Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2017, 5

На небесах, верней — под ними

Стихи

 

 

     Виталий Кальпиди — поэт, издатель. Публиковался в журналах «Знамя», «Литературная учёба», «Юность», «Урал» и др. Автор множества поэтических книг. Составитель «Антологии современной уральской поэзии (1997–2003, 2003–2011)». Автор и составитель энциклопедии «Уральская поэтическая школа». Живет в Челябинске.

 

***

 

Допустим, рай — не остров Врангеля,

а тень на зимнем солнцепёке,

где после поцелуя с ангелом

у нас — прокушенные щёки,

 

где снег из правда что солёного

пшена лежит себе слоями,

как после драки, весь заплёванный

дымящимися снегирями.

 

Из наших глоток в небо синие

растут молитвы гуще рощи,

их метит разноцветным инеем

сорокорукий сортировщик.

 

С глазами просветленной сволочи

он ошалел от изобилья:

аж за спиной с подбоем войлочным

гадливо вздрагивают крылья.

 

Он то лютее лютеранина,

то фельдшера с багровой ряшкой,

делившего тяжелораненых

на операбельных и «зряшных».

 

Мою молитву тихой сапою

отправит он легко, как выдох,

туда, где ангельскими ссаками

пропах в раю пожарный выход.

 

И это редкое везение,

ведь остальные по старинке

он выставит на обозрение,

как кенарей на птичьем рынке:

они поют, а богу нравится,

они поют всё выше, выше,

а кормят их, пока подавятся,

пыльцою с крыльев вновь прибывших.

 

Я куколку твоей капустницы

пинцетом изо рта достану,

пока растрёпой-второкурсницей

ты декламируешь Ростана.

 

Как вариант: твою капустницу

я выну изо рта пинцетом,

пока, от поцелуя скуксившись,

ты вылитая Клара Цеткин

 

в платок за полчаса до вылета,

когда, прощаясь на морозе,

я понял: эта Клара вылита

уже не в памяти, а в бронзе.

 

Пусть ангелы в раю пластмассовом

под надувными облаками

любовь подделывают массово,

причем немытыми руками.

 

Я вправе был считать грязнулями

и мертвецов, пока в глубинах

они таки не стали пулями

в своих сосновых карабинах.

 

Вот звякнут тостеры подземные,

и мертвецы, дымясь при этом,

из-под земли, вращая зенками,

начнут выпрыгивать дуплетом.

 

Соединив распятье с оптикой

и с хитрым ленинским прищуром,

с поправкою на Пустынь Оптина,

они любую цель прищучат.

 

И вот тогда молитесь, ангелы,

попавши к ним на перекрестье:

вас сволокут на остров Врангеля

и похоронят честь по чести.

 

Там бог практически не ловится

через помехи снегопада.

Там рай — не рай, но им становится,

как только сдёрнет маску ада.

 

Там наши лица, состоящие

из поцелуев и пощечин,

там будет всё не настоящее,

поскольку будущее очень.

 

 

Предмет (На смерть брата)

 

Пока я вынимал из птицы

полёта скользкий холодец,

та птица начинала биться,

чтобы разбиться наконец,

но только треснула, а ты же

не по-пластунски, но проник

туда, где люди жиже жижи,

где страх не враг, а проводник.

Ты трогал райские предметы

и резался об их края:

там брошка мёртвой тёти Светы,

конверт к 7 Ноября,

два ржавых скальпеля, три ложки,

в закрытой баночке сурьма,

матрёшка в образе матрёшки

и Ельцин в образе дерьма,

и Пастернак, прощённый Зиной,

и след на палочке ушной,

там гриб смешной над Хиросимой

(он там действительно смешной),

там все поповские проклятья —

чуть шепелявее сверчка,

там снайперский прицел распятья,

не без задоринки сучка,

наводится причём скорее,

чем ты исчезнешь без следа

у автомата лотереи

наистрашнейшего суда.

 

Ты ляжешь на сырые доски

и так захочешь молока.

В твоей чёрный рот, еще не плоский,

вплывут густые облака,

они начнут внутри вращаться,

потом построятся гуськом,

и ты напьешься этим счастьем:

парным суглинистым песком.

 

 

***

 

Данный текст наглядно демонстрирует, как стремление сказать нечто важное приводит почти всегда к проговариванию совершенно случайного и ничтожного; как потом это случайное своей ничтожностью аннулирует факт существования наиважнейшего в мире. И дело не в том, что наиважнейшее не так уж и важно, а ничтожное — не достаточно ничтожно, а в том, что княгиня Мария Болконская связана с Царевококшайском узами жизни и жилами отсутствия таковой.

 

 

Вот тогда мертвецы уползут в свои шестигранные норы,

волоча за собой плакаты «За что?!», «Доколе?!».

Сизиф к тому времени уже разворует горы,

перейдя на следующий уровень: «перекати-поле».

 

Вот тогда господь, весь в сырой извёстке,

побеливший местами тьму, завершит аферу,

угадав, под каким же из трёх напёрстков

он сам и вращает земную сферу.

 

И в наш городок Пылябинск непременно ушастый войдёт ослина

и, не пряча внутри себя сообразный росту

предмет для применения вазелина,

оставит им в дорожной пыли штурманскую бороздку.

 

Вот тогда детдомовцы — мал-мала меньше,

набив воробьями рты и согнув колени,

начнут взлетать, чтобы сверху таранить тяжёлых женщин,

надеясь, что выкидыши ускорят усыновленье.

 

И какой-то чувак в футболке с надписью на арамейском

начнёт воскрешать мертвецов, уничтожая невинных домашних хряков

при помощи противоправных действий

с точки зрения полиции, свирепых евреев и жующих полынь поляков.

 

Если хочешь сморозить глупость, начни в феврале говорить о боге:

«Вот, например, — верблюд; во рту у верблюда — пена,

и мы для него любую иголку отыщем в стоге,

потому что наши стога — из шприцов, а не из сена».

 

А помнишь, когда тебя в подворотне почти ни за что отделал

твой ангел-хранитель, прикинувшись пьяными пацанами,

тебя осенило: бог совсем не то, что он с нами сделал,

и уж точно не то, что он ещё сделает с нами.

 

Допустим, сидит идиот рыбак и, умоляя клёва,

запивает водкой впечатления от кокаина,

в итоге к нему подходит деваха, читающая Гумилёва,

и клёво, что не отца, а сына.

 

Но что бы нам ни дарили данайцы, в итоге всучат всё равно Данаю —

это такая залетевшая от «золотого дождя» древнегреческая герла.

Но при чем тут княгиня Болконская Марий Эл, которая (я точно знаю)

урожденная, твою мать, Йошкар-Ола?

 

Почему Наташа Ростова, став графиней Безуховой, не родила Ван Гога?

Хотя кто сказал, что она его не родила?

«Йошкар-Ола, Йошкар-Ола!» — кричит осёл у несъедобного стога.

И верблюд сквозь игольное ушко отвечает ему: «Йошкар-Ола!»

 

***

 

В начале бога было слово.

В начале дьявола — слова,

и речь, и скрип её помола,

и жир, и жмых, и жернова,

 

и бакенбарды у кудрявого,

седые по краям немного...

Но бог, раздувшийся до дьявола,

всегда сдувается до бога.

Хор ангелов поёт, как лабухи,

но только на октаву выше

(тем временем в бухой Елабуге

лет семьдесят стихов не пишут).

 

И ничего тут нету странного,

что после этаких мутаций

у ангелов — лицо Папанова,

а вместо голоса — брегвадзе.

 

У входа в рай дымят покрышки,

причём по-чёрному дымят.

Там воздух плотный — им не дышат:

его кусают и едят.

 

Там Ольга Ивинская в танце,

что описать и не берусь я,

вот-вот из музыки Сен-Санса

достанет жареного гуся,

 

покуда Боря — морда лошадью —

вставною челюстью сверкая,

рукой с б/у-шною калошею

грозит грозе в начале мая.

 

Он там причислен к лику нежити

и в глубь природы опускается,

любить его нельзя, но нежничать

по воскресеньям допускается.

 

Там богородица закрякала,

сбывается её пророчество:

Иосиф обнимает Якова,

хоть Яше этого не хочется.

 

Уже определились призраки,

где точно их заменят люди,

а это признак, то есть признаки,

что больше призраков не будет.

 

А будут сёстры-неудачницы,

вишнёвый сад — на лбах оленьих,

где жизнь от смерти в бога прячется,

а бог — в себя от них обеих.

 

Бродский в Норенской

 

В краю прозрачных деревень,

где на плетнях висят не крынки,

а не поймёшь какая хрень,

да петухи, задрав закрылки,

 

где происходит каждый день,

в начале января допустим

(я повторюсь), такая хрень,

что лучше мы её опустим.

Там не природа, а фигня

и чёрт-те что и сбоку бантик,

там, если взглянешь на меня,

увидишь — не по росту ватник

 

и счастья полные штаны.

Там гимн страны под босса нову

горланят бесы-шатуны,

причём в трусах на босу ногу.

 

В сугробах греются коты,

орёт сосед: «Урою, стерву!»,

и женщина его мечты

спешит с двумя детьми на ферму.

 

Сейчас запахнет молоком —

таким простым телячьем раем,

и, не сглотнувши в горле ком,

я удавлюсь за тем сараем.

 

И характерно, что к утру,

когда меня заметят, тело

качнётся вправо на ветру,

но так и не качнётся влево.

 

Мне будет пухом чепуха,

с которой ладили неплохо

господь при помощи греха

и сердце — с помощью порока.

 

И я не сочиню мотив,

прижавшись скулами к запястьям,

за гениальность заплатив

двойным предательством и счастьем.

 

 

Версия для печати