Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2014, 9

Она

Стихи

Сергей Соловьев

 

 

 

Сергей Соловьев — родился в 1959 году. Поэт, прозаик, художник, автор книг «Пир», «Книга», «Я, он, тот», «Дитя» и др. Живет в Мюнхене — Гурзуфе — Москве.

 

 

 

 

 

***

 

Она умерла.

Но так, что нигде ее нет —

ни на том, ни на этом свете.

Переродилась?

Кто ж это скажет.

Как саламандры,

отращивая отсеченное?

Нет, всей душою и телом,

вместе с запахом, кожей, лицом.

Но не уличить в самозванстве.

Или все ж не бесследно?

По нисходящей,

на выживание той из себя,

с которой труднее выжить.

И эти следы видны.

Не ей.

Иначе б она была.

 

Иначе б она была

на том и на этом свете,

как любая душа,

если она одна.

Иначе —

стыд бы нашел щеку,

боль — губы,

бог — сына.

Иначе —

заячьих петель зуд,

сыпь счастья.

Видишь,

как эта фальшь крепнет,

как она жить хочет,

ей ли, невесте, саван?

 

Если б она,

а не эти гробки,

сирые празднички поминовенья

на могилках, которых нет.

Ястребок,

Мировая душа, Саммамит,

разрывает себя на части

в небе,

а на земле — гробки,

как узелки на память.

Если б она, но нет.

Нет ни ее, ни нити

к той, в кого она перешита.

Будто дверью ошибся —

ею. И, выходит, собой.

Так они прорастают,

наливаясь любовью,

и цветут, обвивая

все родней.

А потом умирают,

чтобы переродиться

и цвести, прорастая

в другое, в другом.

Но что делать с лицом,

с пустотой меж ладоней

и душой в стороне?

Ничего.

Ничего, что фальшивит

путь и голос,

и чувства мутятся.

Тут как в детстве:

болеют — растут.

 

 

***

 

Знаешь, вот сидел на веранде, курил, смотрел, как

дождь и солнце друг друга отталкивали локтями,

немцы вокруг — птицы, деревья, отменно выглядят,

даже белочка — и та Марлен. Только вижу ли? Пелена

говорит: я воздух, видишь, как я прозрачен? В письменах

пелена, в разводах. А присмотришься: будто жизнь.

Будто весь ты в ней. Это, помнишь, как в детстве коврик

над кроватью. Будто весь ты там. На поруки тебя берет

пелена. И не выдаст уже. Кому? Будто есть ты в ней.

Так сижу я, курю, смотрю… Может, боженька по ошибке

дал нам то, что намного больше, чем все счастье его?

Ну а ты, гесиод молчанья, моя девочка, мой герой, мой

павший, как живется тебе без жизни — труды и дни?

Твоя кожа тепла, как пепел, и, как пепел, глаза светлы.

Но откуда ж такая тяжесть, если легче огня он и горя тише?

На краю земли, за три моря, сын тебя по утрам возводит

из любви и тоски, как воздушный или песочный замок.

За три моря ищу, но где ты — в том краю ли, который телом

был, а потом проснешься — такое чувство, будто там, во сне,

надругались над ним. Лишь сон, но сердцу ведь не прикажешь.

Ночь меж нами, как пепел, еще тепла.

 

 

***

 

Что происходит с нами? Только следы, следы,

только песок, песок, змейки сыпучие слов, смертей.

Это не путь — узор на зеркале. Вытри. Из пустоты,

как грудничок у сердца, видишь ли ты меня?

Видишь — как, перевернуты, тянутся к нам те,

кем мы с тобою были, мертвых не хороня.

Вижу ли я? Нет, не глаза это. Кто я, чтоб их иметь?

Можешь воткнуть иголки, как в подушечку для шитья.

Сердце за рукоять держит не кровь, а плеть.

Я тебя чувствую — ежеминутно: семьдесят пять —

пульс. Вытри себя, меня — и проступит она, любовь.

Ой ли. Холодом веет от наших душ. Наломали дров?

Будет им обогреться на свете том.

 

 

***

 

Но не рассказать, как сон.

Про я и ты, но это второстепенно.

Выплясывало колесо

над водами, и в наготе из пены

речь проступала. А сквозь нее —

мы — друг в друге. Чья же тогда измена

смотрит втроем в стену, где был проем?

Был ли? Ни губ, ни мелоса.

Так и жить — как песок в свирели.

И жасмин, заплетенный в твои волосы —

свет в тоннеле.

 

 

***

 

Здравствуй, родная. Будем прощаться.

Будем прощаться с тобою всю жизнь.

Души ушедшие — невозвращенцы.

В сердце цветут, обливаясь, ножи

нежности, близости… Не договаривай.

Память в нее, словно в угли, глядит —

в это мерцающей россыпи марево,

веточкой крови края ворошит.

Будем прощаться, губы и пальцы —

с каждым, которых не смог уберечь.

Нас провожают последние крохи —

ты, изумленная боженька-речь,

нет тебя больше. Пусть тебе снятся

детские сны, и вдали — эти двое,

кто на губах тебя, тихо, до воя —

будем прощаться — как волки, на вдохе.

И, если встретимся, — лишь на мгновенье

прянут к глазам и отпрянут во тьму

те, кем мы были. И длинные тени

лягут, чужие, одна на одну.

 

 

***

 

Закат горел любовниками Климта.

В ногах у них змея текла, светилась.

Мы плыли, как венки, кружа по лимбу.

И это называлось божья милость.

 

Венки без воскресенья, свет прощеный.

А знаешь, что желанней и труднее

всего на свете? Обращенность.

Ничто мы без нее. И, видишь, с нею.

 

 

***

 

Где-то в просветах между людьми,

между людьми ли,

где ты, улыбки дитя и пути,

с кем эту жизнь мы разделили?

Я бы над нами поднял паруса

веры, надежды и дымки осенней.

Ты бы меня всей собою спасла —

и от изгнанья, и от спасенья.

Где ты, с морщинками счастья у глаз,

та, что любовью и речью лучилась,

с кем эта жизнь разделила бы нас…

Так и случилось.

 

 

***

 

Я живу в тебе, как Марко Поло в тюрьме,

от стены к стене хожу, баю.

Сплю в углу на твоей стерне,

бо нiчого крiм неї не маю.

Знаешь, Васко привез игрушку —

рукомойник с пипочкой — в Ындию.

Летят три избушки через три пичужки…

Тоже мне, Аль Капоне, индиго.

А другой — за три моря коня волок, Афанасий,

думал, невидаль эту индусам впарит.

А ему басурмане: сделаешь обрезанье, масик, —

возьмем коня и гарем подарим.

Баю, баю, тюремщик в глазок смотрит,

как в мир боженька. Хорошо, говорит, баешь.

Может быть, так и задумано всё — по три:

двое мужчин и одна женщина, понимаешь? —

кем бы они ни были. Рада ли ты, не тесно

в этой светелке речи, в этой темнице взгляда?

Баюшки, наши жизни. Слушаешь ты чудесно —

одна отрада.

 

 

***

 

Войди в меня, как облако в облако,

обволакивая, оплакивая сквозь солнце,

возьми, как цветок чудище,

любящие не спасутся.

То что меж нами — не имеет имени.

Камни теплеют, поют пустоты.

Думаешь, губы? Возьми, возьми меня!

Светел бог, потому и в глазах темно так.

 

 

 

Версия для печати