Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2016, 3

Стеклянный день и каменная ночь

Иван Попов. Сказки Синего Ника

СТЕКЛЯННЫЙ ДЕНЬ И КАМЕННАЯ НОЧЬ

 

 

 

Иван Попов. Сказки Синего Ника: Сборник стихотворений. — Магнитогорск: Магнитогорский дом печати, 2014.

 

Давно я хотела взяться за этот сборник, но как-то все откладывала, и причина здесь — в некоторой двойственности восприятия. Казалось бы, сборник Ивана Попова — романтическая книжка, содержащая стихи хотя и неплохого качества, но не сплошь профессиональные — отчасти ученические. Сам Попов как автор находится еще в блаженной невесомости; он пока — в попытках поиска своего пути и стиля. Но поиски эти нередко идут в направлении урбанизма и апокалипсиса, отчего тексты его производят впечатление торжественных и даже чуточку страшных.

 

По ходу, мир закончился вчера,

Но мы об этом не узнали.

И новый день, сожженный дочерна,

Напомнил ночь неотличимо:

Не светит солнце; звезды встали.

Но в чем причина?

 

Двойственность восприятия вызвана, думается, тем, что молодой — двадцатичетырехлетний — автор Иван Попов продолжает традицию стихотворчества, заложенную его отцом — ныне покойным магнитогорским поэтом Борисом Поповым. Поэтому может оказаться, что надлом и темнота — это не ученичество, а переданный по наследству прием. Вспомнить хотя бы такие строки Бориса Попова:

 

Увы, увы… Такие времена.

Такие нравы и такие песни.

Ты для меня воистину темна

И этой темнотою интересней.

 

Темнота — это тоже тема для поэзии, многократно использованная авторами, вошедшими в историю литературы. Темнота, конечно, бывает разной — и демонически-лотреамоновской, и навязчиво легкой есенинской. Здесь традиция искусственной поэтической темноты — темноты как повода к творчеству, темноты-вызова, темноты-скандала, за которым следует примирение — обычное, а никак не демоническое.

Атрибуты такой темноты — искусственны, это артефакты, но не факты. С ними Иван Попов обращается умело, расставляя их в условном пространстве — то ли музея, то ли постапокалипсиса:

 

Ни бытия, ни хаоса, ни пыли –

Стеклянный день и каменная ночь.

Мы знали цель, но, видимо, забыли.

Осталось дно.

И день за днем, и дно за дном, и крепок

Стальной засов на двери в потолке.

Светило спит. В зрачках остался слепок,

Чей мертвый луч тепла не даст руке.

 

Если тема и мемы темноты («мертвый луч», например) не совсем ясны — в том смысле, временное это или традиционное, то сказочная символика в сборнике Ивана Попова проста и понятна: принцессы, драконы, короли и античные герои — частые гости на страницах книги, и хотя они ведут себя не всегда сказочно предсказуемо — это действительно романтический юношеский мир.

Но… Есть в сборнике Ивана Попова еще одна тема. Это не формально-депрессивная темнота и не розово-цветистый романтизм. Она, конечно, вырастает из глубоко запрятанной в сознании тоски, как темнота, и тоже не лишена доли романтизма. В ней, однако, и романтизм, и темнота (отчасти готическая, отчасти российская) преображаются в собственный голос и собственный мир. И мир этот ярок и притягателен:

 

Холод, воспитавший меня и мои боязни,

На летней жаре ожидает жестокой казни.

На нем телогрейка, ему было холодно, как же!

Теперь он сидит у самой страшной жары под стражей.

Канает по улице душегуб со своим арбалетом,

Ему не прохладно зимой и не жарко летом.

Он превратит самого себя в опилки, навоз и сено,

И вознесется, и станет ангелом непременно.

Там, где когда-то гуляла буря, гуляет Великий Сыщик…

 

Похоже, самая правильная дорога для автора — в этом направлении. Приведенная цитата — из стихов, конечно, бардовского склада, но с яркой индивидуальностью. Живой холод с легкостью разрушит и стеклянный день, и каменную ночь.

 

 

Версия для печати