Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2017, 10

Это белое свеченье...

Стихи

 

Мария Игнатьева — поэт, эссеист, автор нескольких книг. Родилась в Москве, окончила факультет журналистики МГУ. Стихи печатались в журналах «Знамя», «Арион», «Интерпоэзия» и др. Живет в Испании.

 

 

***

 

В Барселоне выпал снег,

И невиданным покровом

Средиземный человек

Ослеплён и очарован.

 

Но совсем не для него

Это белое свеченье

В синем море — моего

Сердца умопомраченье.

 

Это выехал ко мне

Из страны по-ту-бережной

На серебряном коне

Дивный рыцарь белоснежный.

 

В небе звёздами звеня,

Он в рожок заветный дует,

Клонит пальмы и меня,

Смуглокожую, целует.

 

 

Героиды

 

1. Андромаха

 

Над горстью мужниного праха

Бессонный воздух целовать.

Грустит живая Андромаха —

Душа, повернутая вспять:

 

Туда, где грозовою тенью —

Предчувствия — осенены

Окаменелые растенья,

Её девические сны.

Как будто облако разбилось,

И опрокинутое зло

В зеркальном круге отразилось,

Заранее произошло.

 

Как будто в ад слетая, с веток

К корням срывается листва

И поворачивает к свету

Рубцы изнаночного шва.

 

2. Хромоножка

 

Там облака, уставшие от ветра,

Образовали тонкую дугу,

Подёрнутую капельками света.

И аист в розовеющем кругу.

 

Дорожка среди выцветших, белесых —

Из пряденого тонкого руна —

Небесных туч, как Хромоножка в «Бесах»,

Восторженной мечтой озарена.

 

Там девушка склоняется к колодцу.

Прохладную вдыхая полутьму,

Над отраженьем собственным смеётся

И бесам — выходи по одному!

 

 

Весна

 

Это все старичье, мертвечина

Под ногами шуршащей листвы.

Тише следствия зреет причина

В зеленеющих почках лесных.

 

По колено в железном и ржавом

Утопает готический ствол.

Обречённо и самодержавно

Скинул крону и с трона сошел.

 

Но уже начинается это:

Свежей ясеневой новизной

Торжество пиренейского лета,

В небесах зачинаемый зной.

 

Псалом 142

 

Не оправдания ради

(живому оно не грозит)

взываю к Твоей правде

из кривды моих обид.

 

Уныньем стянуто сердце.

Без погребальных пелён,

я в горечи верной смерти

безвременно погребён.

Как быть? Облака и бездны,

ангелов и святых,

деревья и птиц небесных

вспомню — да просветит!

 

Продолженная в молитве,

своё обрела лице

(сухая земля — под ливнем)

слепая душа — в Отце.

 

Так вот, пока я не умер,

как тебе угодить?

Скажи мне, завтра утром

куда мне уходить?

 

В силе твоей и правде

мёртвого оживи,

имени твоего ради

скорбь мою отжени.

 

Ничтожнейшего из малых

милостию омой.

Не потому, что жалок,

а потому что — твой.

 

 

Псалом 22

 

Господь меня пасёт:

удобною тропою

на сочный луг ведёт

и ждёт у водопоя.

 

Как зелье от греха

унынья и боязни,

помашет мне ольха

и сойка передразнит.

 

Я буду невредим:

со мною Пастырь верный

и здесь, и посреди

последней тени смертной.

 

Пусть время точит кость,

а страсти борют с детства,

но посох Его — ось

трепещущего сердца.

 

На долгие лета

Его дана мне милость:

и чаша налита,

и ось не надломилась.

 

 

 

 

Бургундия

 

Ангеле-Хранителю,

в годы жизни смутные

выведи к обители

через воды студные,

 

ширь любоначалия,

послушанье узкое,

к матушке Евлалии

в герцогство Бургундское.

 

Там холмы весенние

вышиты овечками,

церковка Успения

с восковыми свечками.

 

В православной Галлии

смерти ждать и каяться,

матушке Евлалии

угождать и кланяться.

 

Страсти, как завещано, —

под клобук и мантию.

И чужую женщину

величая матерью,

 

подпевать на клиросе

да спасать отпетую

душу мою — в мире сем

все равно что нет её:

 

в снеголюдье пропита,

в средиземье сдавлена,

на морванский opidum

воевать отправлена.

 

Пажить — будто tunica

на хребте у горного

Ричарда Заступника

или Гуго Чёрного,

 

политая кровью ли

сарацинской, пóтом ли:

грабили и гробили,

вот и наработали:

 

Риму — ожерелие,

подати — Людовикам,

королевам — келии,

эшафот — любовникам.

 

Конского же топота,

грома пушек убыло:

шум сведён до шёпота

ангелов под куполом.

Аналой белеется...

Спой мне, Ангел радости,

песню моей старости:

кирие элеисон.

 

 

Шестоднев

 

Дух отделяет воду от воды

волей всеведущей.

Он небо между водами воздвиг

на день Свой следующий

и воинствам крылатых сил

дал небо высшее,

а нижний свод заботливо сгустил,

и сжал, и высушил.

Трава пробила почву в свой черёд:

творенье поняло...

И Слово знало, что умрёт,

но всё исполнило.

 

 

La cuna

 

puesta la cuna boca arriba

recibe al hombre, y esta misma cuna,

vuelta al revés, la tumba suya ha sido.

Calderón. El gran teatro del mundo1

 

Чем ближе к уходу,

тем резче и горше

железный по горлу

стегает горошек

неведомой скорби —

прощания, что ли,

с костями и кровью,

движеньем и волей.

И тем мимолётней

минувшие годы

от Брежнева Лёни —

до этой свободы

смутиться у гроба

в преддверье разлуки,

хватаясь за рёбра

качнувшейся люльки.

 

 

1 Колыбель. «...когда колыбель стоит вниз дном, она принимает в себя родившегося человека, и та же колыбель вверх дном, когда он умирает, служит ему могилой». Кальдерон. «Великий театр мира».

 

Версия для печати