Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2017, 4

Светом по темноте

Стихи

 

 

Сергей Золотарев — родился в г. Жуковском. Учился в Государственном университете управления. Печатался в журналах «Арион», «Новый мир», «Новая Юность», «Новый берег», «Интерпоэзия», «Гвидеон» и др. Автор книги стихотворений «Книга жалоб и предложений» (2015, «Воймега»). Лауреат премии «Нового мира» (2015). Живет в Жуковском.

 

 

***

 

Дождь прошел — как кот наплакал.

Всех щедрот предрек оракул

невеликое число.

Нам с тобою повезло

в переплетах слезных пазух,

дефицитное на базах,

сохранить его тепло.

 

Мы его секретом метим

то, что позже рассекретим.

Мажем петли у ворот,

что скрипят — меж тем и этим,

оборачиваясь третьим

для того, кто отопрет.

 

Мы довольствуемся малым:

удивительным началом,

ослепительным концом.

Между ними — Три вокзала:

площадь жизни приказала

долго стричь ее газон.

 

 

***

 

Наблюдал, как срываются капли —

горящею паклей,

как вспыхивают внутри

себя, наступая на те же грабли,

что и газовые фонари,

там, где серость дождливого лета

интенсивней калильного света,

сколько он ни гори.

Я смотрел на великую силу,

что с шипением тушит в песке

огонек противления илу

(узким горлышком путь Фермопилы

преградили персидской тоске).

Да их тьмы. Но искрою по жилам

пробегает бенгальский огонь,

и веревку измазавши мылом,

и ладонь.

 

 

***

 

А. Фету

 

Облившийся дождем, как керосином,

я знаю — в отсыревшем коробке

осенней потребительской корзины

найдется две-три веточки осины,

чтоб вспыхнула огнем неугасимым

звезда моя, зажатая в руке.

 

Действительность становится мишенью

иллюзии безумца, втихаря

готовящего акт самосожженья

на площади посольства октября.

 

Но, вынужденный засветло прощаться

со всеми с наступлением дождя,

желает человек покрасоваться

в своих лучах и плачет, уходя.

 

 

***

 

Дождь наследует землю в свидетельство

вековой непричастности к ней.

Он участвует ночью в сведении

материалов студийных, огней

 

городских, первородной материи,

но никак не земных поташей.

Он упал с переменного дерева

и слегка повредился в душе.

 

А потом его злые чехольчики

для ношения острой воды

в ножны голени вложат оскольчатый

перелом, заметая следы.

 

Но мучительный принцип буравчика

позволяет, пройдя глинозем,

как пласты суеты мелкотравчатой,

догадаться почти обо всем.

 

 

***

 

Как бы прилег отдохнуть в субботу,

думая мыслями на тахте:

мир — это авторская работа

Господа светом по темноте.

 

Где даже влитый насильно оцет

горечи с желчью ночных планет

в сдавленных ребрах рождает отсвет —

солнечный свет.

 

 

***

 

Обводы стены бетонной —

совсем как жильцы — бездомны

без крыши над головой —

конструкции многотонной,

обязывающе живой.

 

Обвязывающей бинтами

не голову на татами,

но с неба текущий кров,

он так и накапан — кряжем

песочным детьми на пляже

поверх земляных бугров.

 

От стен отражаясь голых,

твой нежный, твой тихий голос

доносит до вен моих,

что в звуке бывает полость,

а в полости той тайник.

 

И я — обладатель ветра,

гудящего в залах Петры,

укрытой от тысяч глаз

в десятке квадратных метров,

вчера приютивших нас.

 

 

***

 

Пренебрегши укладом,

время двигает стрелки

исключительно взглядом,

напряжением мелкой

 

лиц моторики, пальцев

содроганием то есть,

зная прежде скитальцев

их печальную повесть.

 

Прерыванье потока

информации малым

отбыванием срока —

временным интервалом —

вызывает у многих

недовольство особым

положеньем двуногих

в отношении злобы

 

дня — естественность хода

(взял и переобулся!)

и секундною хордой

имитация пульса.

 

Два биения в бите

информации — сделка

века с ходом событий

через тиканье стрелки.

 

Ритм ступенчатый — корень

нисхождения к плитам.

Почерневший от горя —

миг умеет быть слитным.

 

Потому-то и ангел

смерти должен по жизни

исповедовать анкер

в часовом механизме.

 

 

***

 

Солнечный день — настоящего времени

фонд нежилой.

Ладан его только копится в Йемене

вязкой смолой;

 

чтоб освятить эти гулкие комнаты

через года

и заселить обстановкой знакомою,

бывшей всегда;

 

где бы ответственный съемщик беспамятства,

ноотропил

выпив, от ваших желая избавиться,

наших кропил.

 

 

МИ-8

 

1

 

В завядших венках

наступила осень.

На постаменте в Панках

золотой «МИ-восемь»

думает, как зимой

будет выглядеть «МИ-восьмой»,

т.е. знак «бесконечность»,

отороченный белой тесьмой

в ми-бемоле разбившейся наледи,

продолжающий делать реалити-

шоу про летное дело увечных,

чтобы умное деланье встречных

поездов ретранслировать на люди.

 

2

 

Сменная внутренность гироскопа

напоминает колеблющееся среди

линий пространства решенного городского

время, законченное почти.

 

Полупустое. И положение авиагоризонта

в ребрах зависит, в общем-то, от того,

как сам с собою соотнесен ты

в пору отсутствия своего.

 

 

***

 

Женских коленей обрыв, с которого

сколько бросаюсь бездонных лет?

Самоубийство отходит в сторону:

был человек — и нет.

 

Вряд ли в подъеме есть что-то низменное.

То, что вложили в нас как тоску

по существу с половыми признаками

золота, можно ли знать песку?

 

 

***

 

Вдоль дороги стоят

листопады работников фабрики

по производству игрушек.

Осень оптом пытается сбагрить их —

разом всю свою нежность обрушив.

 

Мне бы веточку вербы

и бузинную палочку —

или чуточку веры (в себя),

чтоб походка вразвалочку.

 

Мне бы женщину-гайку.

От себя же — по бартеру —

предлагаю утайку

всех подробностей сбыта бракованной партии

умягченных игрушек

(как бы я ГРУшник).

 

Листопад в натуральном хозяйстве

пригодится своей мягкотелостью:

будут прятать лисицы и зайцы

винопийцев в лесные опрелости.

 

Потускневшим за лето шмелям,

запетлявшим по узким аллейкам,

«Ва-алейкум ас-салям!» —

будет плакать жалейка

механизма в специальном пазу

листопада при нужном наклоне.

Вышибая слезу

в проезжающей пятой колонне.

 

Версия для печати