Елена Миронова — закончила филологический факультет Нижне-Тагильского педагогического института. Работает литературным сотрудником в газете “Машиностроитель” (Нижний Тагил). Печаталась в журнале “Урал” под псевдонимом Пилипец.

Музыка шагов

Звезды ворочались в жестких постелях,

белую пыль из перин выбивая.

С клавиш небесных давно облетели

северных птиц неподкупные стаи.

От прикасаний их крыльев трезвея,

в накипь проспектов вплывали трамваи.

Сны, натянув на себя бумазею

инея, люльку пространства качали:

Баюшки-баю, волчицы-метели,

лихо бездомное, баюшки-баю.

Словом нашептанным вдетая в тело

ныла душа, из него вырастая

музыкой...

Колыбельная

Может, я. А может, ты...

Колос медленный иссушен.

Спрячь, дружок, рояль в кусты,

колыбельную послушай.

Будешь мне почти что брат,

засыпай, мой Авель, крепко.

Виноват — не виноват,

А землица держит цепко.

Над тобой и надо мной

пролетают птицы-люди

и вращают голубой

шар, как голову на блюде.

Ты лежишь там или я —

им по-прежнему нет дела.

И кровавая стерня

зарастает чистотелом...

 

* * *

втянуть тебя за пятку в этот полдень,

смешавшись с тополиною ватагой,

перебирать с листвой по буквам вторник

на полысевшей маковке оврага;

перевирать историй погремушки,

придумывая каждой обереги;

в последний миг срываться с чьей-то мушки

и уходить в упрямые побеги —

все выше, в синеву макая челку,

листая буквари чужих везений,

удерживая небо (как же долго!)

на самой кромке гаснущего зренья,

не чувствуя,

как бережно

рубашкой

твои лохмотья тополя укроют...

как кто-то сплюнет кислое — “бродяжка!”,

брезгливо оттерев рукав от крови;

как бросят в пыль не нужный больше камень:

“сама подохнет, маленькая сучка!”...

и, вздрагивая черными боками,

на город ночь навалится беззвучно.

 

* * *

Вот и кончилась наша война...

Б. Бельский

Море острит плавник свой рыбий.

Гибель

несут ненасытные волны —

больно

терять тебя снова и снова,

крово-

точить, застегнувшись на все застежки,

кошкой

гулять самой по себе, лакать синеву из блюдца...

Бьются

рыбы в пернатой воде, сбиваются в стаи...

врас-т-а-ю-т

медленно так... и так неумело в прохладу,

взглядом

солнце срывают на дно-

темно...

Закрыть глаза. Дотянуться с тобой до лета —

к свету!

Но т-а-к-н-е-б-ы-в-а-е-т!

Трамваи

увозят: тебя — домой, меня — в тридевятую сторону,

к городу N,

где каждый третий безумен — забыт меж вещей, не нашедших ни в ком ночлега.

Снега

там на улицах столько, что можно,

встав на цыпочки, клен целовать в макушку,

слушать,

как душам тесно в сетях рыболова.

Слово

выходит на сушу. Меняет обличье —

на птичье.

Про-ступает. Становится речью :

— Здравствуй! — говорю тебе.

С каждой встречей

погружаясь все глубже... приближаясь все ближе и ближе...

пока море меж нами

последнюю

точку

не слижет