***

Выпал птенчик из гнезда ,

Сердце покалечил.

И заплакал “Вот беда,

Кто меня полечит,

Кто меня уложит спать

В грязную постельку,

Кто меня захочет знать

И мои безделки?

Кто ужасный мне свернет

Шеечку простую,

Кто мой трупик завернет

В тряпочку плохую?..”

Рано плачет поутру

Сизый голубочек,

Гнутся пальцы на ветру

У пригожих дочек.

Старушка

— Бабушка, бабушка, что ты тут лазаешь,

Шмыгаешь грязным мешком?

Эта помойка тебя не касается,

Больше сюда не ходи!

 

— Что ты, касатик, на что мне бутылочки?

В этом мешке малыши!

Там они, бедные, плачут, кусаются,

Я их несу далеко.

 

— Бабушка, бабушка, ты не обманывай:

Видим, как ты костылем

Роешься в мусоре, тычешь в контейнеры,

Наши бутылки берешь!

 

— Что ты, голубушка, нешто незрячая?

Я собираю цветы.

Скусные жамочки тут на помоечках,

Алые губки горят,

Пестики пахнут, и пестрые платьица,

Ножками лужицы пьют,

Ску-у-усно...

 

— Бабушка ушлая, шла бы ты в задницу!

Это цветочки мои.

Юному поэту

Когда ты взялся за стило терзать созвучья рашпилем,

Тебе до попы повезло, а почему — не спрашивай.

 

Ты мог родиться, поврежден, дебилом, паралитиком,

Без рук, без ног, а ты рожден поэтом — поглядите-ка!

 

Ты мог бы просто быть говном каким-нибудь накаканным,

А ты — поэт! Прими завет — и при путем накатанным.

 

Всегда вчера с собой носи; тебя сегодня душное

Задушит, прошлое соси резиновой подушечкой.

 

Не жди пинков: забудь ее и всех. Заройся в пустыни

И, сняв у зеркала белье, люби себя без устали.

 

Перед искусством падай ниц, тем паче при свидетелях,

Когда от муз начнет тошнить, терпи, чтоб не заметили.

 

Теперь о славе. Пастернак навек остался б овощем,

Не будь Хрущева: делай так, ищи на рынке помощи.

 

Рожденный ползать годен в бой, а веришь сказкам ежели,

Сравни Есенина с собой: ты пишешь лучше — где же ты?

 

Гляди, как расцветает плешь, глаза горят ирисками,

Пиши и пей, пиши и ешь его, родное, близкое.

 

Вещай стенам глухих вещей, клянись сорокоградусной,

Что ты бессмертен, как Кощей, а в книгах — жизни радуйся!

 

Но ты не веришь? Ты ответ в тетрадь бросаешь с алчностью.

Итак, я прав, и ты — поэт! Держи говно на палочке.

Сиделец

1.1.

Свет отрубился. Пали цепи Ома.

Октябрь во тьме крадется, подползает

Змеей поземки к сердцу, чтоб согреться,

Испить тепло и выбросить жестянку

В пасть ноября.

 

Рабочий, торжествуя,

В носках бежит за водкой,

Град, прошитый

Колючей дробью, отползает в плавни

И плотью облекает горесть дыр.

 

Мир отрубился. Сдохший калькулятор

Из рук озябших падает — и свечи,

По всем ларькам, сгорая, плачут свечи

Всю ночь по двадцать капель через час.

Под фонарем досужие каталы

Лоха веселой стайкой окружили.

О, семинар стервятников в пустыне

На тему: “Святость карточных долгов”.

 

О, семинар стервятников? Я помню —

Захлебывалось солнце в горизонте.

Тогда стервятник вынул два крыла

И положил на ветер. Трепетали,

Журчали струйки, перья. Скорбь свободы

Его томила, как грудная жаба.

(Животные не ведают о смерти.)

Итак, в цепях свободы и бессмертья,

Он клюв раскрыл и, уравняв давленье,

Выслушивал пустыню стремный доктор.

Наслушал хрипы, встал, захлопнул клюв,

Крутой разбег в коротеньких штанишках —

И полетел.

 

И грудь разбил решеткой.

 

1.2.

И брызги алой крови на витрине

Стекали по стеклу. И вид товара

Стал мрачен. Я потом помыл стекло

И переставил ценники. То было

В начале мая. Грохнулась гроза,

И тысячами линз дрожащих капель

Под красным фонарем бистро напротив

Бежали прихотливые дорожки.

То было в мае. А теперь октябрь

В пустыне белокаменной, бокатой,

В пучине ночи светляки и мины,

Медузы туч, фарватерные сети

И в клетке батискафа алконавт.

 

А снег летит.

Коленопреклоненный седой колдырь

Разбитыми устами змею поземки

Ловит, и лобзает, и прочь бросает

Слепки красных пальцев.

 

Ко мне стучится вор (по слухам — сука),

До разговоров редко снисходящий,

Банкнотищу брезгливо испуская —

Мол, в курсе, мать писала, все дела.

Я в курсе. Подаю ноль пять простую.

Умята несчитаемая сдача

В комок, не допускающий сомнений.

(Напрасно! Приходите к нам еще.)

 

И он придет. Я знаю, на рассвете,

Когда трясется люмпен под окошком

И просит в долг; горят костры на свалках,

И дети одичалые клинками

Рубают кошку, жарят, насыщаясь;

И странен будет стук, и будет бледен

Стоять мой вор с дырявым животом.

 

1.3.

Но прежде, чем захлопнется ловушка

И четверть пополуночи задавит

Кошмаром рабства скорбь былой свободы,

И прежде, чем слезами обольюсь

Над вымыслом свободы, как стервятник

В хорошей клетке, раб на мини-рынке —

Бывает день, и тень его ложится

На время на ночь. Это ночь соблазна

И грязных танцев пальцев на столе.

Гляди, моя Марусочка выходит

Из рюмки фонаря бистро напротив,

Приподнимая складки кринолина

Чуть ниже ослепительных колен.

 

Виват, моя Марусочка! Ребята,

Переместитесь влево — мне не видно.

Под красным фонарем бистро напротив

Я пригибаю голову в окно.

Она, как кошка, стряхивает с ножек

Крепленое и надевает туфли,

Приподнимая складки кринолина

Чуть выше ослепительных колен.

Галерка плещет. Милые каталы

Снимают шляпы, кланяясь, сверкают

Ножами и зубами. Брыжжет пена

Из банок рома прямо на асфальт.

 

В вертепе каждый вечер на арене

Ты исполняешь, гонишь и танцуешь,

Дочь булочника, внучка прокурора,

Зерно из закромов КПСС.

О, как паду — и горестней, и ниже,

И гаже прежде падавших на землю —

К твоим стопам, Марусочка, мой гений

Евгеники, породистая тварь.

 

Природная мещанка слободская,

Кровь с молоком от бешеной коровы,

С осанкой двух десятков поколений

Сибирских чистокровных мясников

Линейного прославленного войска,

Грозы жидов, армяшек, полячишек —

Упругий тонкий стан, стальные очи,

Собольи брови, яблоки грудей.

Бесстыжая фригийская кобыла,

О, я бы не дерзнул тебя коснуться

Скребком, но если б, спрятавшись в подполье,

Я мог всю жизнь подглядывать тебя!

................................................

 

Бывает день, и тень его ложится

На ночь, и вальс Жигана или Шуфы

Всю ночь звучит в вокзальном околотке,

Играет хмель в беспутной голове,

И, нежным счастьем ночь переполняясь,

Любовью дышит, и тогда бывает

Вальс у ларьков под музыку колонок,

Где все свои, где все по именам.

И плавно опускаются снежинки,

Фальшиво плачет блоковская скрипка

И саксофон “Титаника” хохочет,

Желая женщин, моря и огней!

И кружатся танцующие пары

Под красным фонарем бистро напротив,

Конквистадоры в панцирях и цацках,

Воры и проститутки. На углу

Городовые с саблями, в парадке,

Гоняют чернь, а чернь стоит, глазея

На бал хозяев жизни. Я счастливей —

Я наблюдаю танец изнутри.

 

Я зажигаю свет. Я протираю

Салфеткой запотевшие бутыли,

Я улыбаюсь, подаю стаканы

И прикурить. И вот перед окном

Плывет моя Марусочка, склонивши

Головку на плечо конквистадора.

На ней боя, перчатки, амазонка,

В ладони хлыст с насечкой золотой.

 

Ее глаза встречаются с моими.

Но что это? Рассыпалась, сверкая,

Волна ее волос. Она бросает

Перчатку в клетку и кивает мне.

Ее каблук втыкается заточкой

В пожухлый лист моей осенней книги.

Я на коленях. Я, ее капризом,

Допущен снять бумажку.

Гул затих.

Новогодние стихи

На проспекте вечером город как игрушечный,

С буклями, цукатами, елочка, зажгись!

В облаках космических машут ЦРУшами

Спутники-разведчики, как они враги-с!

 

На заводах родины “Тэ-восьмидесятые”

Делятся, и копятся, и охота вдуть, —

Ну вот они и кружатся, эти волосатые,

А чуток замешкайся — и уже во рту-ть...

 

А мне ниче не надобно, я брожу по городу,

И квартира продана, и барыш пропит,

На работу жаркую я накинул бороду,

На дела хорошие тоже не кипит.

 

Все хлеба повывезли, все посдали в задницу,

Едет на протекторе Вася молодой,

Матушка-заступница, старая развратница,

Вот моя жестяночка с огненной водой.

 

Ну вот ее, родимую, я иду и кушаю.

Отхлебну — подергает, слюни потекут,

А потом раздышится, заиграет душенька,

И-и, слава тебе, осподи, как сказал якут.

 

Гимназистки пьяные, от румян румяные,

Ходят-спотыкаются об подолы шуб,

За копыта цапают, яблоки поганые,

Девочки-извозчицы сплевывают в зуб.

 

Брыжжется шампанское, и поют на клиросе

Ленина, с петардами, визги, лепота!

Все звездой рождественской по уши накрылося,

Беленькой, пушистенькой, как моя мечта.

 

Жарко елка кружится, пар, иллюминация,

Свист свечей натопленных, крыльев восковых.

Пусть в лесу родилася долбаная нация,

Всех люблю вас истинно, истинно таких!

 

“Мерседесы” черные, очень ниочемные,

Фыркают, и падаю, и перстом грожу.

Под хрустальным кумполом капли пятна черные,

Ничего не чувствую, фигали моржу.

 

Небо ся к нощи полнит вранами и сраками,

От ума ли, братие, тщуся оных честь?

Мраз грядет полунощный, сый же рыщет зраками,

Горе ли нам, трупие, аще ясти несть?

 

А менты же аки псы суть кроволакательны,

Се идут державным... ша... не ко мне идут...

Аз зело пиянствен есмь, заплетыка... Абие

Да возьмут под руци мя... Спати аз иму.