Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2017, 12

Свет негасимый...

Стихи

 

Евгений Каминский — поэт, прозаик, автор семи поэтических сборников и нескольких книг прозы. Лауреат премии Н.В. Гоголя. Печатался в журналах «Волга», «Звезда», «Нева», «Урал», «Юность», «Октябрь», «Литературная учеба» и др. Живет в Санкт-Петербурге.

 

***

 

Разит эрзацем от транзитных,

зато в душе у них — Тильзит.

Когда б не зраки паразита,

что всем тут мерами грозит,

 

что душит альфу и омегу,

дубинку выхватив, как тать,

и может запросто телегу

вам на работу накатать,

 

то разложили б мы сардины

здесь на газетке, где еще

народ и партия, едины,

в затылок дышат горячо.

 

Да раздавили б четвертину,

пустив по кругу, из горла.

Ох, как непросто осетину

здесь ехать в Тулу из Орла!

 

Но едет хоть, и то неплохо…

С ухмылкой спросишь у хохла:

«Чем в нас осталась та эпоха?»

Ответит: «Кучей барахла…»

 

Но там хоть в губы целовали,

но там хоть пели в унисон?!

Посмотрит волком генацвале,

хохол сожмет свой «смит-вессон».

 

И тут же даст свисток четвертый

эпохи тертый машинист,

а ты, с разорванной аортой,

под этот вот четвертый свист

войдешь в вагон, чтоб, канув в нети,

со всеми вместе в Лету плыть.

Как скучно жить на этом свете…

Но, господа, уж лучше жить.

 

 

***

 

Чуть ли не Шивой

здесь себя мнишь,

умник фальшивый,

выбрался лишь

 

к свету из чрева

тьмы, где Адам,

выслушав Еву,

глушит «Агдам».

 

Истинной целью

(той, что в вине?),

божьей свирелью,

и чуть ли не

 

тем, для кого тут

Сын и Отца

взял на работу,

чтоб без конца —

 

цельного реки,

дальних кисель...

Только ведь Грека

небу — не цель.

 

Даже Зосима —

средство… Смотри:

свет негасимый

пряча внутри,

 

ходит по свету,

кружит Киже,

(где-то все это

было уже),

 

плачет, изранен

чувством вины,

лишь — поле брани

чьей-то войны.

 

Родом из ада,

все тебе — боль!

Но так и надо.

Так что изволь

 

странную эту

роль полюбить,

где тебе нету

места, чтоб быть.

Впрочем, не вечно —

лишь до поры,

где на конечной

ждут топоры

 

да прокуроры

смотрят в упор,

чтоб — в коридоры

или — во двор,

 

будто ты — злая

контра, а не

лишь запятая

в чьей-то войне.

 

***

 

Приходит к любимой поэт с топором,

в глазах оловянных по бесу:

в вопросах любви он идет напролом.

Ну кто остановит повесу,

 

когда он с соседом сперва по рублю,

потом по душам с небесами,

а после любимой в лицо «зарублю!»

хрипит и шевелит усами?!

 

Он любит ее больше жизни, и то,

похоже, дает ему право

ее зарубить, не снимая пальто,

как водится, слева направо.

 

Но, Боже, какие же строки тогда

рождаются в сердце поэта!

Как плачут над ними навзрыд города

от Сызрани до Назарета.

 

И вот уж поет их любимой своей

какой-то любовник несчастный,

да так, что не смеет в листве соловей

запеть, к чудотворству причастный.

 

Навылет сраженный такой чистотой,

любовью такою, что перья

уж чистить не хочет свои, золотой.

На что, мол, и что вам теперь я?!

 

Весна

 

1

 

Весна пришла, и, как от розог,

весь день ручьями слезы льешь

и снова дышишь отморозок,

и снова мир тебе хорош.

Весна… Ну как тут не купиться?! —

забыть, как, мраком поражен,

ты ждал, пока декабрь-убийца

бродил под окнами с ножом.

 

Пока он пеших брал и конных,

колол их в сердце и под дых,

любитель маршей похоронных

и душ губитель молодых.

 

Пока он, трезвенник проклятый,

за всяким крался по пятам,

и попадался каждый пятый

из тех, кто с теми, но не там…

 

И лишь с тобою этот номер

декабрь тут выкинуть не мог:

ведь ты не жил, а будто помер.

Ни рук не чуя и ни ног,

 

плыл, захлебнувшись в черном иле

дней, не отличных от ночей,

а за окном метели выли,

как дети в лапах палачей…

 

Тянулись дни, тянулись ночи,

и, спрятав руки в рукава,

уже ты думал, между прочим,

что вот и вечность такова.

 

И только это было надо

тому, кто холод есть и мрак,

чтоб из тебя тут сделать гада,

внушив, что все здесь просто так…

 

Чтоб, каждый день здесь умирая,

ты знал, что в жизни смысла нет,

а там — ни ада и ни рая,

лишь сумрак, мутный на просвет.

 

2

 

Шли за неделями недели,

и было некого винить,

что мысли духом оскудели

и чувства выцвела финифть…

 

Что стоеросовой дубиной

молчал ты хлада посреди,

и было все тебе едино

и наплевать, что впереди.

 

Но приходил вдруг март в апреле,

как шанс один на миллион,

садился у твоей постели

и плакал: Лазарь, выйди вон!

И все в тебе болело снова,

и наливалось новизной,

и лезло в ум из прописного,

как в гости ласточка с весной…

 

И ты, пеленами увитый,

шел, к жизни чуя интерес,

не понимая, как убитый

тоскою смертной вдруг воскрес.

 

Пусть от тебя промозглой Летой

еще смердило за версту,

но ты средь быстротечной этой

плыл, вечную не помня ту.

 

3

 

За стенкой жену отоварить грозится скобарь,

похоже, фонарь обеспечен ей, звонкой, как песня,

ведь этот лишенец не лезет за словом в словарь

и в силу великую слова не верит, хоть тресни.

 

Но ангел на куполе, праведным гневом горя,

воззрился на это с лицом непреклонным марксиста,

и если не схватит сейчас за грудки скобаря,

узнаем еще, как жена скобаря голосиста.

 

Скобарь не сказал бы, что очень уж норовом лют,

и жив людоедством, и кодекс не чтит уголовный,

но просто весна на дворе, а шальной этот люд

от мысли, что жив, посходил вдруг с ума поголовно.

 

И все же у света над мраком тройной перевес.

Пора б скобарю уж, налитому скорбью, как лихо,

не хаять жену, а как храм возносить до небес,

не то, взбеленившись, угробит его скобариха.

 

Сплетутся в смертельном порыве хабалка и хам,

весь мир ненавидя вокруг, а себя — уж тем паче,

и ангел с мечом к ним ворвется воздать по грехам…

а может, обнять их обоих, от жалости плача.

 

4

 

В густой воде раскис багровый кус святила,

и снег впадает в дождь по десять раз на дню.

Весна, как пьяный жлоб, идет, как воротила,

скупающий товар лежалый на корню.

 

Ломает грязный лед, заваривает кашу,

но в дворницкой таджик откликнется едва ль —

оглохшему, ему ль тут ругань слушать нашу,

вчера — горою с плеч — свалившему февраль?!

 

Он спит, и ты пропал. Ведь никуда не деться

от крика воробьев и гогота шпаны;

и глохнешь посреди двора, держась за сердце,

и больше не идешь просиживать штаны.

Гул бездны. Не его ль ты в жизни ждал так долго,

боявшийся себя? Так сделай что-нибудь:

отважившись, оставь на спинке чувство долга

и славящих тебя пронзи кинжалом в грудь.

 

Они сперва хотят тебя продвинуть в дамки,

потом, скрутив тебя, хрипят: «не навреди!»,

чтоб не пустить туда, где, вырвавшись за рамки,

свобода города вздымает на груди.

 

Нет, с этим миром мы расстанемся врагами.

Всю жизнь он подло лгал тебе, что ты — земной.

Ты — божий, и тебе — туда, вперед ногами,

но крыльев уж своих не пряча за спиной.

 

***

 

И без крыл возносило

ведь не хуже крыла,

и подъемная сила,

там, в поджилках, была.

 

А теперь — власяница

да вериги — оно

только мучить годиться

да тащить вас на дно.

 

Ну, зачем это тело,

растерявшее прыть,

если личное дело

духа в нем не сокрыть?!

 

Ничего не попишешь,

вот и лезет по швам…

Что во мне было свыше —

все достанется вам.

 

То, что было мной лично,

вам, конечно, не жаль…

Но тот мрамор античный,

тот небесный хрусталь!

 

что во мне тут таился

и хранил высоту,

тот, что мной тяготился,

если начистоту,

 

Он не гибнет под спудом

и не меркнет в огне,

чтоб явиться вам чудом,

позабыв обо мне.

 

Разом хлынуть в прорехи,

от восторга звеня

и как старые мехи

разрывая меня.

Версия для печати