезжали легковые автомобили, люди с быстрыми глазами проникали на территорию, то и дело вынося по нескольку ящиков с бутылками, точь-в-точь похожими на нашу. Опытные пальцы пересчитывали пачки оранжевых десяток, синих пятерок и зеленых трешек.

Впрочем, «чебурашка» попала не к ним, а в фургончике отечественного пикапа приехала к ничем не примечательному зданию — обычной государственной конторе. В маленькой комнате за дверью с табличкой «Профком» в тот день выдавали водку, по две бутылки в руки. Так «чебурашка» оказалась в квартире, где обитала семейная пара в возрасте под пятьдесят. К спиртному они были равнодушны, муж предпочитал книги, газеты и телевизор. Еще больше он любил вслух комментировать прочитанное и услышанное. После ужина темно-желтый, с коричневой клеткой диван скрипел пружинами под тяжестью девяностокилограммового тела, загорался цветной экран «Горизонта», и в квартирке раздавалось:

— Да алкаш он, ваш Ельцин! Вон, лыка не вяжет, стоит, страну позорит. Бурбулис вообще ворюга, сразу видно. А остальные — жиды!

Или:

— Да хрен что у вас получится! При коммунистах хоть армия была нормальная, а теперь все ракеты попилили на хрен и танки расплавили! А чем защищаться, если что?

Жена в это время вела бесконечные переговоры по телефону с подружками и прерывалась только тогда, когда на экране появлялась заставка сериала «Рабыня Изаура». Это было ее законное время у телевизора. Супруг в это время сидел в туалете, но и оттуда периодически доносилось на фоне шелеста газеты:

— Ну и твари, что делают, а? Давить надо этих прибалтов, все они фашисты!

Бутылка стояла в платяном шкафу, среди коробок с обувью и полиэтиленовых пакетов с шарфами и прочими теплыми изделиями. До нее тут уже поселилось несколько таких же «чебурашек» с водкой. Иногда дверцы раскрывались, хозяйские руки извлекали то одну, то другую бутылку, но не на стол и не в угощение гостей шли они, а как плата за установку новой эмалированной раковины на кухню, за лобовое стекло для «Нивы», за смену входной двери. Наша «чебурашка» тоже могла стать добычей рукастого сантехника или оборотливого дельца от автосервиса. Но… нет, другая была ей уготована судьба.

Супруги возились на кухне. Прошло уже много времени с того момента, как поместили ее в шкаф. Жена упаковывала в пакетики вареные яйца, пересыпала сахар, соль, увязывала в мешок консервные банки. Муж извлекал из ниши брезентовую робу и придирчиво осматривал старый, но крепкий рюкзак.

— Коль, колбасу класть?

— Да на кой она, по дороге мяса купим в деревне.

— Ой, так домой тоже купи!

— Ну, на обратном пути если только. Да, водки положи, бутылки три.

— Коль, а зачем?

— В тайгу едем все-таки. Мало ли что. Да леснику надо в подарок. Традиция такая. Да выпить за урожай.

Словом, шли обычные сборы за кедровым орехом.

«Нива» шла на юго-запад. Пыль оседала на придорожных зарослях ивы, на уже желтой траве, на перилах старых мостков. Изредка встречались серые деревни, окруженные выгонами и скотными дворами. Тихо было в Сибири.

К вечеру заехали в избушку лесника. Крепкий мужик шестидесяти лет возил­ся в ограде. Увидев «Ниву», разулыбался, подошел.

— Ну что, Викторыч, есть орех-то?

Викторыч ответил не сразу, оглядев окрестные синие сопки, словно пытаясь оценить созревший урожай.

— Есть, куда он денется. На Ямакан завтра проведу вас да денек побуду. А сейчас баню топить будем.

Позже, когда дарили привезенную водку, лесник только досадливо крякнул. Но не сказал, что гораздо больше обрадовался бы мешку сахара или муки. Водка леснику и на дух была не нужна. Самое большее — пара бутылок, если трактористу сунуть или шоферу. Но везли и везли водку городские охотники за орехом, так что в погребе у Викторыча, за мощной крышкой с железным кольцом, уже образовался склад, которому позавидовал бы сельский магазин.

Поэтому он, чтобы не обидеть гостей, взял одну «чебурашку», а насчет прочих сказал:

— Там пригодятся!

Утром двинулись на Ямакан. «Нива» пробиралась по середину дверей в мокрой траве, еле нащупывая старую колею. На дальнем хребте запылало, там уже взошло солнце. После четырехчасового пути между сопок вымотались. Поставили табор и пошли смотреть окрестности. Соседей пока не было. Но все знали, что не сегодня завтра поодаль и рядом встанут шатровые палатки и по стволам кедровых сосен застучат деревянные колоты. В ответ на этот стук будут раздаваться слабые шлепки падающих шишек. Но пока мужики вернулись к табору, напарник хозяина «Нивы» уже смастерил нехитрый супец, и после пары фраз было решено открыть бутылочку — за урожай. На грубом столе разложили городские припасы, и зародился и потек разговор людей, которые думали, что знают о жизни все.

Тему задал лесник.

— А что, в городе-то по талонам сейчас все? Я давно не был.

— Да все! Так мало что по талонам, их еще и отоварить никак не получается. В магазинах только уксус и лаврушка. Пустые полки. Довели коммунисты страну, — моментально возбудился приятель водителя.

— Ага. Коммунисты тебе виноваты! Да пока эти демократы не появились сраные, которых жиды купили, все в порядке было. А дальше еще хуже будет, это я тебе говорю. У нас на работе парень один есть, так он сам просчитал, что через два года бутылка водки две тысячи стоить будет. А билет на троллейбус — сто рублей.

— Ну, что-то ты того, заливаешь.

— А ты зайди в магазин коммерческий, рядом же живешь. Я зашел, так чуть не усрался: какие-то кроссовки — аж четыреста рублей! Это куда годится? Куртка бабья висит кожаная, вот как в Гражданскую носили комиссарши, ты щас дашься! Три тысячи!

— Три тысячи… — в раздумье захрустел соленым огурцом лесник. — Это ж… «Запорожец»!

— Ага, купишь ты сейчас «Запорожец» за три тысячи. Вот сват хотел все «Жигули»-шестерку купить, приценился — шестьдесят тысяч на рынке. А в госторговле их давно нету.

— А я читал, — вступил в разговор тот, что готовил суп, — что на складах все есть, только ждут команды. Если на следующий год народ Ельцина свергнет, то сразу все появится.

— Да давно пора этого алкаша, — кипел все больше и больше автовладелец, — это ж не президент. Это позор какой-то.

— Да ладно вам, мужики! — Лесник хоть и не пил, но разлил спорщикам по кружкам. — Мы-то хоть пожили, а вот детей жалко.

— Да… это да…. — загомонили все разом и, словно по команде, выпили. Замолчали. Поздний кузнечик трещал у старинного черного столба для коновязи, трещали и ветки в костре, дым уходил параллельно земле, красил распадок в светло-синий цвет. Бутылка была выпита, а за ней еще одна, и о политике уже никто не говорил, травили байки, рассказывали про детей и жен.

— А у нас тут тоже было, в районе-то. Две бабы жили рядом. Ну, так, не то что подруги, а — поврозь скучно, вместе тошно. У одной муж десятку тянул в Краслаге за убийство, а у второй на деляне лесиной придавило, помер он через год после того. А тут прислали нового завклубом в село, мужик молодой еще, да одинокий. Ну и давай они перед ним фордыбачиться. То одна на чай позовет, то вторая бельишко в стирку возьмет. У Клавки-то еще аппарат был самогонный. С него и жила. А тут Горбачев закон выпустил о борьбе с пьянством…

— Вот тоже, лысый черт что натворил!

— Да уж, Миша Меченый дал!

Загомонивших мужиков унял повар:

— Ладно вам. Дайте послушать.

Лесник аккуратно затушил папиросу о подошву сапога, втоптал ее в хвою и продолжил:

— Ну, ясно, что парень-то к той пошел, что самогонку гнала. А вторая вызлилась да и решила ее ментам сдать. А дочка-то Клавкина услышала, прибегает и орет: «Мама, тетя Надя в район поехала про тебя в милицию говорить». Клава, не будь дурой, аппарат демонтировала, по частям закопала в огороде. Самогон у нее в шкафу стоял, в здоровой такой аптекарской бутыли. Вылила она его. Бутыль прополоскала, воды с колодца налила и обратно поставила. Менты приезжают, а Надька под окном приплясывает, ждет, когда соседке вломят. Менты для вида пошарились по избе и — в шкаф. А это, говорят, что? А Клаве по хрену все — пробуйте, говорит. Ну, те попробовали стакан, другой. Вода! Зачем это у вас, спрашивают. А Клава и говорит им — так мы ж родом-то с Запада, переселенцы. И есть у нас в роду такая традиция. Как умрет кто, покойника обмыть да воду три года дома держать эту…

Рассказчика перебил хохот, полетевший по притихшему перед вечером лесу. Повар даже закашлялся так, что пришлось леснику колотить его плотной ладонью по неширокой спине.

— От дала баба, молодец, да, — утирая слезы, выговорил Коля-автолюбитель.

— А я в экспедиции работал, так был на Севере у эвенков, — начал свое соло его приятель, — так там завозят им спирт раз в три месяца. И после того все они пьют, пока не выпьют. А пить эвенкам особо нельзя, дурные они делаются. Спирт, кстати, стоил тогда десятку за пузырь ноль пять. Так вот, выходит один такой эвенк, в каждой руке по пузырю. И бабу свою ждет. Та покупала что-то, муку, масло. А тут как специально, прямо у фактории — это магазины у них такие, куда пушнину сдают, — кобель лайки стал сучку огуливать. И никак у него не выходит. То она вильнет задом, то он не так заскочит. Эвенк стоит и искренне переживает. И тут у кобеля раз — и получилось! Эвенк от радости как закричит — от тя! И руками всплеснуть хотел. Забыл, что в руках спирт-то…

Хохотали еще сильнее. Повар опять закашлялся и утирал теперь покрасневшие небольшие глаза.

Было уже темно. Мужики стали прибирать на столе и готовится к ночлегу. Приятель Коли собрал бутылки и понес их прочь.

— Куда ты их? — спросил лесник.

— Так не вести же с собой. Вон там расколочу, а осколки закопаю поглубже.

— Это ты брось. А воду завтра в чем с собой в лес возьмешь? Вода-то ой как пригодиться!

— Да фляжка есть…

— Много ты в ней унесешь? Тебе одному на два глотка. Оставь, оставь, говорю.

Наконец все затихло. Небо, привычно сменив цвет с голубого на желтый, зеленоватый и сиреневый, наконец почернело. Крупные звезды молчали над тайгой. Изредка небо прочерчивал метеор. По углям костра бегали серо-малиновые огни. Из зимовья послышался храп. Бутылка стояла под столом, отражая свет костровища.

А утром был долгий путь наверх, уже пешком, слегка похмельные мужики то и дело прикладывались к сосудам с водой и благодарили лесника за дельный совет. Когда все привезенные с собой мешки были набиты шишками и их неровные бока туго натянулись, воды в бутылке не осталось. Владелец «Нивы» повертел ее в руках да и оставил на земле, прислонив к кедру, что стоял почти на самой вершине.

— Может, пригодится кому, — сказал он вроде как сам себе.

Так и осталась бутылка — «чебурашка», емк. 0,5 литра, модель Хо-КП-500, изготовленная на стеклозаводе в марте 1984 года, на одной из безымянных вершин южного забайкальского хребта. Зимой ее засыпает снегом, и она превращается в крошечный сугробчик, летом в ее горлышко попадают капли июльских ливней. И никто по сей день не потревожил покой «чебурашки». В ее горлышке порой свистит ветер, зеленые бока отражают солнце, луну, облака и радуги, а сама она видит сон, бесконечный, как лента транспортера на пивобезалкогольном комбинате.

 

 

 

Версия для печати