Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2012, 6

История на полях книги

[Олег Рябов. КОГИз. Записки на полях эпохи. — М.: АСТ; Астрель, 2011.]

КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

 

История на полях книги

 

Олег Рябов. КОГИз. Записки на полях эпохи. — М.: АСТ; Астрель, 2011.

 

В издательской аннотации к книге Олега Рябова “КОГИз” этот труд назван романом: “Имена многих героев романа известны всей стране: Лев Ландау, Василий Сталин, Константин Симонов… Но рядом с ними живут не менее любопытные товароведы, врачи, бездомные бродяги, сюжетные линии которых пересекаются, расходятся и снова соприкасаются друг с другом, как и музыкальные темы в сюите”.

Аннотация, к сожалению, ошибочна. К счастью, аннотации никто, кроме, наверное, критиков, не читает.

Ошибка первая: “КОГИз” это не роман. Для романа он слишком “достоверен”.

Ошибка вторая: звездные персоны с громкими именами не герои этой книги, а по преимуществу фон, на котором действуют подлинные герои. Да врачи, товароведы, моряки…

И лишь то, что сюжетные линии персонажей книги сплетаются в причудливый калейдоскопический узор, правда.

Собственно говоря, многотемье, многосюжетность и “многонаселенность” “КОГИза” и затрудняют его жанровую дефиницию. “КОГИз” Олега Рябова искусно балансирует на грани между художественной литературой и нон-фикшном, создавая прелюбопытную картину. В целом это панорама нижегородской культурной истории, непринужденно, без лишнего пафоса подтверждающая простую истину: как невозможно вычленить из моря воду рек, впадающих в него, так невозможно выделить историю одного края из необъятной истории России. Чем-то “КОГИз” напоминает известную теорию шести рукопожатий психологов Стэнли Милгрэма и Джеффри Трэверса что все люди планеты знакомы меж собой через “шесть рукопожатий”, то есть общих знакомых. Только, в отличие от прагматично-горизонтальной американской теории, “КОГИз” выстраивает цепочки “знакомств” и по вертикали во времени, а также в духовном плане.

Как иначе, если “КОГИз” это книга о книгах?

Само словосочетание “КОГИз” означает “книготорговое объединение государственных издательств”. Так называли и книжные магазины, в которых собиралась в “прошлую” эпоху культурная интеллигенция: беседовала, спорила и покупала книги. И даже Книги: уникальные издания, связанные с такими пластами истории, что дух захватывает. Стихийные компании книголюбов часто группировались вокруг букинистов знатоков книгоиздания, блестяще знающих отечественную и мировую историю, удивительно сочетавших широту взглядов и глубину интеллекта с деловыми способностями. Ибо, что скрывать, редкая книга это не только музейная редкость и светоч человеческой мысли, но и ходкий, весьма прибыльный товар. Фигуры книголюбов Серафима Богданова, Дмитрия Смирнова, Федора Сухова (поэта) описаны Олегом Рябовым с живостью и психологизмом, достойным романа в духе русского классицизма. Даже аферист от “книговедения” Владимир Семенец описан скорее с симпатией, с какой-то возвышенной “милостью к падшим”…

Иными словами, “КОГИз” мог бы состояться как полноценный роман (даже как эпопея, потому что неизбывным духом эпичности от него так и веет). Но считать его романом, помимо уже упомянутой выверенной исторической достоверности, помимо добросовестности хроникера или мемуариста, похвально проявленной автором, мешает композиция книги.

“КОГИз” в сущности, совокупность баек, связанных меж собой не очень прочно. Некоторые сюжеты связывает ключевая фигура героя-рассказчика Геннадия (в молодые годы он Генка, постарше Геннадий Иванович). Некоторые другие “сквозные” персонажи. Но, пожалуй, основное связующее звено Нижегородская земля и город Горький. Да полно, как земля может быть “звеном”? Она здесь главное действующее лицо.

Иными словами, из трех положенных классическому литературному раскладу “единств” места, времени и образа действия Олег Рябов дает своим героям лишь одно: единство места. Временной разброс довольно солидный: от первых послевоенных лет до первых постперестроечных. А если учитывать экскурсы в историю ко временам Наполеона, Ломоносова и Франциска Скорины каковые суть полноправные участники произведения, так как в те эпохи и рождались книги, вокруг которых сегодня строятся “байки”, то вообще временные рамки “КОГИза” не определимы. А образ действия… с ним все весьма сложно.

Байки (истории, иные полноценные новеллы) в “КОГИзе” разделены автором на две части: “Пейзаж” и “Натюрморт”. Разделены, на взгляд читателя, произвольно. Только в первой части рассказы отчетливее крутятся возле книг, книготорговцев, библиофилов, старых библиотек, внезапно обнаруженных апокрифов то есть вокруг собственно “КОГИза”. А во второй автор больше внимания уделяет людям, а книги уходят на почетный второй план то ли нарядного переплета, то ли драгоценного оклада... то ли артефакта, с которым от персонажа к персонажу переходит нематериальное тепло.

Таким образом, сугубо литературного, “сделанного” единства, построенного с определенной целью сюжета в “КОГИзе” не просматривается. Либо же он есть, но намеренно “зашифрован” в этом многофокусном калейдоскопе. Это можно толковать как недостаток, точнее, как чрезмерную эклектичность произведения: стилистика и описательность из художественной прозы, обилие деталей и фактов из документальной.

Кстати, если первая часть книги буквально покоряет и завораживает, то во второй от рассказа к рассказу читательское внимание ослабевает и рассеивается. Почему так? Перебрав несколько вариантов ответа, я нашла, как мне кажется, верный, хотя и парадоксальный (к тому же страдающий отсутствием гуманизма). Дело в том, что в русской литературе очень много романов, повестей и рассказов о людях. И несравненно меньше о книгах. И уж если автор замыслил такую книгу, хотелось бы исчерпать возможности этой темы до дна которого, может быть, и не существует, ибо “жизнь” книг в чем-то интереснее и богаче жизни их создателей и читателей. Я поймала себя на том, что мне в книге под названием “КОГИз” не хватило именно “КОГИза”. Его перевесили жанровые зарисовки и “комедии нравов” порой вовсе не комедийные. Возможно, таким образом, с буквалистской обязательностью было соблюдено обещание, данное подзаголовком “Записки на полях эпохи”.

Но не исключено, что Олег Рябов нарочно обошелся без сюжета, потому что его задача была иной. Все особенности книги “стыкуются”, склоняются и спрягаются, если принять на веру следующую концепцию: писатель создал цепочку очерков о культурной и духовной жизни русской провинции (а не роман). И обогатил их порой бесценными наблюдениями за людьми и нравами, а порой ценными малоизвестными фактами. Это и исторические анекдоты привычка пьяного Александра Грина “сваливать” свой кабацкий долг на Максимилиана Волошина или надпись Лескова на томике “Русских заветных сказок” Афанасьева: “Не крадите, пожалуйста, эту книгу из моей библиотеки” (бесполезная, как и усилия других владельцев заветного томика уберечь его от “заимствования”). Это и то, о чем молчали учебники истории: что генерал-губернатор Москвы Федор Ростопчин не готовил пожар Москвы (его готовил Кутузов, да чуть ли не путем прямого обмана Ростопчина) и не был трусливым начальником, спасавшим свою шкуру, а подготавливал воздушный шар для эвакуации москвичей, о чем и извещал народ афишками. Что Иван Федоров считался первопечатником в Московском государстве, но до него десятки книг на кириллице и на русском языке уже были напечатаны по всей территории бывшей Речи Посполитой (почти на век “московита” опередил полоцкий печатник Франциск Скорина). Это просто любопытная информация: например, из всех христианских конфессий по обрядам и ритуалам православию ближе всех англиканская церковь, и в советскую пору иной раз “наши” батюшки использовали англиканские богослужебные книги. На вкус и цвет товарища нет, но мне больше всего в процессе чтения импонировали историко-культурные “откровения” Олега Рябова.

Строго говоря, только в концепции очерков возможны настоящие “записки на полях”. Если так, то любая заданность повредила бы естественному течению рассказа.

Стиль и интонация “записок” выбраны и соблюдены правильно. Олег Рябов, безусловно, не открыл Америку сегодня очень популярен способ повествования, где рассказчик или главный герой похож на автора и повествует о хорошо известных ему материях, потому и выглядит рассказ документально, но не впадает в академичность. В одной своей ипостаси Олег Рябов поэт и писатель, в другой издатель и “книгопродавец” (вот и ведет сам с собой нескончаемый внутренний разговор). Захар Прилепин сравнил его “КОГИз” с музыкой. Возможно, с легкой руки Прилепина и пошло определение “КОГИза” как романа-сюиты. Сюита циклическая музыкальная форма, состоящая из нескольких самостоятельных контрастирующих частей, объединенных общим замыслом, так же, как и роман, предполагает авторскую волю. Мне кажется, тут авторский замысел шел за реальностью, а не опережал и не формировал ее. Скорее, уместна аналогия с фольклором. Ведь каждая эпоха рождает свой собственный фольклор, и сегодня уже складывается целый советский городской эпос…

“КОГИз” Олега Рябова вливается в советский эпос, как река в море, и невозможно отделить воду реки от толщи моря. Не обидно ли сводить главную ценность его книги к фиксации исторической правды, духа и буквы эпохи?.. Не думаю. Быть историком и бытописателем это не только “рассказывать анекдоты”, как иронизировал еще Козьма Прутков. Это особый талант.

 

Елена САФРОНОВА

 

Версия для печати