Опубликовано в журнале:
«Урал» 2011, №6

Заблудшие души и пастыри

[Елена Крюкова. “Серафим”. — М: ЭКСМО, 2010.]

КНИЖНАЯ ПОЛКА

 

 

 

 

ЗАБЛУДШИЕ ДУШИ И ПАСТЫРИ

Елена Крюкова. “Серафим”. М: ЭКСМО, 2010.

Читая роман “Серафим”, я понимала, что мимо не смогу “пройти”. Отнюдь не от восхищения. Он у меня скорее вызвал чувство противоречия, желание возразить то ли автору, то ли героям. Но эта книга заметное явление сегодняшнего дня. Даже не художественное, а общественно-политическое. Если угодно, симптом.

В современной отечественной литературе пошла если не мода на пастырей, то уж точно тенденция: тут и “Современный патерик” Майи Кучерской, и “Даниэль Штайн, переводчик” Людмилы Улицкой, и “Цветочный крест” Елены Колядиной. И вот Елена Крюкова. Книга о “крестном пути” грешного и слабого мирянина Бориса Полянского, он же священник Серафим. Но тенденция эта, как мне кажется, происхождения внелитературного.

Впрочем, в аннотации к “Серафиму” сказано, что роман придется по душе поклонникам творчества Колин Маккалоу, автора знаменитого любовного бестселлера “Поющие в терновнике”. Но попытка позиционировать “Серафима” как “лав стори” “типичное не то”. Сама Елена Крюкова о своем произведении говорит обтекаемо: “Это роман о жизни, о любви, о грехе и оправдании” (интервью “Российской газете”, http://www.rg.ru/2011/03/03/reg-privolzhe/krukova.html). Кирилл Анкудинов отозвался о нем (в обзоре для “Часкора”, http://www.chaskor.ru/article/dose_na_antigeroya_22827) с теплотой, увидев “кровное, родное чадо, законное дитя православия… Неужели его участь как всегда раздраженное невнимание, злоба, воинственное равнодушие?”. А Мария Скрягина усмотрела в романе Е. Крюковой смысл практически евангельский (и это оправдано, ибо автор щедро рассыпает по страницам аллюзии с Ветхим и Новым Заветом) (http://www.mary-mary.by.ru/krukova_serafim.html ). Что ж, с подачи Кирилла Анкудинова и Марии Скрягиной обратимся к православной составляющей “Серафима”.

Для меня как для человека со светским образованием вопрос, как относиться к произведениям искусства на религиозные темы, не решен. Вряд ли он решение имеет в принципе. Ибо у духовного лица и мирянина диаметрально разные представления о задаче искусства и все искусство, что не славит Бога и не приводит к нему новую паству, церковь может объявить или ненужным, или греховным. Единственный выход толерантность с обеих сторон… но иные верующие не разрешают детям читать “Мастера и Маргариту”…

При этом для меня несомненно, что духовная лирика или проза обычно с художественной точки зрения слабее произведений, содержащих живую человеческую мысль, спор с самим собой, поиск истины, поиск Бога. Так как относиться к светским “креативам” на духовные темы? С каких позиций их судить? “Божественных” либо эстетических? Елена Крюкова и сама, кажется, не знает (и ее незнание, увы, сказывается на тексте). Она в интервью говорит о своих давних связях с православной культурой, но признается, что не является ревностной прихожанкой и еще не ведает реакцию РПЦ на свой роман: “Может, теперь и от священников “получу”… Возможно, с точки зрения канона сама эта книжка грех”.

Но сколько именно ошибок и невольных “кощунств” с точки зрения канона допустила в “Серафиме” Елена Крюкова, мне не под силу счесть. Мое восприятие романа “Серафим” (как и любой другой “светской” книги) строится на соответствии формы идейному содержанию. И здесь многое мне как читателю не нравится например, то, что основная идея туманна. Почему?

Во-первых, “напрягают” назойливые параллели с евангельскими сюжетами, намеренно “обрусевшие”, Магдалина в снегу, Христос со стерлядкой на тайной вечере, он же с рыболовной сетью в руке, Богородица на Благовещенье в сарафане под сосной… Это элементы настенных росписей, сделанных отцом Серафимом. Ему за них строго попеняли каноники. Но зачем-то ведь автор придумал именно такие фрески? Уж не указывают ли они на идею “Третьего Рима”, третьего светоча христианской истинной веры, в силу многих причин “расширенного” с Москвы до всей России, особенно до глубинки с ее неискушенными жителями? Косвенно и главка “Про земных богов” из рассуждений отца Серафима, эдакой “книги в книге”, напоминает об избрании князем Владимиром истинной веры для языческой Руси: мусульмане, иудеи, вайшнавы в том-то не правы, а я отец Серафим “…сознаю, что я мало знаю о других Богах. Я знаю, что буду знать еще меньше, ибо Христос Бог поглощает все мои чувства и мысли… Когда люди найдут, все, единственный путь ко Христу? Когда люди поймут все! что Боги родня друг другу, а не враги?”. По-моему, две эти фразы разительно противоречат друг другу; либо экуменизм (противника которого отца Каюрова Серафим активно порицает), либо “традиционное” разделение религий и поклонение каждого верующего “своему” пророку. Но кто уполномочивал писателей решать вопрос об экуменизме? О нем иерархи всех конфессий договориться не могут. Понятно, что не запретишь… Но, по-моему, единственный, кому это удалось, и то саркастически,  Карел Чапек в “Фабрике абсолюта”.

Во-вторых, неприятна победительная “плотскость” романа “Серафим”. Всеми художественными средствами Елена Крюкова подчеркивает плотскую природу высшей Любви, которую следует питать друг к другу. Может, и не хочет, но так выходит. Это и частые образы пищи, отождествляемой с телом Господним. Это “сытные” прилагательные: “масленый”, “сладкий”, “кипящий”, “горячий / горящий” и т.д. Это любимые автором эпитеты “золотой” и всяческие яхонтовые рубиновые, изумрудные, жемчужные. Это смачные описания изобильных столов в истории, в двух Заветах и в современности. Это сентиментальная любовь к животным, любование живностью, от коровы до попугайчика. Это тщательно прописанные сцены самих актов Любви Серафима с Настей и Серафима с Иулианией, его пожилой служанкой (монахиней!), полюбившей его и упросившей о единственном совокуплении. Во время этого акта Серафим ощущает себя пахарем, а старуху матерью-Землей, которую “взрезает” лемех его “плуга”. Особое место в романе занимает Золотая Рыба. Это пра-начало, символ дохристианского Мира, природы, вечной жизни. Зато потомки этой рыбы символизируют, как положено, души, уловленные во время Лова Господня в сети истинной веры (рыб в романе больше, чем людей!). Частота “телесных” сцен и деталей в моих глазах словно бы принижает роман, так что мне “Серафим”, с его яркой “плотской” составляющей и постоянно присутствующим пра-началом, кажется скорее языческим.

Бывает, что в романе сокрыты две (а то и больше) противоположно действующие “схемы”, словно бы нейтрализующие смысл всего повествования. Боюсь, и роман “Серафим” таков, в нем “борются” линия Веры и линия Любви. Отец Серафим не может выбрать меж торжеством духа и радостью плоти и за ним не может этого сделать читатель. Например, Серафим расписывает стены заброшенного храма во имя Казанской Божией Матери в вымышленном, но списанном с натуры селе Василе. Фрески, которые он, не учившийся рисовать, вдохновенно создает, должны, видимо, по замыслу автора символизировать чудо Господне, отсылать нас к истории создания чудотворной иконы Иоанна Богослова… Но книга построена так, что каждая фреска перекликается сюжетом с неким происшествием в реальности, и это происшествие далеко от понятия святости. Так что есть лейтмотив “Серафима”? “Приидите ко мне, труждающиеся и обремененные”, или “плодитесь и размножайтесь”?

Третье, что смутило меня в романе, финальное “нравоучение”, как должно поступать воцерковленному человеку. В конце романа Настя, возлюбленная священника, выйдет замуж за человека, которого не любила ни божеской, ни человеческой любовью. Это ее первый мужчина, деревенский хулиган, взрослый мужик, не мучимый никакими духовными исканиями, взял что захотел, успокоил себя тем, что “все они потом плачут”. Решил на ней жениться, преподнес кольцо. Колечко она приняла, но полюбила священника. Пашка Охлопков затеял драку со священником из-за девушки. Они изувечили друг друга. Пашка был кривой, да последний глаз ему выбил священник. Настя хотела сбежать из деревни, да по пути завернула в больницу, где отходил от драки ослепший Пашка, и пообещала выйти за него замуж и ухаживать. И вышла, и водит его под ручку, беременная (от кого из двоих, грешным делом подумала я?). Расстриженный отец Серафим пьет дешевый портвейн и побирается на улице. А супруги шествуют мимо.

Мотив искупительной жертвы тут, можно сказать, напоказ. Выставлен, как блестящий тяжелый крест на мирском платье. И в моем представлении он не стыкуется с языческой радостью христиан Насти и Серафима во время Любви. За что при таком “естественном”, да еще и ликующем, подходе юной женщине принимать на себя искупление? За какой такой грех? А священнику за какую из его многочисленных ошибок?.. Возможно, что перемешанное высокое и низкое, грубое и прекрасное, жестокое и ласковое, чистое и грязное, плотское и духовное отражение жизни как она есть, нелакированной действительности. Но в чем тогда смысл романа с главным героем священником?

Впечатление такое, что некая важная идея в этой книге или не прозвучала, или потерялась где-то в изысках композиции. Композиция “Серафима” такова, что там оба Завета можно и зашифровать, и потерять бесследно. Больше всего напоминает… крупноячеистую сеть, которой Христос с учениками ловит рыбу. Первая часть романа делится на крупные главы по элементам православного храма, по четырем стенам да четырем “простенкам” церкви. Да в каждой части свой евангельский сюжет, изложенный словно бы из мозаики рассказов. Все усложняется и обилием героев-рассказчиков.

Первая глава начинается с вершины храма: “Купол”. Кто смотрит на него снизу вверх, задрав голову? Кто восхищается изображением Христа-рыбака, похожего на волжского мужичка с браконьерской сетью? Постепенно понимаешь, что, вероятно, альтер эго автора. А дальше кто вещает? “Уже не Серафим”. Расстриженный священник описывает, как его лишали сана. За что  станет ясно через множество глав. Но трагическое будущее отцу Серафиму уже предсказано. Как и уход в никуда мальчика, который еще не появился на страницах романа.

Стоило ли делать именно так, заранее ставить эмоциональные и событийные “вешки”? Мне кажется, что конструкция “Серафима” чрезмерно и напрасно усложнена. Повествование без видимой системы “шарахается” от одного рассказчика к другому, и рядом с героиней-рассказчицей а-ля Елена Крюкова возникают герои-рассказчики, сельчане Валя Однозубая, Сан Санна Белова, мать Иулиания, Настя, пенсионер Юра Гагарин, доктор Борода, Пашка Охлопков… и, конечно, сам Серафим. Причем половина персонажей рассказывает о себе, а не об истории священника.

Не уверена, что проиграла бы эта история в передаче одного, двух… ну, трех! персонажей. Отягощает восприятие и то, что “Серафим” написан сложным языком. Кирилл Анкудинов не зря назвал стиль Крюковой “экстатическим, эйфорическим”. Особенно много экстаза, чуть не до кликушества, в речах персонажей, обращенных к Богу. Цветистый, усиленно выразительный, перегруженный образами, порой поглощающими друг друга, язык мешает читателю понимать скрытую суть книги. К тому же “Серафим” содержит слишком много для неофита информации: евангельской, исторической, ритуальной. Новичок, только прикасающийся к христианскому учению, вряд ли поймет его из искусного плетения романа, вряд ли отделит “злаки от плевел” на примере этой истории страстей и искусов. Больше подходит такой объем знаний для уже воцерковленного человека но ему может “не подойти” вся история. А что касается заядлого атеиста или скептика, боюсь, на первом уровне прочтения он увидит лишь тот посыл, что все священники лицемеры и позволяют себе то, что запрещают пастве.

В конце первой части книги обнаруживается в церкви тетрадь, исписанная рукой мятущегося отца Серафима. Новый молодой священник дарит ее любопытствующей героине-рассказчице. И та читает псалмоподобные размышления Серафима. И постигает его натуру, характер, мысли… Из них и состоит вторая часть романа.

Такое построение весьма похоже на… “Доктора Живаго” Пастернака. “Родственных” моментов много: интеллигентская мягкотелость и мягкосердечие главного героя, “смутные времена” кругом, окружающие не понимают центровую фигуру книги, стихи Юрия Живаго тоже духовные, линия “запретной” любви и утраты любимой тоже развита в романе Пастернака...

На мой взгляд, “Серафим” предстает цельным произведением, только если рассматривать его в плоскости горестной судьбы русского человека, нечаянно, неизвестно почему уродившегося не в своей семье и подверженного духовным рефлексиям. Ибо ни одной нравственной дилеммы роман не решает, ни на один каверзный вопрос о преимуществе “духовной” жизни над бездуховной не отвечает. И просветительски-православного эффекта в нем не больше, чем в любом ток-шоу “по поводу” религии.

Елена САФРОНОВА

 



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте