Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2014, 5

«Мы не врачи, мы боль»

Елена Сафронова. Диагноз: Поэт. — М.: Арт Хаус медиа, 2014. — «Критический минимум» журнала «Современная поэзия»

«МЫ НЕ ВРАЧИ, МЫ БОЛЬ»

 

 

 

Борис Кутенков: — Елена, прежде всего хотел бы спросить о композиции самой книги, открывающей серию «Критический минимум» журнала «Современная поэзия». Собственно, самая полемичная — да, по сути, и единственная полемическая в книге статья — заглавная — «Диагноз: Поэт», она была опубликована в «Урале» в 2009 году. Эта статья в своё время вызвала бурную реакцию блогосферы, многие её положения являются спорными.

Елена Сафронова: — Да, она вызвала бурную реакцию, в том числе и негативную, и это было прекрасно — следовательно, статья попала в «болевую точку», обозначила существующее явление, о котором как-то «не принято» было говорить вслух. Это ли не основная задача публицистики? К этой проблемной статье можно отнести фразу Герцена: «Мы не врачи, мы боль». Многие возмущённые респонденты своими «отповедями» только подтвердили то, что это явление многомерно, повсеместно и узнаваемо. Но ещё до публикации в «Урале» статья прошла «обкатку» на сайте «Термитник поэзии», где собираются многие достойные современные поэты, и там нам не сказали ни одного дурного слова, наоборот, похвалили текст и мысли.

Б.К.: — Но эта статья не оставляет от поэтов, кажется, камня на камне, а вы тон «вынесения приговора» быстро бросаете. Далее следует довольно резкий переход — логически обусловленный, как я понимаю, словами в конце её о «современных литераторах, пишущих прекрасные стихи и питающих ими русскую литературу эпохи пост-миллениума», — вот, мол, о них далее и пойдёт речь, — и остальные статьи выдержаны в довольно взвешенном, сдержанном тоне. Дальше столь явно спорить, по сути, не с чем. Но эта вторая часть словно бы не соотносится с первой — и с заглавием сборника: ведь ни к Павловой, ни к Городницкому, ни к Прокошину нельзя применить слово «диагноз» в том смысле, в котором вы с соавтором Сергеем Зубаревым употребляете его в заглавной статье… Вроде бы и далее ждёшь интонации общественного обвинителя на суде Бродского (как я охарактеризовал для себя заглавную статью), а далее видна и любовь к поэзии, и умение её анализировать.

Е.С.: — Концепция книги в том, чтобы показать две стороны поэтического творчества — «тёмную» и «светлую», в целом должна была получиться какая-то имитация значка «великого предела» — чёрное и белое перемешано, на чёрном поле белая точка, на белом — чёрная, добро и зло неразделимы полностью. Потому вслед за программной статьёй я говорю о поэзии с любовью и делаю попытки анализа.

Б.К.: — С наибольшим восхищением вы пишете о Вере Павловой, поэте, который, безусловно, заслуживает внимания. Но меня немного смутило то, что вы вменяете ей в заслугу её социальную востребованность. Цитирую: «В 2007 году в журнале «Нью-Йоркер» было опубликовано четыре стихотворения Веры Павловой. В этом журнале после Бродского не публиковался ни один русский автор. Более того, в Америке, которую мы привыкли считать бездуховной страной, царством потребления, знающей две книги — чековую и Библию, ставится фильм о русской поэтессе. Все это говорит о том, что Вера Павлова — прекрасный поэт, особенное явление в мировой литературе, которое невозможно не заметить». Из чего можно сделать вывод, что для вас это — критерии настоящей поэзии… Вообще, признаюсь, что мне в вашем сборнике не хватило «программной» статьи о поэзии «пост-миллениума», о её тенденциях и о том, как вы понимаете сущность этого «высокого ремесла». Сергей Чупринин в одной из своих статей сокрушался о том, что позицию критика сегодня зачастую под лупой не разглядишь, её приходится с трудом «выцарапывать» из отдельных рецензий, разрозненных высказываний. Так, может быть, стоит сейчас высказаться о поэзии в целом, как-то более чётко и индивидуалистично очертить круг своих вкусовых предпочтений?

Е.С.: — Пусть программные статьи пишут литературоведы, я себя не могу так позиционировать, не имея базового филологического образования. В своей критике я часто проявляю себя как историк, меня всегда интересует социальный аспект искусства, что и по статьям, составившим книгу «Диагноз: Поэт», заметно. Что касается Веры Павловой… Я имела в виду, что настоящих поэтов замечают, и пример Павловой об этом говорит выразительно. Хороший поэт «пробудит» общество на внимание к себе. Круг моих поэтических вкусов виден, как мне кажется, по этому сборнику, по тем персоналиям, о которых я пишу с теплом. Мои вкусы очевидны, зачем ещё пилить опилки и разжёвывать очевидное? Писать большую статью и как будто тем самым оправдываться, что я вот люблю то, что люблю, кажется мне стратегически неверным.

Б.К.: — Не могу согласиться с тем, что хороший поэт непременно «пробуждает общество»: вокруг масса примеров незамеченности таланта — просто из-за того, что «профессиональная легитимация», как сейчас выражаются, зависит не столько от одарённости, сколько от умения себя подать и соответствовать нужному формату.

Е.С.: — Об этом у нас в статье прямо сказано: «Бывают чудесные посмертные явления авторов, не признанных при жизни... Но количественный перевес заслуженно незамеченных над незаслуженно «замолчанными» зашкаливает». Кстати, в моей книге есть статья о Валерии Прокошине — его не стало в 2009 году, моя статья написана постфактум. В литературный «мейнстрим» он вошёл только к концу жизни, отчасти благодаря активным публикациям в журналах, где и после его смерти выходили его произведения (особенно интенсивно — в «Детях Ра»). А на сегодня мы имеем ещё две книги стихов Прокошина — их издали люди, неравнодушные к его творчеству. Есть и другие примеры, когда культуртрегеры после кончины хороших авторов занимаются публикацией и популяризацией их наследия, — и получается, что «умение подать себя» — это не главное для того, чтобы поэт нашёл читателя. Правда, примеры культуртрегеров совершенно отличны от примеров Поэтов — Поэты могут думать только о себе, никогда — о других…

Б.К.: — На мой взгляд, замеченность поэта — это на 40% его талант, на 60 — наличие соратников, которые будут поднимать его творчество «на щит». Что при жизни, что после смерти. Замечательно одарённому, без сомнения, Прокошину повезло с Андреем Коровиным, который занимается пропагандой его творчества (и спасибо ему за это), но кто помнит о ныне покойных Алексее Ильичёве или Олеге Золотове — поэтах не менее талантливых, но оказавшихся почти забытыми?.. Но перейдём к другому аспекту проблемы. «В наши дни форма в большем фаворе у поэтов, нежели содержание, смысл, эмоциональность», — пишете вы в статье о Городницком. Но разве правомерно отделять в произведении форму от содержания — а последнее отождествлять со «смыслом» и «эмоциональностью», забывая об особой специфике поэтического смысла? Вспомним то, о чём писал Лотман в статье «О природе поэзии», и приводимую им фразу Толстого о примате формы над содержанием: «Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания мыслей, сцепленных между собой для выражения себя, но каждая мысль, выраженная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна из того сцепления, в котором она находится. <...> И если критики теперь уже понимают и в фельетоне могут выразить то, что я хочу сказать, то я их поздравляю…» В сущности, далее вы верно пишете, что «настоящим стихам вполне хватает их собственной музыки». Но нет ли здесь противоречия с первой вашей цитатой?

Е.С.: — Борис, я и вас поздравляю — вы поняли, что я хотела сказать! Хотя со мной не согласились! Понятие «поэтического смысла» для меня остаётся туманным. Из этой фразы Толстого не следует, каков должен он быть, поэтический смысл, — вообще бич Толстого в том, что он выражается тяжело и путано. Точек зрения на природу поэтического смысла множество, каждый толстый журнал, каждое литературное издание или поэтическое издательство как-то по-своему понимает это явление, подкрепляя своё понимание изданием либо публикацией «своих» поэтов. Для редакции журнала «Воздух», например, поэтический смысл как раз в доминанте формы над содержанием, и стихи, которые они публикуют, каждой фразой говорят о таком подходе. А меня как раз не впечатляют такие образцы поэзии, и я не раскладываю вовсе стихи на то и другое, а говорю о том, что для меня лучшими стихами являются те, где форма и содержание гармоничны. Возможно, это и есть поэтический смысл?

Б.К.: — Напоследок хочу задать вопрос о существовании самого жанра критической книги. Создание целой серии сборников статей — при том что можно заранее догадаться об очень малой их востребованности — шаг рискованный для издателей. И открывать эту серию — заслуживающий уважения шаг с вашей стороны…

Е.С. — Ну, издатели, безусловно, руководствовались какими-то собственными соображениями, когда затевали этот проект, — не исключено, что ими двигало просветительское подвижничество. Когда предлагали мне начать его, тоже понимали, на что идут, — если и на риск, то с открытыми глазами. Не вижу в этом никакого риска для себя как для автора. Рискованные точки зрения высказаны, это да, но ведь все эти статьи уже вышли в разные годы в разных изданиях, уже так или иначе вошли в литературный оборот, поэтому выход отдельной книги принципиально ничего не прибавил, не убавил к уже сказанному. Но за уважение спасибо!

 

Версия для печати