Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2011, 6

Внутренняя Африка Владимира Мартынова

КРИТИКА ВНЕ ФОРМАТА

 

 

Внутренняя Африка Владимира Мартынова

У тебя чо, цветное зрение, как у этого, Скрябина?

Вот представь себе, да!

Из кинофильма “Гламур”

Человек обычно почему-то хочет, чтобы жизнь вокруг него имела смысл. Добивается этого он разными способами. Те, кто читают газеты, обсуждают теорию заговора. Меломаны рожают трагедию из духа музыки. Кто-то то и дело падает со стула. Кто ни то ни се, выдает чистую истерику. Что такое миф? Миф это, в принципе, все, что а) обращено лично к тебе, но что б) ты не можешь на данный момент проверить. Вот и Владимир Мартынов предполагает, что история вообще имеет отношение к нему и что сложное можно изложить просто. Характерно, что “истор” и “мартюс” по-гречески значит “свидетель”. Чтобы сложное изложить просто, надо для мнемоники предполагать, что между, скажем, архитектурой и музыкой есть что-то общее, или что, например, буква А красного цвета. Проблема начинается, когда человек начинает верить, что таковые соответствия были там изначально. Вот, например, Валерий Афанасьев считает, что соната Брамса № 3 похожа на бургундское урожая 1956 года с южных склонов. Это, слава Богу, трудно проверить, потому что бургундского на всех не хватит.

“Непривычность музыки для нас не в материале и не в количестве диссонансов, а в синтаксисе, в том, как материал организован во времени. Не материал служит источником дискомфорта, а ощущение того, что мы не понимаем, в каком месте сочинения мы находимся”. Это другой современный композитор, Сергей Невский. И еще: “Потому что у всех наступает момент, когда павловские рефлексы эстетического наслаждения стираются, хочется чего-то, что ментально двинет нас дальше, либо, наоборот, поможет заново взглянуть на эстетический или жизненный опыт?”

Недавно я придумал количественную теорию смеха. Дело в том, что с какого-то времени я перестал смеяться смешным, остроумным шуткам. То есть я отмечаю для себя в голове: о, это хорошая, смешная шутка. Но сам уже не смеюсь. Я стал предпочитать и смеяться над шутками, которые принято называть идиотскими. Хотя я, разумеется, отмечаю для себя в голове, что вот это, например, конечно, совершенно идиотская шутка. По этому поводу у меня и возникла ad hoc количественная теория смеха. Сводится она примерно к следующему. Человеку необходимо смеяться, положим, полчаса в день. А повод, по которому человек будет смеяться, совершенно неважен. Напротив, озабоченность поиском фундаментальных причин к смеху (и другим эмоциям) может привести только на 8-й километр. Нет никаких причин?.. Вот нет и не надо.

Жизнь это борьба за условные рефлексы. Если б Владимир Мартынов не верил в то, что он говорит, то он излагал бы бойчее и лучше.

Мифология мифологии

Мартынов все усложняет. Композиторы перестали быть “авторами” не потому, что “кончилось время композиторов”, а потому, что композиторов стало много, а объем оперативной памети хомо сапиенса не увеличился, а скорее наоборот. За счет выноса памятей на жосткие диски и сервера. Скорость передачи повысилась ценность передаваемого понизилась. Ну, как Жванецкий шутил, сперва понизилось потом то же самое повысилось и т.д.

Мартынов копирует риторику Маклюэна, не вникая в его глубинный метод. “Маклюэн умел сохранять бесстрастное выражение лица. Если он смеялся над своими собственными шутками, то для аудитории это могло служить сигналом, что шутка была спонтанной, потому что, когда он действительно хотел подшутить над аудиторией, он делал это без тени улыбки. Факты мало волновали Маклюэна; он никогда не отказывался от своей точки зрения. Когда ученики или коллеги ловили его на явно некорректных примерах, Маклюэн повышал тон, перебивал оппонента и резко менял тему. Но стоило оппоненту допустить ошибку в произношении...” То есть Маклюэн мог сколько угодно поощрять “внутреннюю Африку” и “мировую деревню” и спагетти вешать. При этом сам он годами внимательно читал “Поминки по Финнегану”.

Однако одну из основных рекламных идей Мартынов уловил на удивление четко. Настоящие новости это плохие новости. А “хорошие новости” (“благая весть”) это реклама. Чтобы человек что-то купил, надо его хорошенько напугать. Концом света, например, или еще чего-нибудь.

Противопоставляя текст иконе и пр. центризмы, Матынов блуждает по всем азимутам. Никакого противостояния текста и изображения нет. Есть только дизайн шрифтов и раскладка клавиатуры. (Я тут позанудствую для просвещения современной молодежи, ок?) Алфавит сделан из иероглифов, которые в нем вполне читаются, хотя и не одинаково разборчиво. А “бык”, Б “дом” это младенцу понятно. О “глаз”, М “вода” очевидно.
Д “дверь”, Л “плеть”
немногим сложнее. Любопытней, что старое иероглифическое Р “рот” полностью совпало с одним из вариантов смайлика. Идем дальше. Большую радость возбуждают разговоры о переводе с кириллицы на латиницу. Кириллица и латиница это просто разный дизайн одного и того же письма (полная кириллица содержит и весь греческий алфавит). Просто кириллица ориентирована на устав, латиница на полуустав, а греческий на скоропись. Это ведь мечта любого переводчика чтобы для перевода текста нужно было бы лишь сменить шрифт в Ворде или переписать его от руки своим почерком. Примерно к такому Большому Мифу клонит и Владимир Мартынов: “Ведь если один раз уже было предложено философствовать молотом, то почему нельзя допустить возможности философствовать молчанием?”

Не могу не процитировать втему из “Путешествия в Лапуту” Свифта: “После этого мы пошли в школу языкознания. Первый проект предлагал сократить разговорную речь путем сведения многосложных слов к односложным и упразднения глаголов и причастий, так как в действительности все мыслимые вещи суть только имена. Второй проект требовал полного упразднения всех слов; автор этого проекта ссылался главным образом на его пользу для здоровья и сбережение времени. Ведь очевидно, что каждое произносимое нами слово сопряжено с некоторым изнашиванием легких и, следовательно, приводит к сокращению нашей жизни”.

Бесписьменные барабанные иероглифы создаются следующим образом: слова для наилучшего опознания заменяются пословицами, прибаутками и присказками, причем слова могут быть порезаны на ребусы и галиматью. Например, сообщение “зарезали свинью” будет передаваться “Винни-Винни, это я, Пятачок” = “свинья” + “режьте, братцы режьте, режьте осторожно, режьте, чтобы видел пассажир дорожный” = “резать” (а длинно, чтобы указать, что это прошедшее время) и так далее. Мы на самом деле тоже изъясняемся подобными ребусами часто.

Язык барабанов это своеобразные иероглифы, которые рисуются и развешиваются в воздухе, аналогично иероглифам китайским. Для надежного распознавания слуховому аппарату необходимы три первые, самые нижние, форманты. Вместо “банан” выстукивается “ликондо либотумбела”, то есть “банан требует подпорки”, вместо “маниоки” “маниок сохраняется в старом саду”, вместо лес “локонда” “локонда текетека”, то есть “лес из сухих прутиков”. Слоги низкой тональности передаются слогами “ке” и “ле”, высокотональные “ки” и “ли”.

***

Язык это организованное заикание. Чтобы говорить, надо буквально расколоть звуки на куски. Лишь когда человек поет, он не заикается.

Маршалл Маклюэн Джону Леннону

В ХХ веке было три главных героя времени неофольклора, просто Мартынов их не там ищет. Это Джимми Хендрикс, Егор Летов и ныне тоже покойный Михаил Круг.

Джимми Хендрикс скрестил импровизацию с логикой “Капитала”. Так, Хендрикс берет народную песню афроамериканских негров Catfish, играет ее год минут по 15. За год Catfish незаметно превращается в Hear my train a-comin’. Потом Хендрикс год играет Hear my train a-comin’ минут по 15. И через год Hear my train a-comin’ легким, изящным движением превращается в Machine-gun. Ну и так далее. Любопытно проследить и вербальную составляющую трансформации. Catfish, то есть кото-рыба, в сущности живой оксюморон, трансформируется в ожидание прибытия поезда. Просто потому, что оксюморон не может не разрешиться для понятности. Прибытие поезда это классический вестерн. Но “Прибытие поезда” это еще и первый кинофильм, то есть “прибытие поезда” это не только ожидание поезда, а ожидание События, или, по выражению Владимира Мартынова, Большого Мифа. Прибытие поезда тоже очень логически трансформируется в Machine-gun. Потому что похоже. То есть прибывший поезд вьетнамские catfishы расстреливают из Machine-gunов и снова погружаются в дельту Меконга. История завершилась. Финита ля история.

За Егора Летова я даже не буду много говорить, потому что Егор Летов и есть создатель (оформитель) того мифа, внутри которого мы сейчас находимся. Если коротко, то Летов это духовность. Я бы даже сказал, радикальная духовность, и я не побоюсь этого слова.

И наконец, покойный Михаил Круг, “Золотые купола”. Круг это народность. За Круга я тоже не буду много говорить. Я всегда, когда приезжаю в Липки, заказываю “Золотые купола”.

Василий ШИРЯЕВ,

Камчатка, поселок Вулканный

Версия для печати