Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2012, 12

Думать о поэте

[Олег Дозморов. Смотреть на бегемота. — М.: Воймега, 2012.]

КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

 

 

 

 

Думать о поэте

 

Олег Дозморов. Смотреть на бегемота. М.: Воймега, 2012.

 

 

У екатеринбургского поэта Олега Дозморова, проживающего ныне в Лондоне, вышла в Москве книга “Смотреть на бегемота”. В названии скрыта библейская аллюзия: Ты мне сказал смотреть на бегемота,/ и я смотрю. Возможно, в ней ключ к пониманию картины мира лирического героя: поэт как наблюдатель, как свидетель, даже как летописец. Возможно, это приглашение мне, нам, читателям посмотреть и увидеть. Стихи, собранные в книге, достаточно изобразительны, чтобы рассмотреть в городском и загородном пейзаже одинокую фигуру лирического героя стихотворца и офисного клерка, существующего где-то в промежутке между общепринятыми представлениями о том и о другом способе существования.

Эта книга для меня вполне личное событие. По многим причинам, но главным образом потому, что предшествующие сборники (их три) изданы в Екатеринбурге и содержат стихи, за которыми один, в сущности, бэкграунд: СвердловскЕкатеринбург, дружба с Борисом Рыжим, Еленой Тиновской, Романом Тягуновым. Минуло почти десятилетие, и в новой книге вместе с текстами той поры (их немного) звучат наконец стихи, написанные в Москве и Великобритании. Для иных поэтов география (и биография) неважны, для Дозморова же они являются определяющими. Большая часть его текстов существует не вне системы координат, а в процессе преодоления очевидных внешних ориентиров.

Преодоление привычного течения времени задано уже композицией книги, состоящей из трех частей, расположенных в обратной хронологии. В разделе I собраны стихи, написанные в последние годы в Москве и Великобритании, в разделе II “Стихи, написанные в Уэльсе” соответственно, стихи, не только написанные в Уэльсе, но объединенные общим кругом образов (особенно часты там чайки-ласточки, море, горы, облака и всякие бытовые мелочи пейзаж, в котором лирический герой пытается установить свое место, разумеется, как поэта), в разделе III “Стихи 19982008” самые яркие (и порой широко известные) тексты, созданные до отъезда из России и сообщающие читателю некоторые константы поэзии Дозморова, о чем я скажу ниже. Есть особый интерес в том, чтобы увидеть прежде, что стало, и только затем с чего началось. Ведь именно прошлое управляет сегодняшним днем: Так и въедешь в старость со своими стихами./ Жвачка на джинсах. Воспоминания детства./ Оно как средство. Или, лучше, наследство./ Настигает в шумной компании, по телефону./ Звонит тебе, стихотворцу и мудозвону,/ говорит: “Ты помер. Слышишь, старик, ты помер”.

Центральная тема стихов Дозморова как формулировали в школьном классе “поэт и поэзия”. Поэты прошлого и недавней современности, слово, речь, литература (всегда в горько-ироническом ключе), поэзия вот опоры лирического высказывания автора. Дозморов (как это ни странно для чистого лирика) почти не пишет о любви. Вообще, он многое утаивает от читателя, не досказывает, скрывает чувства. Отстраненность одно из ключевых свойств его оптики. Она позволяет откликаться на происходящее, но сохранять себя в самом широком смысле. “…учиться реагировать на мир/ словесным образом. Не попросту словесным,/ а строго в рифму, соблюдать размер,/ предписанный столетьями традиций./ <...> Забыть бы русский, жить, что твой таджик,/ уехать далеко, где мы таджики”.

Поэт без сожаления сдает легковерному читателю явки и пароли, то бишь литературный контекст и опыт: Есть в растерянной жизни поэта/ злополучный период цитаты. Он либо перефразирует классиков (Ведь никому не обещался/ для звуков жизни не щадить… или Куда, куда вы удалились,/ запропастились, завалились,/ но не пенсне и не ключи? или Выхожу один на остановку… или Белеет парус, одинокий качает катер… или Роняет парк свой головной убор…), либо вовсе называет (Ходасевич, Фет, Щировский, Полонский, Вяземский и пр.) Читатель избавлен от постмодернистской головоломки и получает право чувствовать сразу, непосредственно, а значит, во всю силу и с полным доверием к автору. Это оправданный ход, потому что стихи Дозморова часто приглушены эмоционально, бережны и аккуратны. Читатель беззащитен, его нужно беречь. Но возможно ли самому уберечься, открываясь всему миру? Поэтому лирический герой часто настроен иронически (и по отношению к себе тоже), созерцает происходящее, не впуская его в свой мир, равно как и свой мир не раздавая безоглядно. Да и к чему? Бесполезно и поздно. Ее там никто не отпустит./ И трамвай не приедет./ Отойди от окна. Эта жалость расчетливей грусти:/ убивает и медлит. Он может вдруг открыться турецкому ангелу, который гасит звезды, а то показать на несколько мгновений снимок из детства, но потом все равно прячется за речь, за поэзию: Мальчик с книгой, иди-ка в книгу.

Слово, речь вот что по-настоящему тревожит болвана в очочках, сидящего тут/ с бессмертной душою. Но автор и здесь предельно ироничен и даже жесток по отношению к лирическому герою. Никаких поблажек поэту жизнь не предлагает, никакой награды за избранный путь не маячит впереди. “Литературу” он рифмует преимущественно с “дурой”, “романтизм” с “ревматизмом”... Низкие сравнения, развенчание мифа о высокой поэзии пристанище утонченных натур, трепетных гениев... На самом деле с поэта другой сурово-прагматический спрос: Чем торгуешься? Свой покажи товар. Или: Так хочется посмертной сложности?/ Или достала пустота?/ Живи. Реализуй возможности./ Европа. Лето. Лепота. На самом деле быть поэтом невыносимо стыдно. Но никто в это не верит. В раннем программном стихотворении поэт прямо сообщает о том, что значит для него речь, поэзия: Родная речь, отойди от меня,/ поди прочь, не приближайся ко мне,/ я боюсь сейчас твоего огня,/ между тем сгораю в твоём огне.

Здесь пора сказать об упомянутых выше константах, которые прочитываются в ранних стихах и никуда не уходят, как мне кажется, из более поздних. В стихотворении “Нет интереса? Сочиняй… ” лирический герой предлагает самому себе стать “естественным, неинтересным”. Зачем это? Раствориться в окружающем пейзаже? Скрыться от человеческих глаз? Спастись от чего? Ведь ясно, что герой миру не тождественен и, более того, почти не подвержен его влиянию. На этот счет у меня есть некая теория, за достоверность которой не могу ручаться, но по мере перечитывания книги утверждаюсь в том, что она отвечает на все мои вопросы к автору.

Лирический герой Дозморова может быть определен через три понятия: память, из которой он состоит, вина, которая им движет, и безнадежность, в экзистенциальном смысле, которая все покроет в сухом остатке. Мир и герой находятся в неком неизменяемом равновесии. Героя нельзя разрушить, нельзя простить, ничего нельзя изменить: ни его самого, ни мир вокруг. Этот герой не герой, не злодей, он свидетель. Мир существует, пока герой говорит о нем (бывает, для поэта важно, чтоб мир говорил с ним, но это совсем иной случай): стоит ему умолкнуть мир исчезнет, останется один герой как некая константа. Есть у истории литературы,/ тётки медлительной, хоть и не дуры,/ тип наблюдателя. Он для меня./ Я очевидец убитой культуры,/ страж, ископаемое и родня.

Последнее процитированное стихотворение могло бы однажды войти в хрестоматии, как и “Родная речь, отойди от меня… ”, как и “Сонет” (“Я подключал стиральную машину”), который блестяще демонстрирует излюбленный стилистический прием Дозморова. Впрочем, с хрестоматиями меня засмеют, а то и осудят. Сам-то он к себе беспощаден: Лучшие умирают, и остаёмся мы / средней руки поэты, медленные умы. И тут же прибавляет: Любите нас, легендарных, полуседых,/ самовлюблённых, наглых, бездарных, злых.

И да, я надеюсь, что стихам Дозморова настанет свой черед, возможно, именно эта книга переломный момент в его поэтической биографии. То есть я в это верю. Хотя и поэту верю, а он говорит на все (здесь написанное), что прошлое неаккуратно, и будущее непонятно, и настоящее смешно. Да пусть смешно. Хотя бы не страшно. А еще можно, памятуя о названии книги, отсылающем к Книге Иова (и к ломоносовской “Оде, выбранной из Иова”: О ты, что в горести напрасно/ На бога ропщешь, человек), вслед за поэтом утратить жалость к себе и восхититься непреходящей красотой мира: И утром в пеших облаках висит/ (мир не прекрасен, но не безнадежен)/ такой простой, наивный реквизит,/ что Он возможен.

 

Наталия САННИКОВА

 

Версия для печати