Сергей Матросов — родился в 1981 г. в Верхней Туре. Окончил Верхнетуринский механический техникум, служил в ВДВ Российской армии. С 2003 года живет и работает в Екатеринбурге. Автор трех книг стихов. Лауреат международного литературного конкурса произведений о музыке “Бекар” (2005), обладатель Национальной литературной премии “Золотое перо Руси” (2006), лауреат премий конкурса им. Петра Вегина (США) и премии “Русский стиль” (Германия).

***

Где от одной страницы

и до другой больницы

зайцем в яйце у птицы,

шилом кота в мешке

лишний, как воздух в шприце,

ерзаешь по строке,

сколько ни точишь лясы,

глина не станет мясом,

мир по-ребячьи связан

с камнем в твоей праще,

весь провоняв пластмассой

или ничем вообще.

***

Двоих взаимовыжатых сполна,

как никогда друг другу параллельных,

дрожащих на весьма узкоколейных,

перипетийных, вынесла волна

в периферийный морок, в никуда

и бросила — разъятых, томных, потных,

изверженных — на суетную отмель

дрейфующего будничного льда,

заиндевев, навыворот, навек,

навзрыд, плутая млечными путями,

сучить зазря сердечными культями

навыкате, живьем коричневеть,

у каждого приблудного тепла

затравленно задерживать дыханье,

как маятники, что не затухают,

а выгорают заживо дотла.

***

Такая правдивая гуща

арабики стынет в руке.

Не слишком ли вялотекущи

все книги на том языке,

мой голем, не слишком ли близко

два неба — вверху и внизу?

И эти слова на записках

мы знаем с тобой наизусть.

От истины что-то убавим,

когда досчитаем до трех,

друг другу немыми губами

шамотные буквы сотрем.

***

Но панцирь застегнут на все,

чтоб стало страшнее и тише,

когда, как дурак в колесе,

застигнутый скоропостижной

строкой, начинаешь с нуля,

как будто тщедушные крысы

попали на бал с корабля,

еще не вошедшего в список.

Какая-то злая игла

стог сердца собой начинила,

когда на висках, как смола,

кипят кровяные чернила.

И каменным гостем во тьме

приходит бескрылая птица,

и звезды, с насиженных мест

сорвавшись, обязаны сбыться.

***

Так этот день с зашитым ртом,

словно очерченный от Вия,

соотнесен с не вещим сном,

который помнишь, но не видел,

с таким, в котором наугад

по алфавиту водят блюдце,

перо — чтоб выбраться назад,

и гребень — чтобы не проснуться.

Вот волос, олово и гвоздь.

И воздух, вырвавшись из комнат,

когда на кожу капнет воск,

увидит все, но не запомнит...

***

Предметам, что проносишь мимо рта,

сведенного чернильным перегаром, —

не голод, нет, какая-то другая

блажная нутряная маета,

как титрам в незатейливом кино

по-бутафорски выпавшим из кадра,

к неузнанному, вычурному скарбу

всецело приравняться суждено.

То к вене шприц, то к радужке слезу,

то к сердцу не любовный треугольник,

то зеркало к губам, то бритву к горлу

неназванные вещи поднесут.

***

Этот воздух, что сослепу скроен,

с корвалоловой нотой в канве,

голубой и прожорливой кровью

напоследок прижался к траве.

Он безудержен и безутешен,

суетливое чуя родство

с непосильною птицей, влетевшей

в центробежную слабость его.

***

Слепоглухонемая, как вещь не в себе,

но всегда на сносях, к пересохшей губе

маслянисто прильнет, закипая внутри,

чтобы в сладком припадке пустить пузыри

перед тем, как посмертно пойти по рукам,

заскорузнуть и ссучиться, первострока

с обескровленным руслом, где видно на дне

репродукцию мозга в бумажном окне.

***

Птица принимает форму клетки,

падая на комнатное дно.

Силятся артритовые ветки

наизнанку вывернуть окно,

чтобы посмотреть и удивиться,

не поверить, снова посмотреть —

клетка принимает форму птицы,

и, по всем приметам, скоро смерть.

Только новорожденному слову,

вскормленному кровью тишины,

комнаты и сети птицелова,

западни и клетки не страшны,

потому что, выворотив челюсть,

выходя сухим из всех примет,

птицей трижды выпорхнуло через

левое плечо, где смерти нет.

***

Быть не убитым таким деревянным горем.

Значит, пиноккио, мой деревянный голем, —

не карандаш, а стамеска, чтоб против воли

ворох упрямой бумаги задеть за живое.

Это сидит за столом деревянный голос,

это ему на десерт преподносят хворост.

Радуясь встрече с молочным, немудрым зубом,

плавают гвозди в насквозь деревянном супе.

Ангелы сбросят крылья, напялят весла,

чтобы смотреть, разгребая смолистый воздух,

как деревянным горлом живая стружка

из-под рубанка сердца идет натужно.

***

По локоть в глиняной крови,

стоит ваятель, словно спятил,

когда флуоресцентных пятен

отмельтешили муравьи.

Гранитной глыбы посреди,

он смотрит одеревенело,

как далианская Венера

достала ящик из груди.

***

Где-то в шаге резьбы, то есть так далеко,

что свернется в дороге твое молоко

в путеводный клубок или вспять потечет,

из дневного колодца глядит звездочет,

как луна проступает сквозь млечную пыль,

словно след от удара тяжелым, тупым,

неказистым предметом, и в птичьих мехах

облаков самолетная скачет блоха,

и в колодезном небе, зажатом в квадрат,

серебрясь, как соринка цепного ведра,

отлетает душа, поднимаясь со дна

по резьбе, как звезда, самолет и луна.