Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2015, 8

Советская сказка на фоне ГУЛАГа

Гузель Яхина. Зулейха открывает глаза

НА ЛИТЕРАТУРНОМ ПОСТУ

 

Гузель Яхина. Зулейха открывает глаза. — М.: «АСТ», 2015.

 

Пока открывшая глаза Зулейха в темноте бесшумно, чтобы не разбудить мужа и свекровь, пробирается с женской половины дома на чердак, читатель легко включается в повествование: куда она? зачем?

Русскому читателю жизнь татарской крестьянки в тридцатые годы прошлого века покажется невыносимо тяжелой, ужасной по сравнению с жизнью русской женщины или украинки. Закрытый мир, жесткое разделение мужской и женской ролей, полная покорность мужу. Муж дан Всевышним, чтобы направлять, кормить, защищать. Тридцатилетняя худенькая Зулейха напоминает девочку-подростка. Ее день похож на тысячи других: опорожнить и промыть ночной горшок свекрови (драгоценный фарфоровый сосуд, подарок любимого сына), накормить скотину, замесить тесто, расчистить дорожки во дворе от снега, накормить мужа. Потом они с мужем поедут в лес за дровами. Там она будет поднимать и перетаскивать вместе с ним тяжелые бревна. Вечером — домашние дела. Теперь бы поспать, но свекровь вдруг решила помыться в бане. Надо таскать воду, нагревать ее, топить баню, готовить веники, травы, чистое белье. Раздевать свекровь, парить, мыть, снова одевать. Потом мыть мужа, стирать белье, мыть пол в бане, при этом свекровь постоянно называет ее «маломеркой», «жидкокровной», «худокостой», «лентяйкой», «бездельницей», «притворщицей», которая, к несчастью, досталась ее «милому мальчику» (мальчику уже шестьдесят). И сын с ней соглашается и жену бьет. И уже потом — исполнение супружеских обязанностей. «Хороший мне достался муж, — думает Зулейха, — недолго бьет, быстро остывает. Ничего, Зулейха потерпит». Каторга, а не жизнь, ад кромешный.

Пушкинское «суеверные приметы согласны с чувствами души» универсально. Разговоры Зулейхи с духами (домашними, деревенскими, лесными) открывают ее наивную, доверчивую, чистую душу. Духу угодить непросто. Бичура, что живет в сенях, неприхотлива: поставить ей немытые тарелки — и довольно. Банная бичура предпочитает орешки и семечки. Басу капка иясе (дух околицы) любит сладкое. Зулейха уже носила ему орешки в меду и кош-теле (лакомство из муки и сахара). Теперь вот принесла яблочную пастилу (за ней лезла на чердак, тайком от мужа и свекрови). Понравится ли? Ветер унес в поле куски пастилы, они не вернулись. Значит, принял. Теперь она просит духа поговорить с зират иясе (духом кладбища). Сама она обратиться к нему не смеет. Пусть дух околицы по-свойски попросит духа кладбища позаботиться о могилках ее дочерей, Шамсии, Фирузы, Химизы и Сабиды. Пусть отгонит злых, проказливых шурале и укроет могилки теплым снегом.

Роман написан на русском языке, но включает множество татарских слов и выражений. К ним есть пояснительный словарь. Они обозначают предметы быта, одежду, мифологических существ. Это не только создает национальный колорит, но и дает возможность читателям сравнить, оценить трудность перевода, увидеть превосходство оригинала. За глаза Зулейха называет свекровь «Упырихой», «ведьмой» («Убырлы карчик»). На мой взгляд, по-татарски звучит экспрессивнее, злее, жестче.

Сильная, властная. Такой Упыриха была и в молодости. В конной игре Кыз-куу (догони девушку) никто не мог ее одолеть. И в свои сто лет она продолжает наслаждаться жизнью. Упыриха и одета красиво: носит монисто, коралловые и жемчужные бусы, крупные серьги полумесяцем. Бархатный, красиво расшитый жилет. В отличие от многих, непонятно куда исчезающих героев, Упыриха продолжает играть в сюжете заметную роль. Появляется в снах и видениях Зулейхи. Грозит пальцем, предсказывая несчастья. А сны самой Упырихи всегда оказываются вещими: «воздух, черный, как сажа, — люди плавали в нем, как в воде, и медленно растворялись» (о голоде 1921 года).

Свекровь презрительно называет Зулейху «жебегян тавык» («мокрая курица»). На мой взгляд, по-татарски обиднее. Кличка коровы Кюбелек (бабочка). Хорошо! Корова — кормилица крестьянской семьи, и кличка должна быть ласковой. Кличка лошади — Сандугач (соловушка). На этот раз по-русски нежнее.

Муж Зулейхи — Муртаза — хороший хозяин. Дом его крепкий, на две избы, соединенные сенями. Амбары хорошие. Раньше, до революции, они под крышу были наполнены мешками с зерном. Но и сейчас, после продразверстки, конфискаций, реквизиций, осталось еще зерно, мясо, колбаса домашняя. Есть корова, лошадь, жеребенок, домашняя птица. Но и это скоро заберут, загонят в колхоз. Здесь говорят: «калхус».

В богатой татарской деревне Юлбаш, застроенной красивыми разноцветными домами, коллективизацию никто не поддерживает. Она здесь еще чужероднее, чем в деревне русской. Председателя сельсовета, бывшего батрака, откровенно презирают. Прозвище его «Мансурка-Репей».

Начинается «раскулачивание», точнее — грабеж, а потом депортация сначала в пересыльный дом в Казани, а затем — в эшелоне через всю страну до Ангары. Об отдельных эпизодах этого тяжелого пути рассказано с различной степенью исторической достоверности и художественной убедительности. Так, гибель спецпереселенцев, запертых в трюме тонущей баржи, относится к самым сильным, выразительным страницам этого романа:

«…брезент гигантским парусом бьется на крыше, канаты вскинуты к небу, как руки в молитве». «Зулейху несет сквозь толщу воды куда-то вниз. Густая зелень плавится в глазах, тяжелеет, чернеет. Метель белых пузырей вьется кругом, бьет в лицо».

А работа переселенцев на лесоповале вовсе не описана, как-то затерялась между историческими справками и публицистическими отступлениями.

Читатель с конца восьмидесятых годов прошлого века много знает о раскулачивании, о спецпереселенцах, о депортации репрессированных народов по книгам Александра Солженицына, Варлама Шаламова, Евгении Гинзбург, Ефросинии Керсновской, по воспоминаниям бывших заключенных, документам. Знания Гузель Яхиной о ГУЛАГе, конечно, книжные. Иных и быть не может у молодой писательницы. Беда в другом, ей не всегда удается переосмыслить эти знания художественно и органично включить в повествование. Вторичность образов иногда очевидна до смешного. Бывший балтийский матрос, позднее ленинградский рабочий-ударник Денисов послан в деревню для организации колхозов. Так и хочется поправить автора: это же Давыдов, шолоховский Семен Давыдов. Только не полнокровный образ, даже не бледная тень, а сухой конспектик его, скелетик. Есть небольшие поправки, с учетом местных условий. Все-таки татарская деревня, а не казачий хутор. Денисов сжег Кораны, переименовал Сабан-туй (Праздник Плуга) в Трактор-туй. Установил красный флаг на башне минарета, а в мечети устроил постоялый двор и загон для скота. Люди на мужской половине мечети, бараны — на женской. «Удобно, факт», — даже любимое давыдовское словечко автор сохранил. В другой главе этот персонаж назван Давыдовым. Не будем упрекать ни автора, ни редактора за недосмотр. Все правильно, Давыдов, конечно, Давыдов.

Символом сталинского режима в романе становится карта: «Велика страна, где живет Зулейха. Велика и красна, как бычья кровь. Зулейха стоит перед огромной, во всю стену, картой, по которой распласталось гигантское алое пятно, похожее на беременного слизня, — Советский Союз».

Крестьянина-труженика Муртазу Валеева застрелил уполномоченный ГПУ еще в первой части. А далее мы видим только крестьянскую массу, в которой не различишь отдельных лиц. Упоминается чуваш Лукка Чиндыков, он ловит рыбу для жителей поселка. Однорукий Авдей Богарь умело руководит устройством землянки, но потом куда-то исчезает. Автору явно не хватает конкретных героев. Тем более Гюзель Яхиной о мужиках писать не интересно. Поэтому на первый план выходят казанские и ленинградские интеллигенты.

Профессор Лейбе трудится в лазарете. Вся история этого безумного профессора — отдельная, талантливо, с фантазией написанная новелла. Причина его безумия несколько сомнительна. Мог ли практикующий хирург потерять рассудок, увидев убитых в уличной перестрелке? Мог ли потом совершенно исцелиться? Этот вопрос надо адресовать медикам. В романе его болезнь развивается по вполне убедительной художественной логике. Профессор живет как будто в яйце, скорлупа которого пропускает только приятные образы. Так, следователь Бутылкин, который видит в профессоре немецкого шпиона, представляется Вольфу Карловичу ректором-германофилом, и они с удовольствием ведут беседы о политике и экономике Германии. В эшелоне переселенцев профессору кажется, будто он управляет санитарным поездом. Потом профессор воображает, будто его отправили командовать флотилией в «мутные желтые воды восточных морей», но это была только пересадка на баржу, в которой везли заключенных.

«Сверкающие тысячей надраенных ступеней мостки взлетали на огромный белоснежный лайнер, ощетинившийся стальными жерлами орудий. Адъютант взмахнул перчаткой — и духовой оркестр из сотни медных труб торжественно грянул на берегу. Хор из трех сотен отборных собак подхватил мелодию: они лаяли так проникновенно и дружно, что Вольф Карлович дрогнул душой и решился — ступил на трап и пошел по нему вверх под оглушительные рукоплескания остающейся на суше толпы».

Художник Иконников расписывает клуб, а потом создает художественную артель. Агронома Сумлинского с лесоповала направляют выращивать зерновые и овощи. Кто же остался на лесоповале? Неужели полная, страдающая одышкой Лейла Габриидзе? Или старая петербургская дама Изабелла Леопольдовна Бржостовская-Сумлинская? И только неутомимая Зулейха носит ведра с похлебкой и чистой водой куда-то в лес.

А кто надзирает над переселенцами? Комендант спивается, страдает от неразделенной любви. Веселая банда охранников занята собой. Кажется, рьяно служит режиму здесь только бывший уголовник, добровольный надзиратель и доносчик Василий Горелов.

То и дело возникают противоречия и нестыковки. Кажется, что поселок процветает: сдает государству лес, пушнину, зерно, овощи, даже картины. И жители не голодают, уже и рождаемость превысила смертность. Но автор вспоминает о реальности, и вот уже за одну зиму вымирает четверть или треть населения. В процветающем поселке? К концу романа эту утомительную арифметику замещают публицистические отступления, исторические справки. Но было бы неправильно упрекать писателя в незнании материала. Создается впечатление, что Гузель Яхина подошла к делу серьезно. Она точна в деталях, от нашивок на шинелях красноармейцев до постановлений партии и правительства. Языком владеет свободно, о предмете может написать как о живом человеке: «Казённое лицо ее (папка с делами спецпереселенцев. — С.Б.) покрылась синими шрамами печатей и штампов».

Дело в том, что Гузель Яхину увлекает совсем другая история. Есть в фольклоре и литературе сюжет, не знающий временных и национальных границ. Зло — наказано, добродетель торжествует. Золушка находит принца. Доброта, трудолюбие, бескорыстие вознаграждаются. В романе злодеи (пусть и не все) наказаны. Ненавистный односельчанам Мансурка-Репей убит: и остался он «висеть недвижным кульком <…> проколотый двумя кривыми серпами». Председатель сельсовета Денисов-Давыдов вернулся в Ленинград. Пока он создавал колхоз в татарской деревне, его комнату в коммуналке заняли соседи. Оставшись без жилья, без прописки, спился, был выслан из города и, в конце концов, сгинул где-то среди прибайкальских сопок. Домработница Груня со своим любовником и подельником Степаном написали донос на профессора Лейбе и заняли его роскошную квартиру. Но радовались недолго. Вскоре Груня умерла от поздних родов.

Но это побочные линии. Главный сюжет — история Зулейхи — написан как будто по канонам советского романа об освобождении женщины Востока от домашнего деспотизма и религиозного дурмана. «Хорошо, что судьба забросила ее сюда, — думала Зулейха». Нет, это не я придумал, так в тексте. Если не вспоминать о реальных раскулаченных крестьянках, женах врагов народа, а сосредоточиться на романе, то и правда хорошо.

Сначала красноармеец Игнатов избавил несчастную женщину от старого, грубого, деспотичного мужа. После никто уже не бил Зулейху, даже грубого слова не сказал. Не называл ее «худокостой», «жидкокровной» «маломеркой». Напротив, многие мужчины обращали внимание на хрупкую зеленоглазую красавицу. Сбылась мечта всей жизни: родила здорового ребенка. Как бы еще сложилось в родной деревне, где муж бил ее и заставлял перетаскивать тяжелые бревна? Роды принимал врач. Да не простой врач — профессор. Светило хирургии и акушерства. На лесоповал, к счастью, не попала: осталась при кухне, потом — при лазарете. А мальчику-то как повезло! Тот же профессор Лейбе лечит ребенка. Изабелла Леопольдовна учит его французскому языку. Художник Иконников лепит из глины игрушки, рисует картинки для ребенка, а позднее — городские пейзажи Петербурга и Парижа.

Зулейха носит мужской пиджак, оставшийся от кого-то из умерших переселенцев. На его «блестящих темно-голубых пуговицах» можно разобрать «мелкие непонятные буковки» Lucien Lelong, Paris. «На некогда бирюзовой подкладке — едва различимая лилия».

В 1946 году Юзуф получил от Иконникова, ушедшего на фронт, странное письмо: «Развернул осторожно, чтобы не порвать: слов в письме не было; в центре листа — свечка Эйфелевой башни (карандаш, тушь); мелкая приписка в углу: Марсово поле, июнь 1945 (Париж цензор вымарал черным, а Марсово поле и дату оставил)». Красиво, только не слишком ли много Парижа для берегов Ангары?

А Зулейха просто расцвела! Неожиданно обнаружила талант охотницы. Впервые взяв в руки ружье, застрелила медведя. Спасая сына, перебила из ружья полдюжины волков. В доме мужа она старалась «беззвучно прошмыгнуть», а теперь шагает по тайге размашисто, не таясь.

И вот опять странность: в романе о раскулачивании героиня отдает свое сердце не мужу-труженику, а его убийце: сотруднику ГПУ, а потом коменданту поселка Ивану Игнатову. Муртаза появляется в романе в тусклом свете керосиновой лампы. Бритоголовый, бородатый, с кустистыми бровями, глубокими морщинами. Иначе Игнатов. В зимнем лесу, как порыв ветра, прилетает песня: сильный мужской голос поет «Интернационал». И уже потом появляется красивый всадник. А теперь сравните.

Муртаза: «курчавый живот», «мохнатые плечи», «пальцы загрубелые», «черные ступни слоятся и крошатся, как древесная кора».

Иван: «тело длинное, узкое в талии», «кожа светлая, чистая», «ясные серые глаза», «зубы, как сахар», «дыхание чистое, как у ребенка». Притом, что Игнатов курильщик! Тут уж автор явно перестарался.

Впервые в жизни Зулейха счастлива.

Игнатов, и правда, неплохой человек. Писательница очень точно определила, в чем его привлекательность: «Сердце дрогнуло, побежало вперед головы». Он способен жалеть людей и помогать им. Зря никого не мучил. Не выслуживался. Придумывать и разоблачать антисоветский заговор отказался. Наконец, он спас утопающую Зулейху. Ну, о чем тут спорить?

«Сердцу девы нет закона». Но разве только она счастлива? Иконников на воле ваял скульптуры вождя: двадцать четыре «усатых бюста». А в тайге занялся настоящим творчеством!

«Вы же Рафаэль! Микеланджело! Вы же не клуб расписываете — Сикстинскую капеллу. Вы сами-то это понимаете?» — говорит Иконникову интеллигентный агроном Сумлинский.

Однажды взволнованный Сумлинский приходит к коменданту с предложением дать их поселку название: «У нашего дома нет имени!» Какой дом? Каторга в тайге.

Апофеозом этой советской эпопеи становится сказка о птице Семруг. Согласно восточной легенде, перессорившиеся птицы отравились к мудрой птице Семруг, пройдя через долины Исканий, Любви, Познания, Безразличия, Единения, Смятений, нашли истину: «Они все — и есть Семруг. И каждая по отдельности, и все вместе».

Испытания прошли только тридцать птиц. От первой партии переселенцев осталось в живых тридцать человек. Имя птицы ассоциируется с названием поселка: Семрук (семь рук). Параллель очевидна. Но как же в контексте романа понять вот эти слова легенды: «В долине Познания полегли те, чей ум не был пытлив, а сердце не открыто новому». Чему новому? Советской власти, что ли? Новой колхозной жизни? Не говоря уже о том, что эту красивую философскую легенду рассказывает сыну неграмотная крестьянка.

А теперь вернемся к началу романа. «Зулейха открывает глаза. Темно, как в погребе. <…> За окошком <…> глухой стон январской метели». И снова перенесемся в поселок на Ангаре. Это еще не конец романа, но уже счастливый финал: освобождение женщины Востока состоялось. Теперь открывает глаза уже советская женщина: «Зулейха открывает глаза. Солнечный луч пробивается сквозь ветхий ситец занавески, <…> в комнату врывается птичий гомон, шум ветра…»

 

 

 

Версия для печати