Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2012, 1

Глаза зимы

СЛОВО И КУЛЬТУРА

 

 

Глаза зимы

 

У зимы голубые глаза. Светло-голубые. Всегда: и когда пасмурно; и когда совсем темно звезды не имеют ни роговицы, ни век, ни ресниц; и когда светит ослепительное, преувеличенное мириадами зеркалец, зеркал и зерцал снега, льда и окоёма солнце; и когда сумрак сыплет свое вещество с неба; и когда идешь с фонариком к трассе встречать друга, всегда. Голубоглазая зима “оголубила” перья и пух птиц, зимующих здесь и облетающих деревню трижды в день: поздним утром, днем и под вечер. Сине-сиренево-голубое есть в оперенье и снегиря, и синицы (всех видов от большой / обыкновенной до московки), и вороны, и сороки, и совы (молодые сó́вки сидят на изгороди перед вечером и крутят головами, осматриваясь и подмигивая тебе: ничего, мол, посидим и смоемся обратно в бор; срываются они с заборов резко, бесшумно и исчезают моментально как будто и не было их), есть голубое в окрасе сойки; и даже у чечетки есть в оперенье нечто сине-небесное, а уж о свиристелях, щурах (гигантский снегирь), поползнях, дятлах, клестах и вообще вьюрковых я и не говорю.

Под “новым” большим навесом я устроил для птиц “столовку”: укрепил на столбах-опорах (привязал, нанизал на стальную проволоку гирляндой, просто пришил гвоздем) куски колбасы (любой, но замороженной), мяса и сала; понасыпал пшена, семечек (это для вьюрковых, для снегирей, обобравших уже рябину) и накрошил хлеба (который порой, чаще по ночам, таскают мыши и хомяки: один из последних мой старый знакомец, рыжий, огромный с полкошки, мужичок, толстолицый и добромордый, набивающий рот-мешок в четыре розовые ладошки передние и задние в черных пятнышках; глаза у этого хомячука, хомяченко, хомячидзе и хомякана карие, веселые и абсолютно детские). “Столовая” открыта круглосуточно, но птицы прилетают поздно к 10 утра. Принимают пищу они, как на флоте, почти строем, в полном летучем порядке и поочередно. Даже сойки, красавицы и безусловные жар-птицы, перестали гонять с сала синичек. Да те и не боятся: природа как министр мясной промышленности и я как министр пищевой промышленности и птичьего (мышехомячиного) сервиса присматривают за порядком и содержат вертикальные стол(б)ы в изобилии, постоянно обновляя ассортимент сало-мясного-колбасного рая.

Летом часто вижу, как вороны, сороки или скворцы (под осень они как-то совсем обнаглевают, оворониваются) разоряют гнезда (в густейшей кроне моей черемухи) зябликов и овсянок. Никогда не вмешиваюсь так, видимо, нужно природе. Но когда соседский кот стал подбираться к гнезду белошапочных овсянок (самец разноцветный красавец в белой шапочке, этакий Тибальд, но без Монтекки и Капулетти), свитому под крышей бани, я ему (коту) сказал, очень тихо, спокойно и по-котовски убедительно: “Слышь, парень, не делай этого бо кастрирую” (“бо” это такой сельский просторечизм, значит “ибо”). Он понял. Помолчал. Извинился. Ушел. Больше я его возле бани не видел. Но! Я не шуганул его, не разорался, не швырнул в него нечто твердое и тяжелое. Я не вмешался. Ибо это природа. Система божественная. Потрясающе разумная. Жестокая (с точки зрения человека). Но необходимая, а значит справедливая.

Наука тоже система. И тоже божественная. Природная. Естественная. Как познание. Как образование. Как культура. Как мировосприятие и мироназывание. (И подлинная литература такова.) Мы ищем (то есть порождаем) смысл в жизни и смысл жизни; смысл в смерти и смысл смерти; смысл в любви и смысл любви. Мы познаем (в идеале) себя. Отсюда двоемыслие (“я мир”): “я в быту” и “я в мире”; или “я в мире, в быту” и “я в бытии”. Это двоемыслие во всем. Когнитивная шизофрения. Познавательная паранойя. Великие познаватели: Ведийцы, Библейцы, Гомер, Платон, Галилей, Да Винчи, Данте, Шекспир, Лобачевский, Толстой, Пушкин, Эйнштейн, Рильке, Мандельштам и др., тоскуя по любви, по жизни, по смерти, по красоте, по культуре, по истине, не вмешивались в систему знаний, но расширяли ее, возвышали и углубляли. Кот (соседский) попытался вмешаться. Но ушел кот. А вот Кокшаров В. А. только подходит к гнезду образования на Урале: “Переломом общественного сознания относительно высшего образования нужно заниматься как на уровне университетов (УПИ+УрГУ=УрФУ), показывая перспективность инженерного образования, так и на государственном уровне” (“МК”). Но! Как можно сломать (устроить перелом) общественное сознание, сломав систему классического университетского образования?! Сначала все-таки нужно ломать сознание (вернее бессознательность и безответственность) общества, рванувшего целиком в юристы, экономисты, банкиры и нефтяники, а университеты сами уж разберутся, кого, сколько и на какие факультеты брать! Устроив открытый перелом фундаментальной науки (УрГУ), чиновники нисколько не потревожили общество, озабоченное деньгами и только ими. Броуновское движение в экономике (и в финансах) неостановимо. Потому что деньги-о!-логия победила все, всех и вся в России. Как возродить техническое образование? Загоном в УрФУ микроцефалов, приманкой их пятью тысячами стипендиальных рублей в месяц?! Это даже не детский лепет. И не абсурд. Это нечто иное. Новое. Чиновничье.

Невежественность почти стопроцентная, серость повсеместная, бездарность поощряемая, наглость и гиперамбициозность вот генеральные черты городского населения России. А сельского почти нет. Оно и не поощряется. Сельское образование убито ЕГЭ наповал.

Устал. Устал говорить об очевидных вещах. Хочется воскликнуть (вслед за Осипом Мандельштамом): где вежество?! Где честь и совесть наши? Двадцать первый век (оглянитесь окрест) это век “небольших людей”. Невеликих (ну ведь не Березовский, не Абрамович, не Чубайс, вскормленные Ельциным?!). Великаны, титаны исчезли. И в политике, и в экономике, и в культуре, и в литературе. Нет личностей Возрожденческого масштаба. (Пугачева?! Хакамада?! Малахов?! пусть говорят. Пусть.) Наш век век маний. Череда маниакальностей бесконечна. От мании величия (политика, финансы, шоу-бизнес) до мании безразличия (особенно поколение новых молодых, мысленно связавших свою судьбу с заграницей). Все духовное (от “душа”) стало интимным. Все бывшее интимным стало публичным: от ЖЖ и его вариантов до бисексуалов, гомосексуалистов, метросексуалов, маниасексуалов, автосексуалов etc. (ретросексуалом нынче быть не модно и не выгодно). И это общество, общественное, так сказать, мнение. И такое общество пойдет в ПТУ?! На теплофак УПИ или еще куда, где нет денег (свободно витающих в воздухе или лежащих под ногами [Т. Драйзер]) и где нет пиара?! Ну-ну. Антропос переродился в ассимилянтропоса: он уподобляется силе толпы, то есть энергии пошлости, подлости и предательства. Какой же юноша, презирающий Россию (“совок”!) и обывательствующий во всем, задумается о гибнущем лесе, о пропадающей земле, о несчастных, больных и нищих? У него обезвоживание, и душа вон. Он теперь тотально плотский человек. У него обезвоживание. А у художника обессушивание. Да только вот мало их, художников. Их уже почти нет.

Недавно Брэд Пит (или Бред?) заявил в рекламном ролике, что в сценарии и соответственно в книге, из которой вышел сценарий, есть все признаки высокой литературы (!), это: хорошая интрига, захватывающий сюжет и поучительная развязка… Такие вот дела. Перевожу на свой язык: занимательность и дидактичность. Все признаки творений Гомера, Данте, Толстого, Бунина?.. Лермонтова, Целана, Мандельштама?.. Джона Донна, Гете и… Андрея Платонова? Да. Такие дела.

И так думают 5–6 млрд человек на Земном шаре. Недавно в одном литературном издании столичный литературный Бред даже терминологизировал контент и поэтику, явленные в стихах некоторых авторов нашего журнала. Цитирую: “во всех стихах (Е. Дуреко) элемент пейзажизма”; “типичная эмигрантская поэзия” (О. Дозморов); “типичные почвеннические стихи” (Н. Семенов); “стихи последователя-мифолога” (Ю. Юдин) и “типичная уральская поэзия” (опять о Е. Дуреко). Вот теперь и мне все ясно с Олегом Дозморовым, Николаем Семеновым, Юрием Юдиным и Леной Дуреко. Вот только не хватает предшествующего клеймам анализа / синтеза и, естественно, терминов: рифмизм, строчкизм, звукизм, строфизм, ритмизм, стихизм, мыслизм, талантизм, пониматизм, гениализм, углублизм, широтизм, эпизотизм, эпитизм, образизм, бездаризм и, наконец, западнопочвеннический урало-немосковский просторизм и лиризм на фоне современного россизма, европеизма, американизма, москвитизма, лондонизма и уэльсизма, а также вечнизма и сиюминутизма, одним словом, пейзажизм. Думается, так будет точнее.

Персональное текстоведение, поэзиеведение, вообще литературоведение сродни постройке персонального коммунизма в условиях рыночной экономики: появление коммунистических-капиталистических городков типа Долларовки, Евровки, Щучьеозерска, Лещеозерска, Ершеозерска и Камбалазаливска. Всюду во всех сферах жизни теперь есть один главный герой. Герой нашего времени Деньги.

Кто же или Что есть герой нашего времени?.. Реальный герой. Или пусть  метафизический герой. Какой угодно… Но время (наше время  земное, историческое, культурное, художественное, нравственное и т. д.), время как таковое есть герой иного Времени Абсолютного. Наше время герой Вечности? Ох, не думаю. А если и герой, то уже явно не Печорин, Чацкий и Онегин. Скорее Молчалин-Скалозуб (двойная фамилия). Человек не есть время. Но время во мне. А иногда я во времени. Точнее не ко времени. Человек не ко времени? Вещество времени любого: исторического, физического, абсолютного, ощущается не всеми. Такое чувствование можно назвать метаощущением. Поэтому человек мыслящий, чувствующий и страдающий (“горе от ума”; “я жить хочу, чтоб мыслить и страдать” и т. п.) испытывает не только эмоции (грусть, радость, счастье, горе, печаль etc), но и метаэмоции. Метаэмоции жизни, смерти, любви, Бога, Духа, Красоты, Трагедии, Вечности, Беспредельности, Космоса и Творца (от “Творить”).

Грубо говоря (прямо говоря?): метаэмоция жизни возникает тогда, когда не ты во времени, а когда время в тебе. Когда ты и время (любое) одно целое…

У времени глаза зимы. Голубые. И Осип Эмильевич Мандельштам, заглядевшись, засмотревшись в эти светло-темно-сине-голубые бездны, как никто чувствовал и знал на вкус вещество времени, наши метаэмоциональные, метасмысловые, метаобразные муки и наслаждения, наши счастье и беду.

 

Заблудился я в небе что делать?
Тот, кому оно близко,
ответь!
Легче было вам, Дантовых девять
Атлетических дисков, звенеть.


Не разнять меня с жизнью: ей снится
Убивать и сейчас же ласкать,
Чтобы в уши, в глаза и в глазницы
Флорентийская била тоска.

Не кладите же мне, не кладите
Остроласковый лавр на виски,
Лучше сердце мое разорвите
Вы на синего звона куски...

И когда я умру, отслуживши,
Всех живущих прижизненный друг,
Чтоб раздался и шире и выше
Отклик неба во всю мою грудь.

 

Иду по первому сугробу, с каждым шагом вырастая из него и вновь проваливаясь в бездну. И отовсюду смотрят на меня беспредельно раскрытые глаза зимы. Голубые глаза зимы.

 

Юрий КАЗАРИН

 

 

Версия для печати