Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2015, 3

Снег без неба

Стихи

Мария Малиновская

 

 

Мария Малиновская — родилась в Гомеле (Беларусь). В настоящее время живёт в Москве. Студентка Литературного института им. А.М. Горького. Публиковалась в журналах «Юность», «Волга», «Новая Юность», «Дети Ра», «Зинзивер» и других изданиях.

 

 

***

 

Мачты крейсера ломаются о небо,

люди ломаются о небо,

палуба расплющивается о небо.

 

Ты наступаешь на виноградину,

она лопается под подошвой твоей летней туфли.

 

Я бросаю тебе мяч,

ты не успеваешь ни схватить,

ни увернуться.

 

Располагайся, я пойду украду

пару свечек из ближней церквушки.

Проведём здесь время до восхода.

Когда начнёт светать, ложись

и закрой голову руками,

а главное — ни звука.

В полдень — точка слепоты,

тогда и сбежим.

Ну, ты же сам просил показать тебе

современное искусство.

В общем, я пошла.

Можешь сесть за рояль и спеть себе.

Закончи через пять минут —

я не должна услышать.

А ты не должен видеть клавиши.

Когда принесу свечи,

не смей взглядывать в сторону рояля.

Мы будем ужинать,

как делают все порядочные люди, при свечах,

и каждый, как подобает,

будет смотреть в свою тарелку.

После ужина у нас есть выбор:

потушить свечи

и не найти друг друга

или не тушить —

ждать, пока сами погаснут.

 

 

***

 

Осталась одна стена — с подоконником.

Сидя на нём, бесцельно смотрю в окно.

По телефону ответил, сказался покойником.

Это, добавил, формально подтверждено.

 

Я повесила трубку и больше её не видела:

Где был телефонный столик, зацвёл репей.

— Мои — хорошо, — продолжал, — как твои дела?

Пока не исчезла кухня, сходи попей.

 

Пила из-под крана. За ножкой его тоненькой

Уже широко и неровно алел горизонт.

Всё на свете как будто держалось неверной тоникой.

— Можешь вернуться. А впрочем, какой резон? —

 

Продолжал. И правда: во времени и прострации

Осталась одна облупленная стена.

— Буду заглядывать, слышишь? Буду стараться.

Целую, до встречи. И не сиди допоздна.

 

 

***

 

В бархатном поле мой дядя поставил вышку:

— Девочка будет. Пусть учится видеть вперёд,

Близкое зрение чаще всего и врёт.

А поселения до горизонта выжгу.

 

И, обернувшись покровом семейных легенд,

Исчез навсегда, аферист и финансовый гений.

С пустующей вышки его сумасшедших везений

Звучало раз в год отчуждённое «Thisistheend…»

 

Я с детства сбегала туда, хоть потом пороли,

Из-под ладони смотрела, как даль горит.

Внутри на опорах — из книг и журналов Магритт,

Площадка вся в цифрах — шифровки, счета, пароли?

 

Под крышей однажды нашла именной каракал,

Имя — моё. Заплакала, ниже глядя —

На мелкую подпись вдоль по стволу: твой дядя,

Который сегодня — считай что тебя разыскал.

 

Напротив курка: Везение — родич риску.

С другой стороны: Испытывать — лучше (Чейз).

Да знаю я, знаю! Если бы не исчез,

Как бы любил ты рыжую авантюристку,

 

Лишь у тебя учившуюся всему, —

И не имеет значения, что понаслышке.

Я дольше обычного не уходила с вышки,

Видя вперёд: подарок с собой возьму.

 

 

 

На погосте живых

 

Наблюдать, как родного кого-то…

Мне не верится, кто там на фото…

Измождённый,

в какой-то дерюге,

смотришь пусто и шало.

А когда-то я руки,

руки твои

держала.

На погосте живых

тяжелее стократ:

кличем их,

слышат мёртвые — эти не слышат.

Крест на плечи — и молча стоят.

На погосте живых

тишина,

сколько этих крестов ни руби мы.

Что я делать, что делать должна? —

На погосте живых

мой любимый.

Я пришла, ты не видишь, я здесь?!

Видят мёртвые — эти не видят.

Между нами туманная взвесь.

Над чернеющим дёрном,

весь в чёрном,

и в моей безысходности весь,

держишь крест,

смотришь пусто и шало.

А когда-то,

не верится,

руки твои…

я держала их, боже, держала!

Сколько взгляда хватает — ряды

так же молча стоящих,

и чёрные

по земле их обходят кроты,

в этих чащах

дозорные.

Воронов нет.

Не притронутся к падали духа.

Только дух здесь и падает глухо,

Глуше высохших мёртвых планет.

 

Посадить бы сосну,

под сосной

будет вскопанный дёрн да скамья.

Всё тебе помилее, чем я.

Оживёшь —

посиди там… со мной.

 

 

 

 

 

 

Sodade

 

Где ты живёшь, покажи мне, давай посидим

На пороге. Посмотрим, как даль курится,

Разливанное золото. Ты мне необходим.

Знаешь об этом. Безветрие. Чай с корицей.

 

Ещё посидим — и покажешь гранатовый сад.

Он с той стороны? Улыбаешься. Угадала.

В каждом умершем — прозрачный небесный sodade,

В каждом создателе — тайная блажь вандала.

 

Пó полю катится к нам ветровая слеза,

Узкой дорожкой мнёт молодые травы.

— Высоко забралась. Как хочешь теперь слезай.

В детской ладошке выгнутый ствол корявый

 

Солнце зажало. Куришь, глядишь туда.

Неуловимо вздрагивают ресницы.

Кисть пианиста, как прежде, смугла, худа.

Но если сыграешь, музыка будет разниться.

 

 

Гончая

 

Гончая-гончая, шубка горящая,

Пó снегу, пó ветру, женской рукой

Повод натянутый, снизу смотрящая

Смерть — начеку — под ладонью мужской…

 

Гончая, белая гончая, выследи…

Страшная сила выходит на лов!

Гончая, будь мне — молитва… И ввысь лети!

Ноги бывают правдивее слов.

 

Миг укради мне — чтоб руку родимую —

Накрепко! Ляг под призывной пальбой,

В пасти добычу зажав невредимую, —

Смерть заметается перед тобой…

 

Вспомнит, рванётся, пугнёт приближением —

Но далека, далека, далека…

Женской ладони чуть явным движением

Слабо ответит мужская рука.

 

 

***

 

Как младенец ручкой голенькой,

Свет мой тянется со дна.

А молитва всё одна:

«Господи, верни Николеньку».

И в семнадцать — седина,

И неверие — от верности.

Свет мой тянется к поверхности,

Что ещё темнее дна.

Платье пёстрое размётано,

И коса расплетена.

Около веретена

Жизнь безжизненно размотана.

Всё оплачено сполна:

За его спасенье отдана,

Жизнь безжизненно размотана,

В топком воске зажжена.

 

Свет мой тянется… Сдержала бы,

Да сама уж не вольна:

Вся — за фитильком — страна,

Всё обеты, слёзы, жалобы,

Все родные имена.

Небеса — сплошная рытвина.

Свет мой тянется молитвенно,

А молитва всё одна.

 

 

***

 

Снег без неба, дни без счёта,

Тянет вниз молитва, — и

С ней по снегу ходит что-то,

А глаза ещё — твои…

 

До душевной амнезии —

«Отче наш» — разы подряд.

Что в святых местах России

С лучшими людьми творят?

 

Стой, опомнись! Для того ли

Ты? Мятежный, ясный ты…

Церковь, где лишают воли? —

Знать, с могил на ней кресты!

 

Лишь Псалтырь в церковном сквере…

Вновь и вновь по снегу с ней…

Если так приводят к вере —

Уводящие честней.

 

 

***

 

Почему не сотворил ты меня, Боже,

его собакой?

Он рассказывал,

что «по матери слезу смахнул,

а по псу рыдал в голос».

Моя больная мечта —

стать его собакой,

ничейной его собакой,

ходить за ним по земле

и получать от него

подачку редкую —

чтобы не делать этого — женщиной.

К ногам ласкаться.

И не рыдать от обиды,

когда крикнет:

«Пошла вон!»

Просто идти вон,

продрогшей, взъерошенной,

чтобы снова мчаться,

не вытерпев,

по следу,

засыпать,

мордой уткнувшись в след,

чтобы снова

от лиха

в один скачок заграждать.

Чтобы не делать этого — женщиной.

А ещё смотреть на него,

как собаки смотрят,

всю любовь говоря глазами…

Ему бы отвечать не пришлось

и слушать.

Почему не сотворил ты меня, Боже,

его собакой?

Он бы назвал меня Бимкой

или Каштанкой,

он бы вытаскивал из меня

не душу, а пищу,

бросался камнями,

а не словами.

А я просто была бы

его собакой,

не зная, что это и есть

слишком любить его,

слишком.

 

 

 

 

Версия для печати