Стихи Вадима Месяца, родившегося в Сибири и долгое время жившего в США, находятся вне времени и географии. Они разрабатывают и расширяют собственное пространство речи, бережно охраняемое автором от выравнивающих тенденций в литературе, но не бросают им вызова, а как бы предлагают альтернативный способ существования.

***

В печи, как за околицей, темно,

в сырых дровах слежавшиеся слизни

застыли в неизбывной укоризне.

На черный стог наброшено рядно.

И, будто старый гость из новой жизни,

озерный воздух стелется в окно,

открытое еще вчерашним утром.

Молчанию положено быть мудрым

при свете непрестанного огня.

К чему оно? Печаль не для меня.

Я режу обод банки жестяной,

стучу ножом по плошке деревянной.

Я к Млечному Пути стою спиной,

как маленький солдатик оловянный.

Какая тишина перед войной,

непрошенной, священной, окаянной,

перед великой северной войной,

что холодит сердца в ночи обманной.

И, может быть, всему виной

моя разлука с женщиной желанной,

прошедшей мимо дома стороной,

чтоб сразу стать царицей чужестранной.

БИБРАКТ

В белой рубахе приходит из тьмы,

молча садится за стол.

Я для него зажигаю огонь:

передо мною — слепец.

Удивительно длинное лицо,

вертикальное, как свеча,

скулы — как сильные костыли,

легкие руки...

Я кормлю его ягодою лесной

из медного дуршлага:

я не знаю ее названия

и мне стыдно его спросить.

Наконец я решаюсь и говорю:

“Как ты меня нашел?

Я сам тут вчера заблудился...”

Он ухмыльнулся, будто услышал

самый глупый вопрос на свете.

Разминает ягодки пальцами

обеих рук, зловещие бельма

на бледном лице вспыхивают и гаснут.

Вдруг с необъяснимой злостью

и убедительностью он выкрикивает

непонятное слово “Бибракт!”

И, покачнувшись, наклоняется ко мне через стол.

“Бибракт”, — сказал, словно отрезал.

Я испуганно смолкаю,

пока он привычным жестом,

словно надевают очки,

вминает две ягоды черных в свои зрачки,

две ягоды черной черемухи прямо в зрачки...

Тритон

Она:

Руки твои как морская пена,

белые как полотно,

нежно обнимут мои колена

и унесут на дно.

Камнем ко дну пойдет грех мой тяжкий,

мой непосильный грех,

а я родилась в лебяжьей рубашке,

легкой, как детский смех.

Он:

Вместе оставим твой мир ненужный,

вкрадчивую страну.

Душу твою, талисман жемчужный,

в раковину замкну.

Песни скитания бесполезны,

сотканы льном простым.

Пойдем же туда, где из водной бездны

поднимается дым.

Она:

Нет, я хочу умереть, как птицы,

упавшие на корму.

Возьми меня, но горсть чечевицы

я с собою возьму.

Сердце мое упадет, как камень,

и порастет травой.

Будет храниться во тьме веками

грех безымянный твой.

Далеко-далеко

Береста в это время года становится светлее.

В лесу проснулись звери,

бродят, ломают ветки, забывают бояться дыма.

Их лохматые тени любопытны.

Мы двигаемся по серому льду озера,

здесь проходит зимняя дорога: следы от полозьев,

травинки сена, навоз, потерянная кем-то рукавица —

все это кажется необычным.

Это происходит не только из-за смены обстановки,

необычно — само состояние покоя,

к тому же окружающее становится интересней и ярче,

если ты долго не спишь.

Отец молчит и удит окуней. Они горбатые,

с красными перьями; подпрыгивают и хищно хватают снег.

 

Детство дает о себе знать такими вот намеками

в течение всей жизни...

В середине жизни

Зимы и листьев солнечный раствор

теплеет перепонками в ресницах.

Давай-ка вспомним детский уговор,

прикрыв разводы тления на лицах.

 

Под рождество надеть гусиный нос,

парик из теста, ватную ливрею,

ловить сачком дыминки папирос

и понимать: я больше не старею.

 

Все это происходит иногда,

и под рубахой спрятанный алтын

становится, пока идут года,

все более отменно золотым.

 

Но забывают. Что им? Забывают.

И словно камень, рухнувший на жесть:

— Вам не дожить. Иначе не бывает.

А мне всего-то будет тридцать шесть.

 

Я сладкие вдыхаю хлопья снега

и водяные перышки сорок —

смешно так долго ждать скончанья века

и колокольчик трогать за шнурок.

Царь. Дом Ипатьева

К гусиной коже прилипает ворот.

Под горизонт расправлен светлый серп.

И мне не удержать губами город —

совсем ржаной, позеленевший хлеб.

 

А помнишь шелестенье перепелок

и легкость яблок — словно снегири...

Иль это все дыханье книжных полок:

“Из чресл твоих произойдут цари”?

 

Я кутаюсь один в лоскутных тряпках,

но беспокойной ласкою отца —

бежит по ребрам, путается в лапках

слепой мышонок с клювом из свинца.

 

А утро не надеется присниться,

льняной колпак затягивая вновь,

вдруг припадает к крохотной деснице,

берет в пробирки голубую кровь.

***

Неразличимый сумеречный вкус

моей земной последней колыбели.

А мы когда-то плакали и пели.

Пора прощаться — милый, я боюсь.

 

Мне кажется, что дни уже летят.

И без тебя давно минули годы,

но так же страшно улицы скрипят,

и на войну уходят пароходы.

 

И я все слышу — где-то на земле,

в пустой дали, за белою поляной,

как на большом забытом корабле,

трепещет флаг на школе деревянной.

Алексеевский спуск, 13

Давно ли и, может, впервые

уставшему книги листать —

в кукушкины слезы сухие

на теплой постели играть.

 

Ты стала красивой, как мама,

наверное, счастья ждала,

когда неожиданно прямо

луна за ладонью взошла.

 

Я вспомнил — по городу Киев,

от первого снега бледней,

высокие лица людские

стояли у темных саней.

 

Мы в каменном доме гостили,

нас к детскому Богу ввели.

Лимоны в чулке подарили,

а елку еще не зажгли.

На исходе каникул

На исходе каникул,

в начале забавной болезни,

от которой подолгу молчат, обнимают колени,

стараются быть с каждым часом все тише и тише

и слышат уже не себя, а все остальное:

гудки поездов, отголоски столярной работы,

рассеянный шорох метлы за кирпичной стеною

и гул ожиданий, когда, возвращаясь на землю,

летят бесконечного снега спокойные тени —

 

чужая усталость живет в каждой комнатной нише,

но если не знать сострадания-ласки-заботы,

то вновь вырывается лучшее слово из песни,

и над головою маячат безумные стрелы;

и крепнет мечта занавесить часы в этом доме,

но не потому, что так страшно вставать спиною

к часам, к зеркалам,

_______избегая знакомства ближе,

а только затем, чтобы взгляду скользить отвесней,

 

чтоб было проще промолвить: люблю-приемлю;

все равно нам нести фонарь по земному кругу,

пока мир, сужаясь кругами,

_______становится белым,

пока наша праздность смыкается на переломе,

пока во сне еще кто-то берет твою руку.

***

Нету мне места на этой земле,

в белой столице и черном селе.

Мне б затеряться подкидышем грязным

у бабы дурной в подоле.

 

Мне бы бежать за моря, за леса

всех, кто с любовью смотрит в глаза.

Нет больше сил для взаимности доброй,

на камень находит коса.

 

Зверем мне видится Божия тварь.

Жалует царь, да не жалует псарь.

С книгой судьбы на глаголице темной

шепчется древний букварь.

 

Юной Вестане, богине весны,

жертвы небесные принесены.

Хуже тюрьмы и бродяжьей котомки

вой сумасшедшей жены.

 

Нет, никогда ни крестом, ни перстом

ты не вернешь меня в горестный дом.

Все мои добрые воспоминанья

насмерть забиты кнутом.

 

От благодати немеет рука,

как от пощечин твердеет щека.

Взглядом сухим по бескрайнему полю

я поджигаю стога.

 

Нету мне места на этой земле.

Ни на подводе, ни в жестком седле.

Ни на широком пиру поминальном,

ни в сладкозвучной петле.

Проходящее мимо

Вдоль квадрата,

тише детского “не надо”,

пред грозою — до последнего раската,

вертикальной светлой полосою

мимо лиц перемещается утрата;

 

длится время из старинного романа,

где уже нельзя ловить на слове,

верить в добрый шлягер со слезою,

делать вид, что мы во что-то верим;

 

будто поздно встретить друга, брата,

даже сон лишен намека, зова крови,

лишь шумит к удаче, к перемене

океан внутри другого океана —

 

в нас поют убитые грозою,

беспощадны к нам, ко всем героям,

в чьих домах, покинутых когда-то,

нет деяний, но остались тени;

 

и я понял, вставши на колени:

твои юбки горько пахнут зверем;

вечность носит имя “слишком рано”

в каждой песне, в найденной подкове.