Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2011, 6

Адресат

Слово и культура

 

 

 

Юрий КАЗАРИН

Адресат

Люблю книжные магазины. Все. И не только потому, что не представляю свою жизнь без книги. (Читаю одновременно 8–12 книжек; и если не увижу глазами и не произнесу вслух два-три хороших стихотворения (сегодня это Мандельштам, Рильке, Б. Поплавский, Д. Новиков и О. Седакова) начинаю заболевать: как? чем? какой болезнью? пошлостью, суетой, пустословием, равнодушием и безответственностью, а там и до подлости недалеко.) Книги, по мне, должны быть везде: в гостиной, в спальне, в кабинете, в коридорах, в ванной и т. д. Т. е. чувствуешь себя как в книжной лавке, как в букинистическом, как в библиотеке.

В книжном магазине я не только и не столько покупаю или листаю новые издания (или старые, “букинистические”), сколько (но и) смотрю по сторонам: на книжные полки, стеллажи и на покупателей, которые нынче очень помолодели (у пожилых нет денег, зато есть свобода и демократия: покойный Алексей Решетов, как вспоминает его жена Тамара, устраивал, влекомый свободой демократического выбора, музейно-познавательные походы в магазины поглазеть на тысячи роскошных изданий, на сотни новых сортов сыра и колбасы (это в гастрономе уже). Печально, да? И я заметил, что большая часть покупателей перестали открывать книгу перед тем, как купить ее: они осматривают ее снаружи! Глянцевая обложка (суперобложка), на которой, на лицевой стороне, обычно изображено нечто, возбуждающее интерес любой (от сексуального до циркового), это может быть фотография (фотошоп) огромной голой женской груди или окровавленная рожа маньяка, шпиона, мачо; на тыльной стороне фотография автора (скорее, лидера проектной команды сочинителей) и рекламно-протемнительский текст-аннотация. Книгу берут, как колбасу, по внешнему виду, или как джинсы. И идут к кассе…

Вот современный адресат третьей литературы, или нелитературы для третьего читателя, или нечитателя, к которому обращается третий писатель, или не писатель. Третий здесь значит посткультурный, тотально рыночный, жаргонно-свободный и к языку вообще никакого отношения не имеющий. Прямо говоря, адресат третьей литературы рубль, и меня, ортодокса и человека книжной культуры, он не интересует.

Адресат, вообще-то, категория крайне сложная, комплексная: одновременно и речевая (собеседник, визави), и текстовая (“пролетарская”, “куртуазная”, “крестьянская” и т. п. “поэзия”), и жанровая (адресат послания), и “почтовая” (коммуникативно-текстовая), и языковая (монолог-диалог всем и со всеми), и “посвященческая” (уже не столько адресат, но передатчик-переводчик или кодификатор, шифровальщик текста), и коммуникативная (проза, драматургия, литературное стихотворчество), и игровая (аттракция, привлечение внимания всех и вся), и психологическая (обобщенный образ адресата), и духовная (Главный Адресат сами знаете Кто). Видимо, необходимо различать три очень родственные категории лирического субъекта (“героя”), Музы и Адресата. Первый так, камуфляж, маскировка, человек в камуфляже (Есенин, Рыжий “хулиганы”). Вторая (Муза!) есть вдохновитель (вместе с тем может быть и адресатом, и… автором (!), ср.: автометафоризм сочинявших (sic!) себе, любимым, Северянина, Маяковского, Бродского. Третий это скорее “увековечиватель” текста, или хроносоводчик, хроносоводитель, усилитель смысла.

Не буду показывать элементарные и, возможно, примитивные типологии Адресата: боюсь увязнуть в степенях конкретности-абстрактности, прототипичности и персонификации скучно, да и нечистое это дело расшифровывать, кого любил, разлюбливал, разлюбил, полюбливал вновь А. С. Пушкин в стихотворении “Я вас любил…”: после 45 лет ношения этого текста (или его образа) в душе понимаю, что поэт обращался к любви, просто к любви, к чувству, к любви вообще, любви как таковой. Лишь скажу, что есть два крупных вида / типа Адресата: конкретный / внешний и alter-ego / внутренний. Чтобы не обижать кого-либо первым иллюстративным ударом, начну с себя (взгляну на свое стихотворение с точки зрения характера Адресата).

Волк в клетке
на требухе и воде.
Где твои детки,
волчица где?
Кто это рядом?

Я до сих пор стою,
встречным взглядом
вкопанный на краю
двух клеток

этой и остальной.
Глухонемой трехлеток
с крыльями за спиной.

Здесь явно выражены три адресата: волк, я ребенок и мир (“остальная” клетка). Наличие этих объектов очевидно. Но! В тексте есть также и глубинный, внутренний, имплицированный, закрытый адресат. Он я сам. Стихи написаны в то время, когда я писал стихи не просто в стол (не было ни книг, ни публикаций), я писал их в себя. И Он (адресат) не был моим alter-ego он был просто мной, то бишь душой моей, которая, видимо, передавала все это сами знаете Кому. Состояние мучительное, безвыходное, безысходное герметичное, “клеточное”, “камерное” (в обоих смыслах), но продуктивное.

А. Блок как-то сказал, что поэт, задумавшийся о читателе, перестает быть таковым (Мандельштам говорил о другом явлении о собеседнике, т. е. о провиденциальной обратной связи (то же самое должно быть и в прозе, и в драматургии).

Б. Рыжий “работал” одновременно с несколькими адресатами: читатель (во вторчерметовских стихах), Эля (одноклассница, рано ушедшая из жизни: “Элегия Эле”), другой поэт (поэт не-я), конкретное лицо (сестра, мать-отец, Ирина, Дозморов, Леонтьев и др.), alter-ego, Главный Адресат и др. Текста безадресного в природе не существует: место нулевого адресата моментально занимается тем, что является наиболее сильным и валентным, Природой (Фет), Космосом (Тютчев), Богом (все) и т. д. И тем не менее исчезновение Адресата (“пустой период” перемены Адресата) происходит, и тогда возникают (в сознании пишущего) нулевые стихотворения (Ахматова: весь день гоню от себя стихи), нулевые потому, что не пишется. Состояние “не пишется” одно из самых загадочных и потенциально (футуристически) продуктивных. Именно в этот период происходит обновление Адресата или перемена, изменение его качества, количества, его очертаний, его масштаба. Периоды неписания стихов у разных поэтов писателей драматургов разные: от двух-трех дней до нескольких месяцев и лет (Фет, Мандельштам, Заболоцкий, Ахматова). Это самое смутное и душевно смятенное время.

Сергей Гандлевский:

жене
Все громко тикает. Под спичечные марши
В одежде лечь поверх постельного белья.
Ну-ну, без глупостей. Но чувство страха старше
И долговечнее тебя, душа моя.
На стуле в пепельнице теплится окурок,
И в зимнем сумраке мерцают два ключа.
Вот это смерть и есть
, допрыгался, придурок?
Жердь, круговерть и твердь
мученье рифмача…
Нагая женщина тогда встает с постели
И через голову просторный балахон
Наденет медленно и обойдет без цели
Жилище праздное, где память о плохом
Или совсем плохом. Перед большой разлукой
Обычай требует ненадолго присесть,
Присядет и она, не проронив ни звука.
Отцы, учители, вот это
ад и есть!
В прозрачной темноте пройдет до самой двери,
С порога бросит взгляд на жалкую кровать,
И пальцем странный сон на пыльном секретере
Запишет, уходя, но слов не разобрать.

 

Это стихотворение С. Гандлевского если не гениально, то прекрасно и необычно тем, что Адресат в нем двойной: смерть и Смерть. Явления (чуть было не сказал “сущности”, “субстанции”) незнаемые, но общезнакомые (В. Познер спросил у С. Говорухина: “Вы боитесь смерти?” на что художник ответил: “Нет. Мне интересно, какая она. Жду, чтобы узнать ее”). Нет, смерть оглядывали все. Издалека. Соучаствовали в ней. Некоторые ей даже помогали и помогают. Но Смерть твоя, персональная, знающая тебя в лицо, действительно, как раз та дама, знакомство с которой неизбежно.

Майя Никулина:

Я так долго со смертью жила,
что бояться ее перестала —
собирала семью у стола,
ей, проклятой, кусок подавала.

Я таких смельчаков и юнцов
уступила ей, суке постылой.
Наклонялась над ветхим лицом,
и она мне дышала в затылок.

Что ей мой запоздалый птенец,
вдовья радость, цыганские перья?..
А она караулит за дверью…
– Уступи мне его наконец.

Ну сильна ты, да все не щедра,
я добрее тебя и моложе…
И она мне сказала:
Сестра,
посмотри, как мы стали похожи…

В этом замечательном стихотворении тоже два адресата: жизнь (внутренний, альтерэговский) и смерть (Смерть) как субъект, подслушивающий диалог поэта с самим собой (автодиалог), в котором говорят нечто о ней, что-то для нее, смерти, очень важное. Поэт жизнь, яростно констатирующий и утверждающий Жизнь, знает, что Та (Смерть) обязательно вмешается в разговор (авторазговор, автомонолог, автодиалог), проявится и назовется. Сестрой…

Уверен, что лучшие стихи имеют самый неопределенный, непостижимый, неизъяснимый Адресат. Чем определеннее адресат тем конкретнее, литературнее стихи (в прозе и в драме все это не совсем так: писателю трудно / невозможно избавиться от давления повествователя, рассказчика, драматурга, т. е. избавиться от себя!). Чем шире, комплекснее Адресат тем богаче и глубже художественная картина мира. Поэт, в отличие от стихосочинителя, естественно, в лучших своих вещах, вообще то ли ждет, то ли ищет своего адресата; он постоянно прислушивается сквозь мир к себе: исчез не исчез? изменился не изменился? что со мной? Господи, что со мной?! Кто исчез? Что исчезло? Адресат. Наличие Адресата, в широком понимании, и есть талант, или дар слова, называйте как хотите. Или часть дара важнейшая.

Осип Мандельштам:

Дано мне тело — что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?

За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?

Я и садовник, я же и цветок,
В темнице мира я не одинок.

На стекла вечности уже легло
Мое дыхание, мое тепло.

Запечатлеется на нем узор,
Неузнаваемый с недавних пор.

Пускай мгновения стекает муть,
Узора милого не зачеркнуть.

Раннее, гениальное стихотворение Мандельштама. С кем разговаривает Осип Эмильевич? Кого вопрошает?.. Риторика? Нет: поэт есть и садовник, и цветок, сотворенные Главным Садовником Природой, Космосом, Им. В стихотворении номинируется, выражается и разрешается главная для поэта оппозиция, антиномия, дихотомия Творец творец. И здесь, в этом стихотворении, у творца есть тоже свой узор и свой цветок, и жизнь теплая и, простите за тавтологию, живая (живая жизнь), жизнь, которой нет у Творца (он в ней не нуждается: он вечен, всесилен и вездесущ). Мысль страшная и обжигающая. Энергия этой мысли чудовищно велика и безмерно сильна, вот почему субъектная пара, пара деятелей Творец творец, или творец Творец, не антиномия, но дихотомия оппозиция, реализующая между этими двумя сущностями не родовидовые (творец Творец), а родо-родовые отношения. Отношения равных. Без социально-религиозных условностей и оценок, без мании величия. Видимо, так оно и есть…

У поэзии (у поэзии прозы и у поэзии драмы) Глобальный, Главный Адресат. Тексты, адресованные Ему, как правило, энигматичны, эвристичны и поэтому обывателю не понятны. (“Нравится не нравится” такая шкала оценки художественной [Первой, в отличие от Второй, развлекательной, и от Третьей, товарной] литературы не просто неприемлема, но убийственна). Ну кому могут нравиться Велимир Хлебников (гений рациолингвистический) или Осип Мандельштам (гений музыки нездешней и смысловых провалов и пустот)?! Кому? Только такому читателю, который отверг роль адресата потому, что избрал себе иную более тяжелую, трудную и ответственную роль. Роль со-поэта. Роль со-прозаика. Роль со-драматурга. Роль со-Творца.

Версия для печати