Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2010, 7

Стихи

Валерий Котеленец

Валерий Котеленец — родился в 1954 году в городе Асино Томской области. Служил в армии (Дальний Восток, морская авиация). Работал слесарем на заводе, монтировщиком сцены и актером в кукольном театре, сторожем, дворником, санитаром “Скорой помощи”, уполномоченным Бюро пропаганды художественной литературы при Алтайском отделении Союза писателей, художником-оформителем. Автор книг стихотворений и прозы: “Другая жизнь” (1990), “Небесный поединок” (1994), “Тихие стихи” (1996), “Ваятель облаков” (1999), “Середина земли” (2001), “Ангел-хранитель” (2001), “Лилия долин” (2007). С 1996 года руководит литературной студией. Член Союза писателей России. Живёт в городе Барнауле.

***

Эта птица как ночь темна,

а в глазах её — лютый лед.

Прилетает ко мне она

и сердце мое клюёт.

 

А другая — как день светла —

без конца отгоняет её.

И серебряным взмахом крыла

исцеляет сердце моё.

 

И кружат они надо мной,

возвращаясь одна за одной.

А когда перестанут кружить,

то и я перестану жить.

***

Этот холод во мне,

эта вечная стужа вокруг...

Отогрей мою жизнь

теплотой нескудеющих рук.

 

Ну а если ничем

ледяной не оттаять души,

то хотя бы глазок

в голубую весну продыши.

***

Что принесёт нам этот новый год?

Каких ещё подарков посулит?

Он, как и предыдущие, пройдёт.

И даже не пройдёт, а пролетит.

 

И снова снегом скрипнет у дверей

очередной обманщик Дед Мороз.

И станет голова моя светлей

на 365 седых волос.

***

Отдавать долги приходит время.

Многим на земле обязан я.

Только чем расплачиваться с теми,

кто уже за гранью бытия?

С теми, кто бессонными ночами

надо мной, как призраки, стоят

и своими звёздными очами

молчаливо в душу мне глядят...

***

Февраль сошёл с ума

и мечется в припадке.

Февраль сошёл с ума,

а с психа взятки гладки.

Ну что ж — валяй, дружок,

бушуй, маши руками,

вали прохожих с ног,

заваливай снегами.

Неистовствуй, как бес

из дантовских кошмаров,

пока весна с небес

не вышлет санитаров.

Покуда в слякоть лбом

не ткнут голубизною

и рукава узлом

не стянут за спиною.

***

Пока сияет синий окоём,

как склянка, прополосканная ливнем,

побудь ещё в неведеньи своём —

ребяческом, невинном и наивном.

Как морс через соломинку, цеди

шипучее и сладостное время...

Покуда жизнь не встанет позади

и похотливо не задышит в темя...

***

Но если смысла нет, зачем всё это,

к чему дурацкий этот балаган

с весьма невразумительным либретто

и шрамами от настоящих ран,

без громко рукоплещущего зала,

без грима пониманья на лице,

но с ожиданьем полного провала

и смертью обязательной в конце...

***

Город-ирод, город-ворог,

не хватай меня за ворот —

дай мне дух перевести.

Не бери меня измором —

душу с миром отпусти.

 

За кирпичными домами,

за фабричными дымами,

за увечными лесами

есть с живой водою ключ.

Отпусти меня — не мучь.

 

Город-ирод, город-ворог...

Глядя в небо, словно в прорубь,

у обочины стою.

На асфальте бьётся голубь —

ищет голову свою...

Август

Ещё не время слякоти тоскливой.

Но глазом не моргнёшь — и на порог

взойдёт сентябрь, как путник торопливый,

не отерев забрызганных сапог.

 

И вдруг повеет холодом. И сразу

пойдёт вразнос привычной жизни ход,

как будто заведённый до отказа —

вот-вот пружину хрупкую сорвёт.

 

Но август не прошёл еще. И рано

загадывать, заглядывать вперед,

считать цыплят, вставлять вторые рамы

и жизни предъявлять суровый счет.

 

Ещё теплынь. И пахнет резедою.

И в гулком небе звёзд полным-полно...

В садовой кадке с тёмною водою

мерцают листья, падая на дно.

***

Осень грядёт. Как и следует — следом за летом.

Астры цветут. А листва пожелтела почти.

Время идёт. Но не стоит, не стоит об этом.

Так уж ему и положено свыше — идти.

Время летит. Но ведь этим оно и прекрасно,

что испокон не стоится на месте ему.

Кто нам сказал, что листва истлевает напрасно?

Кто нам солгал, что и мы не нужны никому?

***

В этой жизни злой и бестолковой,

где душою помыкает плоть,

я не сделал ничего такого,

чтобы осудил меня Господь.

 

Только память не даёт покоя,

норовит больнее уколоть:

“Ну а что ты совершил такое,

чтобы полюбил тебя Господь?..”

***

Однажды ужасом безмерным

я был в ночи разбужен вдруг.

Мне снилось, что я стал бессмертным,

а у меня — ни ног, ни рук.

И я лежу, как зрячий камень,

людьми и Господом забыт.

И Вечность жёлтыми зрачками

злорадно на меня глядит...

Музыка

Концерт окончен. Публика ушла.

В гримёрной разливают цинандали.

Но музыка ещё не умерла,

ещё витает в опустелом зале,

парит, уже не слышная ушам,

последним вздохом тающей печали,

как зыбкая, тревожная душа

над телом бездыханного рояля.

***

Чем думаешь больше, тем больше вопросов.

А жизнь всё равно коротка.

Стою и гляжу непредвзято и просто:

деревья, земля, облака,

пыхтит по реке голубой пароходик,

гремит по мосту товарняк...

 

А время проходит, проходит, проходит...

и всё не проходит никак.

***

Вновь эта боль непомерная,

эта слепящая тьма.

В ночи такие, наверное,

люди и сходят с ума.

 

Что ты, душа окаянная,

в угол забилась, как зверь?

Разве в твои покаяния

кто-то поверит теперь.

 

Горькие сны и пророчества.

Памяти чёрствый ломоть...

Может, от одиночества

нас и придумал Господь?

Ночной человек

Звёздно, холодно и пусто.

Спит в тепле честной народ.

В переулке снегом хрустнул

сумасшедший пешеход.

 

Весь нахохлился, как птица,

сизым инеем зарос.

Ну чего ему не спится

в этот дьявольский мороз?

 

Ну зачем он в одиночку

ходит-бродит по ночам,

за собой по мёрзлым кочкам

тень худую волоча?

 

Ну зачем в такую стужу

под луною ледяной

он тревожит мою душу

безысходностью земной?

***

Поздно молиться. И каяться поздно уже.

Всадник на бледном коне показался вдали.

Дай напоследок прижаться душою к душе

на островке из-под ног уходящей земли.

 

Знает лишь Отче Небесный, чьи души спасти.

Час приближается. Вечность подходит к концу.

Дай мне прижаться к тебе и покой обрести.

Это не слёзы, а звёзды текут по лицу...

***

Мгновенье, остановленное кистью.

Кусок стены. Скамейка. Мокрый сад.

И киноварью тронутые листья,

что с голых веток медленно летят.

 

Пройдёт сто лет. Не станет нас на свете.

Пожухнет холст. И потемнеет сад.

Но так же будут падать листья эти.

И до земли никак не долетят.

Версия для печати