Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2010, 12

Не рядом, но вместе

Валентин Лукьянин

Не рядом, но вместе

Не могу сказать точно, когда и при каких обстоятельствах мы впервые встретились и познакомились с Наумом Лазаревичем Лейдерманом: очень уж давно это было. Однако не сомневаюсь, что случилось это в редакции журнала “Урал”, — иной вариант немыслим и даже теоретически непредставим. Но раз так — значит, вероятнее всего, познакомились мы с ним в 1965 году. Почему я так решил? Все очень просто: в мартовском номере “Урала” за 1966 год прошла публикация “Современный рабочий класс и литература. Дискуссия за круглым столом “Урала””. Среди выступавших значимся мы оба — выходит, сошлись на общем деле. А публикация материалов “круглого стола” в то время была делом муторным и долгим. Диктофонов не было, выступления записывались стенографистками; уж пока они свои записи расшифруют, распечатают, пока потом в редакции из этого словесного сырья изладят что-то пригодное для чтения, пока авторы, не узнавшие в текстах-новоделах своих выступлений, найдут компромиссы с редактором... А потом еще месяца на четыре растягивался почти первобытный “производственный цикл”: две-три распечатки на пишущей машинке — до редакторской правки и после, для типографии; корректура, цензура, набор, гранки, еще раз корректура, еще раз цензура, верстка, сверка и в последний раз цензура — разрешение на выход в свет готового номера... В общем, от реальной той дискуссии до появления номера с публикацией ее материалов прошло никак не менее пяти-шести месяцев. Так вот просто вычисляется осень 1965 года, когда мы с Лейдерманом уж точно встречались и общались по поводу литературы.

Могли мы, конечно, встречаться и несколько раньше, но не намного раньше: Наум-то в редакции к тому времени уже давно был свой человек: подрабатывал там то ли по совместительству, то ли вовсе внештатно — в общем, помогал управляться с “самотеком” в отделе прозы. А в декабрьском номере 1962 года появилась его первая “уральская” публикация — очень, кстати, любопытная, особенно если читать ее сегодня; но о ней — позже. У меня же первая статья в “Урале” появилась в марте 1965 года — значит, где-то с осени 1964 года и я стал захаживать в редакцию и, конечно, мог там с коллегой познакомиться.

В редакции “Урала” мы встретились с Наумом и в самый последний раз; тут уже точно могу назвать и дату, и час, и повод (поскольку сохранилась соответствующая запись в моем еженедельнике): 27 мая нынешнего года в 10 часов утра намечалось посещение редакции новым областным министром культуры А.Ф. Бадаевым. Насколько могу судить, идея встречи возникла чуть ли не спонтанно, и организовывали ее аврально. Созывать широкий круг участников изначально не планировалось: даже редакция приглашалась не в полном составе, ну и позвали еще двух-трех человек из редакционного совета. Мне позвонили, Науму Лазаревичу позвонили тоже — на кафедру, но там его в тот момент не оказалось, и уже я позвонил ему вечером домой. Важность предстоящего разговора он оценил сразу, но прийти не обещал, что называется, “по технической причине”: объяснил, что ему теперь трудно взбираться на четвертый этаж. Это не было вежливой формой отказа: в последние годы он действительно ходил тяжело, опираясь на толстую трость. И все-таки в то утро пришел... А когда выходили из кабинета главного редактора, оказалось, что, сидя скромно в сторонке, его ждет Лилия Иосифовна, жена. Я пошутил насчет верного оруженосца — она как-то отшутилась, но сердце у меня дрогнуло: что у Наума давно серьезные проблемы со здоровьем, я знал, но тут как-то очень явственно, нутром ощутил, к какому опасному рубежу приблизилась его жизнь.

Между первой и последней встречей прошло, как видите, сорок пять лет. Сказать, что все это время мы были рядом, было бы большим преувеличением, потому что хоть мы оба занимались литературой, но каждый — по-своему, со своей стороны. Начинали-то движение практически из одной точки (имею в виду наши первые литературно-критические публикации в журнале “Урал”), в обиходе профессиональное амплуа, которое мы для себя избрали, обозначалось стандартной формулой “критик, литературовед”. Но потом каждый “дрейфовал” в свою сторону. У Наума полюс интересов все больше смещался на вторую часть сакраментальной формулы: защита кандидатской, докторской; а дальше монографии, аспиранты, руководство кафедрой... С литературной критикой Лейдерман, впрочем, никогда не порывал, и доказательство тому — его последняя прижизненная публикация в “Урале” (в августовском номере 2010 года): отличная, на мой взгляд, статья “Тема не закрыта”. В ней он предстает литературоведом до мозга костей (фундаментальная эрудиция, восприятие литературы как закономерно развивающейся системы, четкий анализ), а все-таки это по преимуществу статья литературного критика — с острым ощущением текущего литературного процесса, с живым интересом к не прочитанным широкой публикой новинкам, с ясно выраженной общественной позицией.

Но, между прочим, в этом же номере, буквально на соседних страницах, напечатана и моя статья, однако в разделе публицистики. Кстати, по ней легко судить о направлении моего “дрейфа”: литературоведом я, несмотря на свое филологическое образование, изначально себя не ощущал, а от “чистой” критики все больше уходил в публицистику, которая со временем и стала моей главной литературной специальностью (хотя из критики я тоже насовсем не ушел).

Так вот, рядом с Наумом мы в эти четыре с половиной десятилетия не были, даже не очень часто и встречались, но точно были вместе. В том смысле, что если возникала какая-то литературная и общественная проблема (а литература и жизнь и в его, и в моем понимании неразделимы), то мы всегда оказывались единомышленниками, а если была в том нужда, то и сподвижниками. И в любом случае я заведомо был уверен, что могу рассчитывать на его поддержку и практическую помощь, но всегда и сам был рад и готов ему помочь. Хочу особо подчеркнуть, что речь идет не столько даже о моральных обязательствах, вытекающих из старых дружеских отношений (что тоже, на мой взгляд, не было бы предосудительным), сколько о сходстве жизненных позиций.

Да вы и сами можете судить о том хотя бы по упомянутым публикациям, случайно встретившимся на страницах одного журнального номера. Короткая вступительная часть статьи Наума Лейдермана заканчивается ключевой фразой, которая близка мне и по смыслу, и по духу, и по тональности: “Без осознания своей родословной, без душевного сопереживания судьбе дедов-прадедов вырастают хамы, не помнящие родства”. Он пишет о военной теме в литературе, руководствуясь убеждением: “Очень важно, чтобы книги об Отечественной войне в с е г д а оставались в культурном пространстве России, в круге чтения новых поколений. Ибо через эти книги проходит главная нить исторической памяти нашего народа”. Я о военной теме в литературе тоже не раз писал в последние годы, причем в том же идейно-нравственном ключе. Однако на этот раз я написал не о литературе, а о городской среде, но именно потому, что она тоже играет неоценимо важную роль в сохранении исторической памяти. Когда же она подвергается грубой деформации (под благовидным предлогом дать простор прогрессу и бизнесу), результат получается тот же самый, о котором пишет Лейдерман: “вырастают хамы, не помнящие родства”. И называется моя статья “Экология души”. Не знаю, успел ли Наум ее прочитать, но даже если не успел — неважно: полное совпадение наших позиций в этом вопросе надежно подтвердилось раньше: мы оба явились “подписантами” “письма пятидесяти” — ставшего уже легендой обращения представителей интеллигенции к мэру города Екатеринбурга по поводу тревожных тенденций градостроительной политики, которым он явно попустительствует.

Итак, четыре с половиной десятилетия хоть и не рядом, но вместе... Как ни редко встречались, а за такой промежуток времени — бессчетно. Много раз по разным поводам — в редакции “Урала”: случались и новые “круглые столы”, и обсуждения свежих номеров (эта традиция была заведена еще при главном редакторе В.К. Очеретине, продолжилась она и в 80-е, когда редактором стал автор этих строк) — Наум Лейдерман не раз приглашался рецензентом. Случались какие-то “советы в Филях” по поводу текущих проблем при его неофициальном, но обычно очень содержательном участии. Ну и конечно, он захаживал в редакцию как постоянный и всегда желанный автор — поначалу достаточно часто, но с годами выбираться к нам становилось ему все труднее: слишком много времени забирали кафедра, аспиранты, а потом уже и здоровье стало подводить.

При обрушении страны в “демократию” вся прежняя экономическая и организационная система, на базе которой более тридцати лет прочно стоял журнал, враз сломалась, пришлось на ощупь искать выход из безвыходного, в сущности, положения. В силу причин, которые было бы трудно объяснить человеку, имеющему смутное представление о том безумном времени, упразднили редколлегию и учредили взамен ее редакционный совет. Наум Лазаревич сразу согласился войти в его состав и оставался в нем до конца жизни. Если очистить слово “совет” от всяких смысловых наслоений и употреблять его в точном изначальном значении, то надо признать, что, пожалуй, никто другой из членов редсовета “Урала” не отвечал в такой степени замыслу этого инструмента коллективной мысли, как Лейдерман: он был опытен, мудр и мыслил смело, масштабно и конкретно. Он очень ответственно относился к этой общественной обязанности, глубоко понимая значение журнала. Никогда не “тянул одеяло на себя” (хоть мог бы в силу своего опыта и авторитета), но, несмотря на большую занятость, всегда приходил в редакцию по первому зову и помогал журналу советом и делом. Не раз какие-то организационные шаги и творческие решения принимались с его подачи.

Но, конечно, нас с ним связывал не только журнал. Встречались в Союзе писателей, выступали вместе перед читателями, принимали участие в литературных конференциях; доводилось мне бывать у него дома, а ему у меня.

Случались и вовсе неожиданные встречи. Вспоминается такой, например, случай. Глухие советские времена (вторая половина 70-х), мы с 12-летней дочерью, возвращаясь из отпуска, остановились на пару дней в Москве, побывали в разных достопримечательных местах, в том числе почти случайно — в Мавзолее. И вот выходим мы из Мавзолея — и тут же натыкаемся на Лейдерманов: папа Наум с сыном Мариком, ровесником моей Гали, тоже, оказывается, остановились ненадолго в Москве, возвращаясь из отпуска...

Вообще-то, ни особого значения, ни тем более каких-то последствий та нечаянная встреча на Красной площади не имела — просто всякая неожиданность подобного рода забавна, поэтому я о ней и вспомнил. И Марика после того я не видел, пожалуй, лет пять или шесть. А потом он вдруг появился у нас в редакции — принес статью. Не папину — свою! Что удивительно, в то время он еще учился на первом курсе филологического факультета УрГУ, между тем статья отличалась серьезностью темы, зрелостью мысли и уверенной манерой письма. Ладно бы — стихи или проза, но тут критика, требующая не только определенных способностей, но и эрудиции, осмысленной литературной и жизненной позиции, вкуса. Так не бывает! Звоню Науму, спрашиваю: помогал? Нет, отвечает, такую помощь он бы от меня не принял. Я ему сразу безоговорочно поверил, потому что знал: Наум обманывать не станет. Доверие внушал и тот факт, что уже самую первую свою статью Марк подписал псевдонимом Липовецкий (фамилия не придуманная, а извлеченная из семейной традиции): был уверен в своем литературном будущем и не хотел, чтобы читатели путали его с отцом. И не зря был уверен: он стал постоянным автором “Урала”, а вскоре вышел и на всероссийский уровень.

Ну, а прошедшие после первой публикации годы внесли окончательную ясность: доктор филологических наук, профессор университета в американском штате Колорадо Марк Наумович Липовецкий — не просто самостоятельная, но и значительная величина в филологии. У него с отцом есть и многочисленные совместные работы, но они написаны уже после того, как у Марка появились собственное имя и авторитет.

Для экзотики упомяну еще встречу с Наумом в номере одной из свердловских гостиниц: и его, и меня пригласил для знакомства и беседы итальянский славист Витторио Страда. Раз сеньор Страда смог приехать к нам, значит, это было где-то в начале 90-х. В советское время его у нас не издавали, но имя его было широко известно благодаря рекламе, которую ему сделал, сам того явно не желая, Всеволод Кочетов. Витторио Страда послужил ему прототипом Бенито Спада — одного из главных отрицательных персонажей романа-пасквиля “Чего же ты хочешь?”, опубликованного в 1969 году в редактируемом Кочетовым “Октябре”. Роман с отвращением прочитали все, к оболганному (в этом не сомневались) итальянцу прониклись симпатией. Он и на самом деле оказался обаятельным человеком, хотя, честно сказать, его настойчивое желание выяснить наше мнение о том, чем “модерность” литературы отличается от ее “современности”, меня больше веселило, нежели настраивало на серьезные размышления, а вот Наум оказался филологически серьезен...

Вспоминая многочисленные встречи с Наумом Лейдерманом, я вдруг замечаю: а ведь не было на моей памяти ни одного случая, когда он допустил бы неловкость, оплошность, устроил скандал или сам оскандалился, дал повод к злословию или веселым байкам, столь привычным в писательской среде. Притом отнюдь не был он в общении с окружающими ни “непротивленцем”, ни “вегетарианцем”: всегда спокойно и с достоинством, не приспосабливаясь к обстановке, высказывал свое взвешенное мнение и не оспаривал право других думать иначе. Он в любой ситуации был абсолютно вменяемым человеком, и я в том вижу источник его моральной силы.

И еще одно обстоятельство становится вдруг очень заметным, когда вспоминаю не один какой-либо эпизод из прошлого, а наше с ним общение на протяжении почти полувека: практически всякий раз поводом к встрече, разговору, какому-то совместному действию становилась для нас литература. Я знаю, что жизнь его не была “подобна флюсу”: Наум был семейственным человеком, прилежно и умело работал на своем участке в коллективном саду, научился, когда ему было, кажется, уже за пятьдесят, водить машину. Мог и рюмку поднять, никогда не переступая меру. В общем, как говорится, ничто человеческое не было ему чуждо. При всем при том, насколько я могу судить, литература изначально и до конца была центром его мироздания.

Любопытное признание сделал Наум Лазаревич в беседе с Вячеславом Курицыным (опубликована в 4-м номере “Урала” за 1991 год): “Я и в Свердловск перебрался (окончив Одесский университет. — В. Л.) потому, что хотел писать и печататься. В Одессе такой возможности не было, а здесь, в редакции журнала “Урал”, меня попробовали на нескольких рецензиях и приветили”. Обратите внимание: парню всего-то двадцать два, он только что получил диплом, но уже точно знает, чем будет заниматься в дальнейшей жизни, и, мало того, предпринимает самые решительные шаги, чтобы так оно и стало. Представляете: из Одессы в Свердловск — чтобы заниматься литературой!

А рецензии он, разумеется, имеет в виду так называемые внутренние. Существовал такой порядок: почти каждую крупную рукопись, поступившую в редакцию, давали кому-то вне редакции на рецензирование. Не буду спорить: порядок тот был с примесью лукавства. Создавая видимость объективного рассмотрения рукописи, он позволял редакции более энергично проводить свою литературную политику: с помощью внутренней рецензии было легче отвадить настырного графомана или, напротив, загодя “подстелить соломки”, если публикация могла спровоцировать громы и молнии с партийного Олимпа. При этом рецензенты могли немного подработать (поскольку рецензии оплачивались), а штатные сотрудники редакции избавлялись от необходимости тратить много времени на чтение явно бесперспективных рукописей. Так что внутреннее рецензирование составляло весьма существенную грань редакционной работы, а литераторы, подвизавшиеся в этом жанре, в большинстве своем были близкими редакции людьми, единомышленниками и даже помощниками. Когда в редакции возникала вакансия — заполняли ее чаще всего кем-то из постоянных рецензентов. И новых в редакционном окружении литераторов нередко испытывали, отдавая им что-то на рецензирование.

Вот и Наум Лейдерман через это испытание прошел. И выдержал его с блеском.

Кто ему заказывал внутренние рецензии, с кем он в редакции сотрудничал наиболее тесным образом? В то время в отделе прозы работали, насколько я помню, Павел Васильевич Макшанихин и Ганна Александровна Бушманова, их обоих Наум всегда вспоминал очень тепло. Макшанихин был прозаик, Бушманова — критик; их имена сегодня не на слуху, но я обоих достаточно хорошо знал и могу засвидетельствовать: это были эрудированные литераторы, обладавшие вкусом, тактом и чутьем на талант, к тому же — очень порядочные люди. Павел Васильевич был интеллигентен и мягок, Ганна Александровна бескомпромиссна, но у обоих было чему поучиться.

И еще Наум всегда с большой симпатией отзывался о Георгии Константиновиче Краснове, который был главным редактором, когда он впервые появился в “Урале”. Краснов пришел в редакцию года за два до того и был неправдоподобно молодым: в момент вступления в столь ответственную должность ему шел всего-то 32-й год. Пожалуй, все тогдашние сотрудники редакции были старшего его и, общаясь с ним, запросто называли его Жорой. Он не возражал. Это, однако, вовсе не значит, что с ним мало считались: коллеги искренне его уважали, постоянно чувствуя и с его стороны неподдельное уважение к себе. А выражалось оно не столько в церемониальных формах, сколько в его поведении в рабочих, так сказать, коллизиях. Краснов никогда не пользовался “аргументом” должности, чтоб отстоять свою позицию в деловом споре: ему что-то доказывали — и он доказывал; его культурный багаж и склад души позволяли ему не уклоняться от такого способа выяснения истины. Зато все решалось по уму и по совести. Как вспоминает нынче Нина Андреевна Полозкова, заведовавшая в те годы отделом критики, юный Наум Лейдерман был самоуверен и ершист, но “Жора” Краснов спорил с ним “без чинов”, и это не только импонировало начинающему критику, но, думаю, стало для него и благим примером. Не буду настаивать, что именно от Георгия Константиновича воспринял он всеми впоследствии замеченную и оцененную манеру спорить не горячась, но убеждая, но нет сомнения, что урок Краснова тоже сыграл в том свою роль.

Но раз уж я упомянул Полозкову, то сразу и продолжу связанный с ней сюжет. Нина Андреевна создавала отдел критики в “Урале”; все, кто начинал публиковаться в журнале в первые два десятилетия с момента его учреждения (Лейдерман и я в их числе), прошли ее школу. Нынче она живет в Тюмени; я ей позвонил, когда Наума не стало. Печальное известие ее несказанно огорчило: она-то помнит его совсем юным... Правда, самый момент появления его в редакции не запечатлелся в ее памяти, и это понятно: первыми “приветили” его Бушманова и Макшанихин в отделе прозы, а с отделом критики завязал он отношения позже. Нынче Полозкова не без юмора рассказывает, как Наум принес ей для публикации свою кандидатскую диссертацию и как яростно они спорили, когда выкраивали из нее нормальную журнальную статью. Зная ее до сих пор не угасающий темперамент и его непоколебимую убежденность в своей правоте (поскольку он никогда не говорил и не писал необдуманных вещей), я не сомневаюсь, что так оно и было. Были на страницах “Урала” и его статьи (даже две, а не одна), посвященные художественной прозе о Великой Отечественной войне, то есть по теме диссертации.

Но те статьи появились в декабрьском 1964-го и в майском 1965 годов, а диссертацию он защитил в 1967 году. Значит, принести ей диссертацию при первом знакомстве он никак не мог по той простой причине, что она еще не была написана. К тому же первая его публикация в “Урале” (о чем я выше упомянул) была в 12-м номере 1962 года и к теме будущей диссертации не имела никакого отношения. Зато в ней отчетливо заметен признак влияния Нины Андреевны. Она всегда увлеченно работала с авторами, в которых угадывались проблески критических способностей, но которые критиками все-таки еще не были — хотя бы потому, что не очень прилежно следили за литературным процессом. А сама Нина Андреевна за движением литературы следила пристально. Ну, не то чтобы в одиночку. Ее маленькая редакционная комната была чем-то вроде литературного клуба. Приходишь к Полозковой по конкретному делу, а у нее непременно кто-то сидит, делится с ней впечатлениями о каких-то журнальных новинках или новостях. Естественно, присоединяешься. А там еще кто-то набежит... Не подумайте, что тут был какой-то прием или умысел, — просто таков был стиль жизни Нины Андреевны, а мы при ней набирались ума-разума от нее и друг от друга. Ну и, понятное дело, привыкали ориентироваться в литературном процессе: что непременно надо прочитать, к чему отнестись всерьез, на какие имена обратить внимание. Насколько помню, Нина Андреевна никогда никого не приглашала к сотрудничеству в вежливо-обтекаемой форме: напишите, дескать, что-нибудь для нас. У нее всякий раз были наготове конкретные предложения: вот этого автора надо поддержать, этот литературный факт зафиксировать, на это событие откликнуться. Я тоже не раз получал от нее задания такого рода... Вот почему нисколько не сомневаюсь: именно Полозкова заказала Лейдерману рецензию на роман Дмитрия Нагишкина “Созвездие Стрельца”.

Логика у меня простая: роман был опубликован в журнале “Дальний Восток” в 6—7 номерах 1962 года. Наум только что приехал из Одессы на Урал, чтобы “писать и печататься”, — и с чего бы он вдруг стал следить за журналом совсем другого региона? Да и где бы он взял тот журнал? Между тем редакция “Урала” выписывала тогда все региональные журналы. Это считалось, да и было на самом деле, профессиональной необходимостью: их читали, передавая из рук в руки (в том числе и своим авторам), и постоянно в той или иной форме откликались на их публикации. В тех редакциях тоже следили за “Уралом”, и, скажу не мудря, вместе нам было веселей. Так что с “Дальним Востоком” все совершенно понятно.

Понятно и с Нагишкиным. Хоть был он писатель “областной”, дальневосточный, но его еще в сороковые годы узнала вся страна — по сборникам сказок, которые, между прочим, очень высоко ценил Павел Петрович Бажов. Они всего один раз встречались на каком-то московском мероприятии, но активно переписывались. (В “Бажовской энциклопедии” Д.Д. Нагишкину посвящена довольно большая статья В.В. Блажеса.) А в 50-е годы опять-таки вся страна прочитала роман Нагишкина “Сердце Бонивура”. И вот дружественный журнал публикует его новый роман, причем, увы, посмертно: Дмитрий Дмитриевич умер в 1961 году в возрасте чуть-чуть за пятьдесят...

Теперь представьте себе: Нина Андреевна предлагает Науму написать рецензию на этот роман, а это для него первый заказ из журнала. Ну, и он, конечно, выложился! Работал, наверно, месяца два. Нагишкина, естественно, перечитал всего, однако судил о новом романе не только в контексте творчества писателя, но и в соотнесении с литературным контекстом того времени в целом. При этом видно, что литературу тех лет он не просто хорошо знает: у него есть позиция. Характерно, что имя Нагишкина он ставит в ряд с именами Ю. Бондарева, В. Быкова, Г. Бакланова, которых партийные издания уже начинают порицать за “окопную” правду. В повышенном интересе к творчеству этих писателей уже просматривается тема его будущей диссертации, хотя в ту пору он еще работал в техническом училище, где диссертаций обычно не пишут. Причем уже намечается у него и нестандартный поворот мысли: “Роман “Созвездие Стрельца” возвращает нас к годам войны. Но в нем нет описаний фронтовых атак и бомбежек, окопного быта и госпитальных мук. Речь идет о вещах более прозаических — о длинных очередях, о “пайке” и эрзац-колбасе, о безотцовых детях и безмужних женах. Речь идет о жизни тыла <...>

Сам факт появления романа “Созвездие Стрельца”, посвященного жизни простых и скромных тружеников тыла, — свидетельство возросшей чуткости и глубины литературы”.

Все его историко-литературные изыскания и параллели, подробный анализ характеров, обстоятельность аргументации, фундаментальность выводов, да и самый объем текста не поместились в рамки традиционной рецензии. Оттого, вероятно, у Н. А. Полозковой и отложилось в памяти, что Лейдерман принес ей диссертацию. Не знаю, как они обсуждали сложившуюся коллизию; так или иначе, у Нины Андреевны, как всегда, хватило чуткости и такта, чтобы не приводить пространное сочинение молодого критика в соответствие с параметрами рецензии, которая была заказана. Работа о Дм. Нагишкине была напечатана не как рецензия, а как статья. Причем не было в ней, при всей ее литературоведческой основательности, даже намеков на диссертационное занудство: с первой строчки — живая, естественная, зацепляющая читательское внимание манера, более богатое, нежели принято в письменной речи, интонирование (за счет всякого рода подчеркиваний, смысловой разбивки слов дефисами, игры с префиксами и т.п.); правда, ощущался и некоторый налет назидательности — свойство прирожденного наставника.

Словом, в этой рецензии, обернувшейся полновесной проблемной статьей, отчетливо слышался голос Наума Лейдермана — узнаваемый уже тогда. В сущности, его голос особо-то и не изменился за прошедшие почти полвека: тот же “тембр”, тот же напор, та же способность вовлечь читателя в русло своей мысли. Только с годами этим голосом “озвучивались” все более весомые истины.

Его литературно-критическая работа не прерывалась никогда: по-моему, не случилось за всю последующую историю “Урала” хотя бы одного года, когда бы в нашем журнале не появлялись статьи или рецензии Лейдермана. Были они в большей части посвящены творчеству уральских писателей — Станислава Мелешина, Валерия Климушкина, Александра Филипповича, Геннадия Сазонова, Бориса Путилова, Николая Никонова... Ему интересно было следить за их становлением, развитием, поиском своего пути. А за этими ключевыми фигурами вставала панорама литературной жизни Урала — одного из самых интересных регионов провинциальной России. Думаю, именно не прерывающаяся работа критика побудила его выступить с дерзкой инициативой — коллективными усилиями создать книгу о литературе Урала. Я называю эту инициативу дерзкой, потому что для создания такой книги не было ни надежной теоретической базы, ни устоявшихся творческих репутаций (тем более что катастрофа советской эпохи, повлекшая за собой и разрушение прежней системы ценностей, была совсем свежа в памяти), да и финансовое обеспечение такого издания было весьма проблематичным. Тем не менее книга была написана и издана. Естественно, она сразу же вызвала бурные споры, но это уже были споры не о том, получится или не получится, а о сделанной работе, которая очень содержательна и интересна и сама по себе, но, кроме того, это был первый шаг, доказавший возможность движения в этом направлении. Следом непременно пойдут другие.

“Литература Урала” — своеобразный мостик от критики к литературоведению и по методологии, и по составу авторского коллектива, и для самого Наума Лейдермана, придумавшего и организовавшего это издание. Но и до выхода этой книги, и в последующие годы Наум Лазаревич написал великое множество статей и книг, помогающих читателям воспринимать и понимать литературу — уральскую, русскую, мировую. Чаще всего они адресованы студентам — будущим учителям литературы, самим учителям, а значит, и тем, кого учат и будут учить учителя. Можно сказать без преувеличения, что едва ли не весь Урал читает нынче литературу как бы глазами Наума Лейдермана. Думаю, след его не зарастет еще очень долго.

Версия для печати