Константин Комаров родился в 1988 году в г. Свердловске. Студент филологического факультета Уральского государственного университета им. А.М. Горького. Публиковался в журнале “Уральский следопыт”, альманахе “Воскресение”, различных сборниках молодой поэзии. Автор книги стихов “На ощупь иду” (Екатеринбург, 2008).

* * *

Пропадаю ни за целковый,

ни за медный неменный грош,

зацелован и оцинкован

в эту нервную пальцев дрожь,

в нездоровое раздраженье,

на котором как на дрожжах

отражением пораженья

поднимается липкий страх.

Пропадаю ни в чет, ни в нечет,

в черновую, верченую речь,

где слова, как икринки, мечет

вечной лирики рыба-меч,

ночь за ночью, за нерестом — нерест,

строчка к строчке, к зрачку — зрачок,

так, пока не впадаешь в ересь,

пока в ереси не изверясь,

пока в слове не изречен.

Пропадаю в попсу и в пепси,

по частицам себя расклепив,

в тихих строчках любимых песен

замурован, как будто в склепе,

в океан спиритизма и спирта,

в эсперанто и аспирин,

в имитации лавра и мирта,

в сперму, “сперминт” и спертость перин.

По макушку в пространство вколочен,

так, что только звони в каланчу,

по полету тоскую, короче,

как голодный по калачу.

Только душно у стрелок в аркане,

плот на месте, хоть вроде гребешь,

задолбали бега тараканьи,

и приелся трехмерный крепеж.

Попадаю в безумный конвейер,

в пропасть ночи и в вечера пасть,

и бумажки сую по конвертам,

шанс лелея совсем не пропасть.

Безразличьем толпы оторочен,

истолчен в толчее, как Гаврош,

в зеркалах пропадаю, короче,

ни за свет,

ни за звук,

ни за грош.

 

* * *

Время истекает

потом и слюной,

кровью, и стихами,

и тобой, и мной,

рюмкой и стаканом,

чьей-то пьяной рожей

время истекает,

да истечь не может.

Время протекает,

как дырявый таз,

мимо телекамер,

мимо них и нас,

через визг трамваев,

через чью-то речь,

время размывает

контур зыбких плеч.

Ты теперь такая,

вроде и не ты...

Время истекает —

ни к чему бинты.

Обнулился таймер,

треснуло стекло.

Все осталось тайной.

Время истекло.

* * *

На третьей остановке от тебя

я был с автобуса за безбилетность ссажен

и вышел в мир, бессовестно грубя

всем встречным, ну а ты осталась с Сашей

иль с Колей ли, а черт их разберет:

все на одно лицо, и то рябое.

Я сплю и твердо знаю наперед,

что завтра за углом столкнусь с тобою

под серым, кем-то высосанным небом,

лишенным даже оспинки огня,

и извинюсь, а ты пойдешь за хлебом:

без хлеба жить сложней, чем без меня

* * *

Весна, прививки и креветки

смешались в кубореализм,

остались на полях пометки

и два предлога: “в” и “из”.

Кричи! А можешь — не кричи,

ведь все равно твой крик потонет

в ополовиненной ночи,

в густом предутреннем гудроне.

Смотри: развратная заря

с собою день козленком тащит.

Сдержись, нюхни нашатыря

и бритву отложи подальше

и протяни еще хоть день

на рифме, да на чем угодно,

чтоб ночью вновь смотреть в “нигде”

в просвет свой четырехугольный.

И так вот скок да перескок,

как по болотным, шатким кочкам,

взгляни в себя сквозь перископ

словесных судорожных корчей

и силу жить там находи,

на день вперед хотя б — не больше.

Но только — нет! — не уходи,

в слепое смерти бездорожье,

в мир, что от света опорожнен

не уходи! Не уходи!

* * *

Так пишут в речке вилами

о гибели вещей:

казнить нельзя помиловать

без запятых вообще.

Здесь запятых не надобно,

за миг до тишины,

раз выдоха параболы

творцу разрешены,

а точки нам заказаны,

как пустоте зажим,

извечно недосказанный

язык незавершим.

Скребется ноготочками

новорожденный стих,

мы ставим многоточия,

по сути, только их...

* * *

Я отключу ко всем чертям мобильный,

и потолок к сетчатке прищемлю,

и затеряюсь в тишине могильной,

которой я не слышу, но внемлю.

Я буду биться головой об стены

и, падая беспомощно в кровать,

довольно грязной лексикой обсценной

Вселенную начну маркировать.

А ближе к ночи, выщербив свой голос,

засну и в бледном выдубленном сне

тебя увижу абсолютно голой,

кричащей что-то небу, но не мне.