Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2009, 6

Я — идиотка

Пьеса в одном действии

Екатерина Васильева учится на 1-м курсе ЕГТИ (отделение “Литературное творчество”, семинар Николая Коляды). Публикуется впервые. Живет в Нижнем Тагиле.

Я — идиотка

Пьеса в одном действии

Действующие лица

Люся — гардеробщица в театре

Эмиля — вахтерша в театре

Кристафиша — ее дочь, 15 лет

Гриша — любовник Эмили

Директор театра

Первая картина

Театр. Помещение гардероба

Директор. Люська! Уволена!

Люся. Дак...

Директор (визжит). Бирок сколько? Считай, сколько бирок! Мест сколько в зале? А бирок сколько осталось? Сколько?! Я спрашиваю, сколько?! Кто возмещать будет? Быстро считай, сколько не хватает!

Люся. Дак...

Директор. Еще поори мне тут. Разоралась. Умная стала?!

Люся. Так уж много не хватает.

Директор. У кого не хватает? Уволена! Два часа на сборы, и вон отсюда. И бирки посчитай.

Директор уходит.

Пришла Эмиля — вахтерша.

Эмиля. Ну что, Люська, увольняют? А я-то знала, я все знала. Не ты первая, не ты последняя. Я уже здесь заранее всё и про всех знаю. А за что увольняют-то?

Люся. Бирок много потеряно. А в казне — ни копейки штрафов за утерю.

Эмиля. А куда правда бирки делись?

Люся. Так люди теряют, а я с них штраф не беру. Жалко мне их как-то. Они же не специально. У кого из кармана выпадет. Кто так домой унесет, на память о театре. А тут один пришел и говорит: “У вас металл есть?”

Эмиля. И что?

Люся. Ну, как что?

Эмиля. Что?

Люся. Ну, и вот!

Эмиля. Ну?

Люся. Ну, вот и ушли бирки! Они же у нас металлические. Человеку-то, наверно, нужнее было, чем этим, вон...

Эмиля. Ну, да, так-то. Да и что уж теперь делать, раз жалко. Тут уж ничего не поделаешь. Это ж, так сказать, обстоятельства... Обстоятельства места, действия.

Люся. Эмиль, ты чего?

Эмиля. Да вот... Режиссер так выражается. Я и подумала, слова хорошие. Пригодятся. Дома своих строить буду.

Люся. Ты вот скажи мне, что я теперь делать буду?

Эмиля. А что хочешь? Что хочешь, то и делай. В твоем положении вообще можно вразнос пойти.

Люся. Работы нет, квартира съемная.

Эмиля. Ничего себе, делать нечего. Собирать манатки будешь из квартиры. Мы когда переезжали, ты знаешь, сколько дней у нас ушло на сборы? Три дня вещи выносили. Ты думаешь, это так просто?

Люся. А куда ехать?

Эмиля. Что, получается, что некуда?

Люся. Так получается.

Эмиля (вздыхает). А что делать?

Люся. Так странно получается. Это у нас, наверно, наследственное. Мы и полгода не можем на одном месте отработать. Летаем с места на места.

Эмиля. Люська, я знаю, что это — это называется “наследство”, это “гены” называется. Гены берут свое!

Люся. Да? А я-то думала... Ну, спасибо тебе.

Эмиля. Ладно, бросай ты эти бирки, бежим отсюда ко мне в сторожилку, пока этот не вернулся. Там чего-нибудь придумаем.

Вторая картина

Служебный вход театра. В прихожей с одной стороны стоит стол (тот, что в театре называется “вахтой”), и тут же, у другой стены — разложенный диван-кровать, а рядом тумбочка, заставленная едой, посудой и прочим.

Все это и есть то, что называется “Эмилькиной сторожилкой”.

Эмиля. Вот, видишь? Это экономия называется. На всем экономят. Это ж надо придумать такое: вахту со сторожилкой сделать. А днем знаешь как неудобно. Накрывают мой угол грязной тряпкой какой-то, а всем говорят: это у нас там реквизит лежит, знаете ли, хлам всякий, девать его некуда, а выкинуть жалко. И это они про мою кружку германскую, а? Хлам всякий, да? Да еще и тряпкой грязной! Да эта кружка их прадедушек пережила, а до сих пор стоит. Ветеран, так сказать.

Люся. И что, ты здесь даже на всю ночь остаешься?

Эмиля. Не только я. У меня раньше сменщик был, его так же, как и тебя, уволили. Он после себя угол тряпкой не накрыл, а люди пришли, и сразу для театра стыд, срам, позор. Ну, это только так директор решил, что стыд. Ему лишь бы повод был уволить. Как видишь, и ты под раздачу попала. Сейчас мне нового сменщика ищут. Но ты не думай, тебя уж точно не возьмут.

Люся. Ну, вот опять странно получается. Куда бы я ни пошла работать, везде одно и то же про начальство говорят, везде одна и та же причина увольнения.

Эмиля. А что делать? Надо держаться как-то. Надо режиссера слушать. Только режиссер выведет на путь истинный.

Люся. Чего?

Эмиля. Ну, это так актеры говорят. Знаешь, им это помогает для роли, когда кого-то слушаешься. И вообще, ты что, не знала, что театр — это жизнь. Вот посадили бы какого-нибудь хорошего режиссера в президенты, и все бы по-другому было. А ты хочешь сказать, это не жизнь? Режиссер — живой? Живой. Он из театра? Из театра. Значит: это жизнь.

Люся. Чего-то я не совсем понимаю, о чем ты говоришь.

Эмиля. Да я и сама не поняла, чего сказала. Короче, экономия везде. А самое-то страшное, что на людях экономят, на живых существах.

Люся. Ты такая вся политическая. Такая умная. Столько о политике знаешь.

Эмиля. А что делать, раз это у нас наследственное. Ну, знаешь, у меня мама продавец, папа строитель, сестры там швеи всякие, короче — наша семья вкусила все отрасли политики и разной индуции.

Люся. Индустрии.

Эмиля. Да. И этого тоже.

Люся. А долго тебе здесь еще ночевать можно?

Эмиля. Так это моя работа. Пока сменщика не найдут. А что, может, ты хочешь здесь жить? Ну, давай, дежурь вместо меня. Только с условием — денег ты за это получать не будешь. Считай, что я тебе жилплощадь предоставила. Ты только днем где-нибудь погуляй, ну там, работу найди, что ли, а на ночь — можешь сюда. Ну, чтоб никто не знал об этом.

Люся. Я постараюсь как можно быстрей где-нибудь обустроиться.

Эмиля. Да. А твой новый начальник, наверно, постарается как можно раньше тебя уволить. Ну, в общем, я домой пошла. Ты извини, но, знаешь, это очень хорошо, что тебя уволили, а то мои уже и забыли, когда меня последний раз дома видели, а с тобой мы вроде все решили. Ты переночуй, освойся, не ходи сегодня домой. Вдруг тебе не понравится здесь. А еще... Ты только не пугайся. Дверь не открывай, ладно?

Люся. А что там?

Эмиля. Да там-то как раз все хорошо. Просто муж у меня дома не очень, а здесь, знаешь, иногда — нормальные ходят. Ты только не открывай, это они ко мне ходят.

Люся. Так странно получается. У всех на работе обязательно есть любовник.

Эмиля. А что странного? Сейчас все так делают. Что ж теперь делать, раз жизнь толкает на преступления. Тут уж ничего не поделаешь, надо жить и получать удовольствия.

Люся. Скучно как-то. Делать так, как все делают. Ну, это — идти на преступление.

Эмиля. Ладно, так уж и быть. Можешь открыть сегодня дверь, разрешаю. Вот сходишь один раз на преступление, потом и квартиру не захочешь снимать.

Люся. Да я бы вообще на улице жила. Здорово, наверно, там на улице. Ходишь, ходишь себе. Никто тебя не замечает, никто не трогает, не спрашивает с тебя ничего. Живешь сам по себе. И никому нет до тебя дела. Смотрю я на бомжей и так им завидую. Ходят себе, и нет у них ни забот, ни проблем, потому что они ко всему привыкли. Они знают, что лучше-то уже не будет. Надо жить и получать удовольствие от того, что уже есть. Вот это я понимаю, удовольствие!

Эмиля. А зачем ты сюда напросилась?

Люся. Не знаю. Нет у меня такого характера, как у них. Выносливости нет, привычки такой нет. Страшно мне. А вдруг не смогу? Вдруг я не из таких людей? А так бы хотелось. Надоело летать с работы на работу. Раньше нравилось. На мир смотришь, на людей разных, учишься, а потом...

Эмиля. Побыстрей, а то мне домой надо.

Люся. ...а потом разочаровываешься.

Эмиля. Ты такая глубоко мыслительная! Я так не могу.

Люся. А ты политическая. Тебя бы, наверно, убили во время войны.

Эмиля. Я знаю. А что делать? Умным человеком тяжело быть в любое время. Так уж заведено в народе. Тут уж ничего не поделаешь. Короче, я пошла. Ты дверь откроешь, посмотришь, а завтра мне скажешь, есть у меня вкус или нет. Ладно?

Люся. Подожди. Я спросить хотела. А ты — русская?

Эмиля. А то! А ты как думала?

Люся. А то имя у тебя странное. Ты и по паспорту Эмиля?

Эмиля. Не знаю, как там по паспорту, но в душе я всегда — Эмиля была. И вообще, Эмиля — это так одна героиня называется, и живет она вечно. И я тоже чувствую, что жить буду вечно. Я всем нутром это чувствую. Режиссер говорил про такую героиню, я слышала, когда он пьесу актерам читал. Там есть такое имя.

Люся. Там, по-моему, Эмилия. Вроде так или нет?

Эмиля. Нет, конечно. Я что, глухая? И вообще, я ради всех Люсь на свете пошла на такой подвиг. Просто по паспорту я тоже — Люся. Вот я и подумала, как мы будем тогда общаться, если мы обе будем Люси? Лично я запутаюсь. (Стук в дверь.) Ну вот, не успела уйти, а мне так домой надо было сегодня.

Люся. А кто это там?

Эмиля. Вот иди и спроси сама. Сегодня ты сторожишь. Учись.

Люся. Кто это там?

За дверью мужской голос: “Пупик!”

Люся. Эмиль, это Пупик.

Эмиля. О, я дура какая. Это ж Гришка мой, это у нас с ним пароль такая. Он здесь тоже когда-то сторожем работал.

Люся. Впустить его?

Эмиля. Нет, подожди. Этого нельзя, следующего пустишь, а этого нельзя, с этим я уйду, этот мой любимый. Давай, скажи ему чего-нибудь, чтоб он ушел, а я за ним потом выйду.

Люся. Уходите, пожалуйста, Пупик. Я заболела.

Эмиля (шепотом). Ты чего, как идиотка, как школьница? Заболела она!

Гриша (за дверью). Эмиля, это ты?

Люся. Это и есть один из твоих нормальных?

Эмиля. А что делать, это же не я, это жизнь. Я-то тут при чем?

Люся. Нет, я все-таки открою. Это некрасиво. Некрасиво так с людьми поступать. (Открывает дверь.) Пошел вон, Пупик. Здесь вам не бордель какой-то. Эмиля замужняя женщина. И не стыдно вам? (Захлопывает дверь.) Эмиль, да там не Пупик за дверью, там целый Пупец. Ты уверена, что это твой Гриша? Что это твой нормальный Гриша?

Эмиля. Идиотка! Ты не понимаешь. Ты никогда не поймешь. Он такой, такой... Ну, и вот. Ну, короче, ты меня понимаешь, да?

Люся. Эмиль, ты чего, а?

Эмиля (идет к двери, открывает ее). Заходи, Пупик мой.

Входит Гриша, с цветочком в руках. Он такой толстый, что даже слов нет. Короче, он — толстый. И совсем не похож на уволенного сторожа, скорее на какого-нибудь директора, который давно уже не был на работе.

Эмиля. Вот это моя подруга, а это — Григорий. Он тоже здесь когда-то работал сторожем. Его тоже уволили. Так что — ничего нового. Познакомьтесь. (Толкает Люську в бок, шепотом ей на ухо.) Только не говори, что тебя Люся зовут. Его раздражает это имя. Только попробуй его разбесить. И вообще, это я ради него на такой подвиг пошла, и имя сменила. Специально ходила на репетиции и новые имена выслушивала. Поняла?

Гриша (с иронией, обращаясь к Люсе). И как же зовут такое чудо? Такое правильное чудо?

Люся. Македония.

Гриша. А-а...

Люся. Олимпия. Хотя нет: можно просто Македония. Зачем формальности? Друзья зовут меня так.

Эмиля. Гриша, давай цветочек и иди на улицу. Я сейчас выйду. Ей жить негде, поэтому сегодня нам нужно уйти отсюда.

Гриша выходит.

Люся. Что-то он не похож на безработного. Да еще и на сторожа. Скорее, директор какого-нибудь жирокомбината.

Эмиля. Что это за имена были?

Люся. Это режиссер так говорит. Что? Разве ты не знала, что режиссер — это жизнь?

Эмиля (плачет). Дура. Театр — это жизнь. Ты ничего не понимаешь.

Люся. А ты что понимаешь? Он тебя разводит, как эту. Это твой бывший сменщик?

Эмиля. Нет, он давно здесь работал. Он говорит, что я еще не родилась, когда он здесь работал.

Люся. Сколько ему лет?

Эмиля. Столько же, сколько и мне.

Люся. Понятно. Ну что, иди, Эмилия.

Эмиля. Не пойду. (Пауза.) Потому что если мы ровесники, то он не мог родиться раньше меня и уже работать здесь.

Люся. Ты только сейчас это поняла?

Эмиля. А что ты хвастаешься? Я же политическая, а не глубоко мыслительная. Я не могу так сразу понимать, как ты. Мне нужно подумать. (Пауза.) Долго подумать. (С силой захлопывает дверь.)

Гриша (стучит). Открой!

Эмиля. Уходи, Пупик, ты мне больше не нужен. (Ноет.) Прощай навеки! И не приходи! И не проси моей руки! И, в общем, уходи...

Люся. Эмиль, успокойся.

Эмиля. Это режиссер так говорит. Он говорит, что так посылают культурные дамы. А я что, не культурная?

Люся. Нет, Эмиля, ты не можешь быть культурной, потому что ты политическая. Нельзя быть одновременно и культурной, и политической. Где ж ты видела культурных политиков?

Эмиля (кричит в замочную скважину). Пошел вон, толстобес. Ты меня обманывал. Этого достаточно для объяснений. (Люсе.) Ну, как?

Люся. Эмиль, успокойся, а?

Эмиля. Как ты так сразу узнала, что он с жирокомбината?

Люся. Вот зачем ты водишь сюда кого-то? Работала бы себе, а то хочешь, чтоб и тебя уволили?

Эмиля. А что не хочешь, чтоб меня уволили? Боишься на улице остаться? За себя только думаешь?

Люся. Не боюсь! Вот и место свое поищу. Сколько можно по стопам идти. Друзей новых найду. Тех человечков с улицы. Да, их. А что? Они из того же теста, что и мы. Такие же люди. Ходят себе, и я с ними буду ходить. Ходить-то лучше, чем на месте сидеть. Здорово, да?

Эмиля. Я домой пошла. Оставайся.

Люся. За ним пойдешь, да?

Эмиля. А что делать? Я тут при чем? Это не я...

Люся. ...это жизнь. Я знаю. Эмиль, не уходи сегодня, а то я чувствую, без тебя здесь не освоюсь.

Эмиля. Нет, мне надо, мне очень надо сегодня домой. Нет, правда надо. Что уж теперь поделать, раз мне надо. Тут уж ничего не поделаешь. Это ж так сказать не я, ну, не я, понимаешь? (Уходит.)

Третья картина

Люся одна сидит на диване.

Люся. Тоже мне, наследственность. Гены. Вот возьму да тоже уйду... на преступление уйду. Вот встану и пойду, надоело. Все, иду уже... пошла.

Люся встает и подходит к двери. На двери весит зеркало во весь рост. Люся долго смотрит на себя, потом отворачивается и осматривает комнату. В углу находит коробку с разными костюмами. Они все рваные и грязные. Люся надевает на себя какой-то балахон, встает перед зеркалом, изображая из себя японку.

Стук в дверь. Дверь быстро распахивается. Люся не успела сделать и одного движения. На пороге стоит Кристафиша.

Кристафиша. Ни фига себе, живая актриса. Вот прям передо мной. Живая! (Люся неподвижно стоит на месте.) Вот мамка-то у меня молодец! А я ей не верила, не верила, что она с актрисами водится, что она повлиять сможет на них. Затащить к себе, в эту каморку, настоящую актрису!

Люся (облегченно вздыхает). Значит, дочка Эмили?

Кристафиша. А то как же вы думали? Так, девочка с улицы? А это она вас так нарядила? Типа перед преступлением, да? Так что, значит, актрисы тоже еще те похотливые штучки, да? (Пауза.) Не стесняйтесь, я уже большая, я все знаю. Меня мама тоже учит тому, как ведут себя настоящие леди. Наряжает меня всяко. Только вот она учит, пока отца дома нет. К чему бы это? Кстати, она и сама так наряжается. (Пауза.) Она уже надевала этот прикид. (Пауза.) Так что вы вряд ли кого-нибудь этим зацепите. (Пауза.) Тетенька, я говорю, устарело это уже давно. Вы меня вообще слышите? Вы хоть реагируйте как-нибудь. А то я решу, что вы померли. И, кстати, если решите помирать, предупредите меня заранее, чтоб я успела убежать, а то у меня ноздри очень чувствительные, запах, знаете ли, не всякий переносят. (Садится на диван.) Тетенька, а вы спите с режиссером?

Люся (долго думает). А это как?

Кристафиша. Ну, как это? В театре всегда есть такой человек, который влияет на режиссера. Вот я и подумала, может, вы из тех влиятельных людей. Вы же можете договориться с ним насчет меня? У меня и мама-то сюда работать пошла специально ради меня. Вы думаете, ей здесь нравится? Это она для меня ходит и выслушивает все у режиссера, а потом мне передает. Ну, короче, чтоб я актрисой стала. Только вот она как-то медленно влияет на него. Мне надо, чтобы он уже побыстрей меня заметил. А вы-то, я смотрю, попутевей будете.

Люся. Как тебя зовут?

Кристафиша. А что, я на русскую не похожа? Кристафиша меня зовут.

Люся. А по паспорту ты Люся.

Крастафиша. Угадали.

Люся. А почему Кристафиша? Это героиня такая есть, что ли? Я не знаю такую.

Кристафиша. Тетенька, вам что, это как-то мешает? Тетенька, ну повлияйте на режиссера, ну пожалуйста, ну вы же уже тетенька. Вам уже все равно терять нечего. Ну, повлияйте.

Люся. Я смотрю, тебя мама многому научила.

Кристафиша. Тетенька, а хотите, я вам программу свою покажу? Я уже приготовила для поступления. А вы потом расскажете режиссеру, что есть такая актриса, никем не раскрытая, никем не обузданная. Расскажете?

Люся. Ты сюда к своей матери пришла? Ее здесь нет. Сегодня я здесь. Иди домой.

Кристафиша. Слушайте. (Встает в центр комнаты.) Сначала я начну с прозы, точнее — с диалога, нет, с монолога. Короче, я пока не знаю, как это называется. Короче, слушайте. В детстве меня бесили сказки про бабку Ежку. Вот придут к ней какие-нибудь дети, которые заблудились, а она их сварить хочет. И так она их долго мурыжит. То спать уложит, то накормит, а в итоге все равно сварить хочет. И дети в зале тоже от этого мурыжатся. Вот я и придумала такую Ягу, что всем сразу все понятно будет. И дети в зале париться не будут. Нервы свои молодые растрачивать. Еще намучаются с давлением.

Люся. Девочка моя, тебя замучаются слушать с таким монологом.

Кристафиша. Подождите, монолога еще не было. Вот смотрите, я — Яга, ко мне пришли заблудившиеся дети. А я перед ними не сюсюкаюсь и спать их не ложу, а сразу с порога. А вот теперь монолог. “Быстро жрите, чмы ходячие, а то изничтожу”.

Люся. Это монолог?

Кристафиша. Да. И детям в зале сразу понятно, как бабушка к детям относится. И что им ожидать дальше.

Люся. Ну, что ж, краткость сестра таланта. А что такое “чмы”?

Кристафиша. Ну, это типа чмо, а во множественном числе — чмы. Нет, ну они же всегда по двое к бабке ходят. Где ж такая сказка, где кто-нибудь один к ней завалился? Дети в зале тогда вообще умрут от страха. Скажите, а актрисы все такие молчаливые? Может, мне тоже поменьше говорить?

Люся. Это тебя мама готовит к поступлению?

Кристафиша. Да нет, я сама. Я и без нее знаю, что я творческая натура. Может, хотите, чтоб я дальше продолжила программу?

Люся. Ты так похожа на свою маму.

Кристафиша. Дальше будет танец. Но у меня его не будет, потому что я плохо двигаюсь. Я выйду на экзамен и сразу им так честно и скажу. “Из меня танцор, как из вас режиссеры”. То есть я это хореографам скажу. Вот. А мне не стыдно, я не гордая. А дальше будут песни. Вот песни у меня есть. Слушать будете?

Люся. А чьи песни?

Кристафиша. Собственного написания. Я стихи написала, а вот с музыкой пока не определилась. Так что проверим вашу фантазию. Короче, сами додумаете мелодию. В общем, песня. Называется “церковная”. Первый куплет. (Поет.) “Жил, жил монах, жил, жил, себе поживал, жил, жил, а потом умер, также, как все умираю-ю-ют...” Припев. “Хор, хор, церковь, церковь, иконы, иконы, песня церковная-я-я. Хор, хор, церковь, церковь, иконы, иконы, песня церковная-я-я...” Второй куплет. “Лучики пронзили купола и поджарили изнутри монаха-а-а, вот как умер мона-а-ах...” Припев. “Хор, хор, церковь, церковь, иконы, иконы, песня церковная-я-я. Хор, хор, церковь, церковь, иконы, иконы, песня церковная-я-я...”

Долгое молчание. Люся залезла на диван, поджала ноги.

Кристафиша. Это была полнометражная песня. Теперь частушки.

Люся. Слушай, а ведь я не актриса. (Пауза.) Я это, гардеробщица. И то — уволенная.

Кристафиша. Вы ведь это так шутите, да? (Пауза.) Или вы правда вздумали надорвать мою психику? Вам это весело?

Люся. Так это я так, от скуки тебя слушала. Веселая ты девочка.

Кристафиша. А вы понимаете, что сейчас вы сломали мои нервы? Что сейчас перед вами я вся исчерпалась, чтоб на экзамен не ходить. А получается, придется идти. А с чем я пойду теперь? Я же вся измотана. И выжата, как лимон. Вот! (Падает на пол, лежит неподвижно.)

Люся (склонилась над ее головой). Может, тебе не ходить, а? Талант, он и без образования талант.

Кристафиша. Бегите. Бегите быстрей. Щас вонять будет.

Люся. Не будет. Ты же не мертвая.

Кристафиша. Будет, будет. Надо уметь уходить красиво. Нужно после себя след оставить. Сейчас я буду его оставлять.

Люся. Слушай, ты что здесь решила? Ну-ка, вставай быстро. (Пытается ее поднять, вытолкнуть за дверь.)

Кристафиша. Это вы из меня все выжали. Вот и расхлебывайте теперь все сами. Нарядилась тут, секонд хэнд на колесах. Мамкины шабалы напялила. Тетенька, вам это не идет. (Держится за дверной проем, Люся ее толкает.) Вам никогда в таком наряде на режиссера не повлиять. Моя мама лучше влияет. Тетка — идиотка. Я про вас песню напишу, и вы о себе след оставите. Я вам помогу его оставить. Тетка — идиотка.

Люся захлопывает дверь, долго стоит, облокотившись на нее, после раскрывает и кричит на всю улицу.

Люся. Да, я идиотка. И что? Давайте, все это скажите. Скажите, что я дура. Ну, говорите. Я не слышу. Громче орите, чтоб все знали, что я — идиотка. Давайте, орите. Раз уж такое говорят, так пускай весь мир это кричит. Орите.

Где-то на улице раздается мужской голос: “Дура!”

Люся (закрывает дверь). Да. Спасибо. Я и это учту, когда подыхать буду. Всем спасибо.

Четвертая картина

Утро. Все та же Эмилькина сторожилка. На диване, накрывшись одеялом, спит Люся.

Входит директор театра.

Директор. Почему до сих пор на вахте никого нет? Кто людей встречать будет? Что, здесь проходной двор, что ли? Люська, где Люська?

Люся высовывает голову из-под одела, но тут вбегает Эмиля.

Эмиля. Я здесь.

Люся. Я тут.

Директор. Не понял. Ты еще здесь? Я спрашиваю, где Люська?

Люся. Какая из них?

Эмиля (с головой накрывает Люсю одеялом, загораживает ее собой). Я здесь.

Директор. Время сколько? А ты во сколько должна быть здесь? Во сколько? Я спрашиваю: время сколько? Уволена!

Эмиля (полностью раскрывает Люсю). Так вы ее уже увольняли. Вы не можете ее уволить дважды.

Люся. Эмиля, два часа на сборы. Я правильно говорю, товарищ директор? У вас это... пена изо рта пошла.

Директор. Коза! Обе пошли вон! А ты почему еще здесь? И сними костюм наш. Это наши костюмы. Не смей воровать наше имущество. И так все бирки наши украла.

Эмиля (берет ложку и засовывает ее директору в рот под язык). Это я так переживаю за вас. Я вообще переживательный человек. Вы же не уволите меня, правда? (Директор что-то мычит, пытается убрать ложку, Эмиля толкает ее глубже, он давится.) У вас же эпилепсия. Бедненький. Ну, скажите, что вы меня не уволите? Скажите, это же в ваших интересах.

Директор (кричит). У меня нет эпилепсии.

Люся. У вас пена во рту.

Директор. Это я зубы чистил. Я их чищу, понятно?! Вам это понятно, что я их чищу?!

Эмиля. Ничего себе, я, значит, на работе уже должна быть, а он еще зубы чистить.

Директор. Вы все равно подсобки ходячие, вам и чистить-то, поди, уже нечего. Понятно? Вам нечего чистить! Уходите, все уходите! Грязнули!

Эмиля. Нам нечего чистить?

Люся. Знаете, нам, женщинам, и даже женщинам подсобкам, как вы говорите, всегда найдется, что почистить, а у вас-то, кроме зубов, больше ничего и нет, вот вы и чистите только их.

Эмиля (ржет). Конечно, как я раньше не заметила. Одни зубы впереди планеты всей, а больше и ничего. Да там и смотреть-то не на что, не то что чистить.

Директор. Вы, вы, вы — подсобки! Подсобками были, и на всю жизнь подсобками и останетесь!

Люся. И что? Кому от этого плохо-то?

Директор. Вас никто таких не возьмет, грязнуль таких!

Эмиля. А что теперь делать? Тут уж ничего не поделаешь. А хотя взяли уже. Так что не переживай. А плохо-то тебе сейчас будет. Мы вот уйдем, и ты подсобкой станешь. Ты мне уже месяц сменщика найти не можешь, а еще и меня увольняешь.

Люся. Бери швабру, подсобочка наша. Научим.

Директор. Грязь, здесь везде грязь! Грязнули! Подсобки! Грязнули, грязнули! А еще женщинами называются. Да разве женщины, настоящие женщины работают на таких работах. Вы — падшие женщины. Грязнули. Совсем за собой не следите. Я вам еще честь делаю, что с вами разговариваю. Понятно?

Люся. Знаешь, что? У нас, может, и грязь везде, и пятнышко вот здесь на юбочке... На, посмотри. Но оно, это пятнышко, не на нас, а всего лишь на юбке. А у тебя это грязное пятнышко вот здесь. (Тычем пальцем ему в грудь.) Вот здесь это пятнышко, это грязное пятнышко. И кому из нас теперь плохо?

Эмиля. Понятно?

Директор. Вы, вы, вы, уходите все отсюда! Люська, ты уволена! И поогрызайся мне еще!

Люся. Давно уже.

Эмиля. Вот, вот. И я про то же. Она уже давно уволена.

Директор (визжит). Люська, ты уволена!!!

Эмиля. Слышишь, Люська? Ты уволена.

Директор. Не бесите меня! Вы меня бесите! Слышите, вы бесите меня?!

Директор уходит. Люся заправляет кровать, искоса смотрит на Эмилю.

Люся. Ну, вот, и тебя уволили.

Эмиля. Да поняла уже. Спасибо тебе. Ты когда должна была уйти отсюда. Ты почему еще не ушла? Я же предупреждала тебя. Это что на тебе одето? Ты что пила? Признавайся: пила? Пила вчера вечером? Нарядилась. Кто к тебе приходил? А? Кого водила сюда?

Люся. Дочка твоя была.

Эмиля. Она? Ты с ней? Ты пила с ней? Разве этому я ее учила!

Люся. Нет. Но лучше бы этому, а не тому, что она вчера здесь вытворяла. Это ты ее научила выжатый лимон изображать?

Эмиля. А что — она изобразила? У нее это получилось? Наконец-то. Доченька моя. Вся в мать пошла. А приятно-то как.

Люся. Да что-то мало приятного.

Эмиля. А что делать, раз такие таланты пошли?

Люся. Эти таланты и без нас пролезут. Их по всей стране не меряно. А зачем ты ее тоже Люсей назвала?

Эмиля. У нас это наследственное. По женской линии передается. Ты думала, только у тебя наследственность есть?

Люся. Я платье, можно, себе оставлю?

Эмиля. Какое?

Люся. На мне которое.

Эмиля. Это ж тряпье какое-то. Костюмы списанные.

Люся. А мне нравится. Просто и со вкусом. Я себя как-то по-другому чувствую.

Эмиля. С каким вкусом? В этом платье вся грязь театральная. И этот нас грязнулями называл, потому что ты в грязь оделась.

Люся. Значит, можно оставить. Я пойду, наверно. И так тут делов натворила.

Эмиля. Что, прям такая и пойдешь?

Люся. А что? Посмотри, какая красавица. Разве нет?

Эмиля. И куда ты пошла? Ты что, прямо сейчас уходить собралась? Ты чего? Оставайся. Этот психопат может только через неделю придет проверять, ушли мы или нет. Он же больной. Он сейчас, поди, речь готовит, которую он нам скажет. А готовит он ее долго. Я знаю. Оставайся.

Люся. А зачем?

Эмиля. Затем, что тебе жить негде.

Люся. Как это — негде? Стоит только выйти за этот порог и — всё. Все двери тебе открыты. Иди, куда хочешь.

Эмиля. Вы вчера что пили? Хотя, не говори, все равно — соврешь. У дочки спрошу.

Люся. У тебя дочка дура.

Эмиля. Она творческий человек.

Люся. Представляешь, сколько таких людей в стране, таких творческих людей, которые думают, что они таланты. Мечутся всю жизнь, а в конце понимают, какие они придурки.

Эмиля. Конечно, представляю. Ты это на что намекаешь?

Люся. А ведь уже поздно. Жизнь-то прожита. Страшно это знать, что ты ничего не успел. Страшно, Эмиля. Ты это понимаешь? Так, если ты мать, тогда объясни ты это своей дуре. А то поздно будет, Эмиля. Это страшно. Страшно ничего не успеть. Ты это понимаешь? Это страшно, Эмиля. Страшно. Посмотри на меня.

Эмиля (плачет). Мне страшно. Не хочу умирать и знать, что у меня где-то там дочь осталась, в каком-то грязном платье.

Эмиля забирается на диван, накрывается одеялом. Одна голова только видна. Хныкает.

Люся. Понимаешь, значит. Это хорошо, что ты понимаешь.

Эмиля. А если я не совсем понимаю, это плохо?

Люся. Не бывает ничего плохого. Бывает только страшно.

Эмиля. Мне страшно. Она вчера сказала, что больше не хочет быть артисткой. На английский поступать будет. В другой город. А я? Ты знаешь, зачем я здесь работала? Зачем столько лет потратила?

Люся. Знаю... Это она из-за меня, да? Я ей вчера тут наговорила лишнего. Хотя — кто знает...

Эмиля. Неважно. Я все равно здесь больше не работаю. Наконец-то.

Люся. Лучше бы я не приходила сюда жить. Зря ты меня взяла сюда.

Эмиля. Она квартиру уже присмотрела там. Снимать будет. Только она что-то дешевая слишком. Мне показалось так.

Люся. А может, она там не одна жить будет? Смотри, а то поселят еще каких-нибудь десять арабов, тогда, вместо английского, таджикский сдавать будет.

Эмиля. А что делать, раз жизнь такая? Тут уж ничего не поделаешь. Пускай едет. А ты не уходи, а? Куда я без тебя сейчас пойду?

Люся. Домой, к мужу. Пора бы уже.

Эмиля. Ты такая вся правильная. Ты думаешь, это так просто? Конечно, это сказать очень просто...

Люся. А сделать еще легче. Разве нет? Просто встать, заставить себя и пойти — сделать.

Эмиля. А что ж ты к бомжам не пошла жить? Что ж ты не заставила себя, а?

Люся (открывает дверь). Правда, красивое платье? Другое какое-то, да? И я по-другому выгляжу.

Эмиля (ноет). Ну, почему ты раньше этого не сказала? Нет, Люська, все-таки хорошо, что тебя уволили. Только ты меня на путь истинный поставила. Надо, наверно, домой пойти. Чего уж метаться-то с места на место. А то буду, как ты. У меня-то уж давно всё сложилась.

Люся. А как же режиссер?

Эмиля. А что — режиссер? Это всё слова. (Пауза.) Слушай, и как ты столько лет терпишь это начальство? Они тебя гоняют отовсюду. Я бы давно уже отыгралась на них. Ты знаешь, я только и ждала момента, когда меня этот уволит. Такое ему задала бы! Я уже давно все придумала. Ты что думаешь, я тут сторожу? Да оно мне надо, говно ихнее. А знаешь, что меня радует? Вот единственное, что меня радует, так это — осознание.

Люся. А говоришь — слова одни. А сама, поди, опять режиссерскими словами говоришь?

Эмиля. А знаешь, осознание чего? Осознание того, что у нас-то говно самое что ни на есть настоящее, живое, со всеми его... так сказать, каким оно и должно быть, как бы ни было противно. А эти-то, эти-то ряженые, отдекорированные, бутафории ходячие, поди, и ходят говном бутафорским. Смотри, чего я придумала.

Эмиля достает кусок картона и пишет на нем: “Вход со служебного входа”.

Эмиля. Вот чего я уже давно хотела сделать.

Люся (читает). По-моему, масло масляное. А зачем тебе это?

Эмиля. Вечером спектакль будет, но его — не будет. Я табличку на главный вход повешу.

Люся. И что, думаешь, кто-нибудь клюнет? Кто-нибудь обязательно снимет.

Эмиля. Я перед самым началом повешу. Что ты такая паникерша? Надо уметь уходить красиво. Повеселимся на прощание. А потом и уйти не жалко будет.

Пятая картина

Люся и Эмиля сидят на диване в сторожилке. Одеты в какие-то странные костюмы. Нацепили на себя все, что было в коробках. Делают друг другу прически.

Эмиля. Давай, слушай, щас забегают. Стучать будут.

Люся. А нам открывать-то можно?

Эмиля. Конечно, можно. Только тем, кто мой пароль знает.

Люся. Слушай, так ведь никто не знает. Только Пупик. Потому что он — сам Пупик.

Эмиля. Ну, все, значит, спектакль отменяется. Что и следовало доказать.

За дверью слышится шум, разговоры людей. Кто-то осторожно постучал в дверь.

Эмиля. Давай, иди, ты первая. Накинь на себя что-нибудь смешное.

Стук в дверь сильнее.

Люся. Пароль!

Кто-то из толпы (за дверью). Какой пароль?... Мы на спектакль! У нас билеты...

Люся. Ой, да вас много! Эмиля меня не предупреждала. Идите отсюда, я вас не пущу. Вот завтра Эмиля здесь будет, вот и приходите. Мне такое преступление не надо. А то я здесь такое преступление натворю, меня ж пожизненно посадят. Вас так много!

Эмиля. Да нет же. Это не ко мне. Это же на спектакль пришли. Ты чего? Давай, я теперь. (Открывает дверь.)

Кто-то из толпы (за дверью). Какая Эмиля?. А почему со служебного входа заходить? У вас с главного ремонт идет? ..

Эмиля. А кто сказал, что заходить можно?

Кто-то из толпы (за дверью). Это что такое?! Нас уже и так столько времени на улице держат! У нас билеты! Это беспредел какой-то!

Эмиля. А знаете — у нас режиссер заболел.

Кто-то из толпы (за дверью). А при чем тут режиссер?. Играют ведь актеры...

Эмиля. Нет, у нас карантин. Извините, но режиссер сегодня не в духе. Знаете, когда режиссеры болеют ветрянкой, они иногда отменяют спектакли. Нет, правда, такое бывает в театрах. А что делать? (Медленно закрывает дверь.) Тут уж ничего не поделаешь. Нет, правда, такое бывает, когда режиссеры болеют ветрянкой. Творческие люди, так сказать. А что делать? Ой, что делать? (Закрывает дверь.)

Люся. Эмилька, нас с тобой прибьют, если узнают.

Эмиля. Когда они придут нас бить, нас уже здесь не будет.

Люся. Слушай, давай и тряпки эти себе оставим. Чего добру-то пропадать.

В дверь раздается сильный стук кулаком, потом ногой. За дверью кричит Кристафиша: “Это я! Слышишь меня?! Они меня убьют сейчас!”

Эмиля открывает дверь.

Эмиля. Ну, как? Сдала? Хорошо сдала?

Кристафиша. Нет, мать, придется тебе здесь всю жизнь работать.

Эмиля. Как?

Кристафиша. А что это там за дверью? Кастинг, что ли?

Эмиля. Ты понимаешь, как ты меня подставила?

Кристафиша. А вы тут чего делаете, тетенька?

Люся. Мы тут с мамой твоей, значит, развлекаемся.

Опять стучат в дверь, толпа кричит и ругается.

Люся (резко открывает дверь). Люди, вы зачем в театр ходите? Нечего тут делать. Ну, чего вы не видели тут? Ну, давайте я вам покажу. Тут ума-то большого не надо. (Кривляется, махает тряпками, потом с силой захлопывает дверь.)

Кристафиша. Прикольно. Мать, а ты чего плачешь?

Люся. Ты почему английский не сдала?

Кристафиша. А с вами, тетенька, я не буду разговаривать.

Эмиля. Я спрашиваю, почему не поступила?

Кристафиша. Так я английский пришла сдавать, а там французский нужно. Короче, я завалила экзамен.

Эмиля. Почему?

Кристафиша. Короче, я забыла сходить на экзамен. (Пауза.) Не, ну, а чего вы на меня смотрите? Там такой город красивенный. Я себе экскурсию устроила. Заблудилась, значит. И вообще, я прирожденная актриса, я не умею английский сдавать. Никогда этой ерундой не занималась. Это выше моих ценностей.

Люся. Наверно, ниже?

Кристафиша. А вы замолчите. Мам, ну не расстраивайся. Другую тебе тогда работу найдем, раз здесь не хочешь. Я же тебя не принуждаю. И вообще, я пришла сказать, что там дома отцу чего-то плохо. Пошли домой, а?

Эмиля. Сейчас пойдем. Мы тут дела с Люськой закончим, ладно? И пойдем. Все отсюда пойдем. (Открывает дверь.) Ну, чего разорались тут? Все равно не пустим.

Кто-то из толпы (за дверью). Да что это такое... Это развод какой-то... При чем тут режиссер... Вы нас дурите...

Эмиля. Нет, у нас такой театр. Здесь все влияют друг на друга. Влиятельный театр называется. Вы что, не знали? Плохо вы что-то театром увлекаетесь. Это новый вид театра такой.

Кристафиша (высовывает голову в дверь). Фига ли тогда вообще в театр ходить, раз вы про него ничего не знаете? Здесь не просвещенным людям не хер делать. Здесь культурное заведение. Здесь культурой все пропитано, а вы даже и говорить-то культурно не умеете. Дерёвни на селе. Мать, гони их в шею. Нечего с ними сюсюкаться.

Люся. Слушайте, давайте это прекратим. По-моему, мы слишком далеко зашли.

Кристафиша. Вы это себе скажите, тетка-идиотка.

Эмиля. Ты как это с ней разговариваешь?! Быстро извиняйся!

Кристафиша. Я домой пошла. Там отцу плохо, а ты даже и не реагируешь никак. А еще я извиняться должна. Перед кем? Перед тобой, может? Развлекаетесь только, а на меня кричите, что я на экскурсии хожу. Я тоже развлекаться хочу. Я, по крайней мере, молодая, мне — можно.

Эмиля. А мы, значит, старье ходячее? Люська, сними ты эти тряпки. Как нас только сегодня не назвали из-за тебя. Это всё из-за твоих тряпок.

Кристафиша. Да при чем тут тряпки? Смотреть на вас стыдно. Развлекаются они! (Выходит за дверь.) А ну, расходитесь. Чего пришли? Окультуриваться, да? Да наряды вы свои пришли показать. Уродливые у вас наряды. Вас уже не одна культура не изменит. Уроды вы потому что. Валите все отсюда. Пережитки ходячие. (Хлопает за собой дверью.)

Эмиля. Вот она, благодарность-то какая!

Люся. Она ведь правду сейчас сказала. Пережитки мы с тобой. Пережитки. Хватит уже, наверно.

Эмиля (ноет). Заткнись. Что ты ноешь постоянно. Это ты пережиток, а я, а я... За мной штабелями бегают. Завидно, да?

Люся. Нет, Эмилька, не завидно. Мне уже никогда и никому не будет завидно. Один раз в жизни, всего один раз, мне до слез было завидно. А больше — никогда.

Эмиля. Тогда и молчи! Не говори ерунды! Будешь еще всяких малявок слушать. Это я ее плохо воспитала. Да, я признаю это.

Люся. А самое интересное, что даже эти малявки, и те правду говорят. Они только прикидываются дурачками, а ведь все про нас наперед знают. И смеются над нами. Мы ведь для них так, развлекалочка. Тема для разговора.

Эмиля. И чего, ты этим малявкам завидовала? Что, с самого детства завидовала? Когда еще сама малявкой была?

Люся. Нет, не этому, но именно с того дня я и мыкаюсь везде. Надеясь, что, может, и я найду тоже, чему завидовала, когда маленькая была. Сколько я работ сменила, чего я только не насмотрелась...

Эмиля. У вас это наследственное. Помни это.

Люся. Да, спасибо. Я помню. Я и в театр пришла, думая, что здесь люди хорошие. Не то что на предприятиях да в офисах разных. Здесь же культура, как никак.

Эмиля. Вон, эта культура, за дверью стоит. (Пауза.)

Люся. Люди — дерьмо, правда?

Эмиля. Ты на что это намекаешь?

Люся. ...они так, случайность. Только вот приходится мириться с этой случайностью.

Эмиля. Ну, так что ж теперь. Миримся как-то. Надо проще быть. Что уж теперь тут поделаешь. (Долгое молчание.)

Люся. Знаешь, это было летом. Жарко было. Сухо. Дождя давно уже не было. Я шла по дорожке, за хлебом, по-моему, а он — мне навстречу. Весь такой темный. Представляешь, в плаще, в грязном таком — это дождевик был. И это в сухую погоду. А на ногах, представляешь, сапоги... резиновые. А дождя уже давно не было. Он идет такой, весь волосами оброс и щетиной, и только глаза одни. Я видела, видела эти глаза. В одной руке у него была одна гвоздика, а в другой — два эскимо.

Эмиля. Все понятно. Жене — цветы, детям — мороженое. Это так банально.

Люся. Нет, это не банально. Представляешь, он, наверно, получил нищенскую зарплату. Ты понимаешь, была жара, а он в плаще и в сапогах... резиновых. А в руках одна гвоздика и два эскимо. Ты понимаешь, что это всё, что он только смог купить, потому что остатки нужно домой нести. А он все равно купил, хоть что-то купил. Я видела, что ему было безразлично, что на него сейчас смотрят, подсмеиваются. Ему настолько было наплевать на все, на то, что он в жару ходит в плаще и в сапогах... резиновых. Я видела, что он думает только о гвоздике и о мороженом, и о тех, кому он это несет. А я смотрела на него и плакала. Он прошел мимо меня, и я видела эти глаза. Глаза, которые ничего не выражают. Они где-то далеко в себе и с теми, кто их ждет. И только они могут между собой понять, что выражают эти глаза. И я плакала, я даже кричала, потому что я тоже хотела быть с ними, быть такой же. Ты представляешь, сколько таких людей ходит по земле, которые как бы здесь, но они — не с нами, они где-то там далеко, в своем мире. Я тоже хотела туда, хотела быть с ними. А он прошел мимо в дождевике и в сапогах... резиновых. И всё. И навсегда...

Эмиля. Слушай, я чего-то не поняла. Тебе мужик бомж нужен или сапоги резиновые? А то, я смотрю, у тебя лапка маленькая. У меня от дочки детских сапог много осталось.

Люся. Ты не понимаешь.

Эмиля. Не понимаю. А я и не скрываю этого.

Люся. Я вот сейчас хожу в этих тряпках, а ведь это не просто тряпки, это свой маленький мир. Только в них я, наконец-то, почувствовала свой мир. Я сразу вспомнила то лето, я даже представила, что сейчас лето, и это я иду, и мне безразлично, что кто-то на меня смотрит. Кто-то меня грязью называет. Я только сейчас поняла, какая я раньше была идиотка. Генами это называла. Да какие это гены? Это я, я такая.

Эмиля. Ну, давайте тогда сейчас все напялим резиновые сапоги и будем ходить и говорить всем: “Вот в чем счастье, а вы разве не знали?”

За дверью опять раздаются крики, топот, в комнату вламывается Гриша.

Гриша. Ну, что, поганки две? Это они, они натворили тут. Заходите. Все заходите. Посмотрите на них. Я знаю, что это вы табличку вывесили. Это я вас поймал. Будет вам веселье.

Эмиля. Ой, Пупик, уйди, а? У тебя сапоги резиновые?

Гриша. А-а-а...

Эмиля. Не резиновые. Тогда иди отсюда. Ты мне больше не нужен. Этого достаточно для объяснений. (Закрывает дверь.)

Люся сидит за столом и пальцем растирает слезы, которые стекают по ее щекам на стол.

Люся. Слышь, слеза, а ведь ты тоже — идиотка. Потому что ты — моя слеза, а не чья-нибудь. Да, да, именно моя. Так что смирись, подруга. Не плачь. Ты и так вся мокрая.

Эмиля стоит у дверей, а Люська собирает вещи. Разные тряпки. Складывает все в коробки.

Берет их, и уходит. Уходит.

Просто уходит.

Конец.