Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2008, 7

Пехота уходит вверх

Пехота уходит вверх

Вадим Дулепов. Стихотворения. — Екатеринбург: ИД “Союз писателей”, 2008.

Ни Бог, ни святые Никола с Егорием, ни даже Россия, а уже тем более СССР не пишутся в этой книге с прописной буквы. Во включённых в неё стихах такие буквы отсутствуют вообще. Никакой новации в этом, конечно же, нет: многие из нынешних поэтов ещё и без знаков препинания обходятся. Но у Вадима Дулепова, похоже, причина в ином. Нет у его лирического героя, прошедшего вместе с автором две войны, желания кого-то или что-либо величать. Да, собственно, и оснований тоже.

Более двадцати лет назад — в 1985-м — автор был в числе без пяти минут лейтенантов, готовящихся к выпуску из Львовского высшего военно-политического училища и с гордостью примерявших парадные золотопогонные кителя. А этот его герой, кажется, уже тогда мог поглядеть на примерку глазами портного — мудрого ветхого еврея, который чудом выжил во множестве минувших войн и потому “помнит вечность наперёд”:

...девицы и правители ликуют...

вам первую? вторую мировую?

столетнюю? иль — только тридцати?

а сил достанет — до конца дойти?..

великолепен китель офицера,

наряд рубаки, хвата, гордеца.

и пенится восторг наивной веры,

не видящей под золотом свинца.

Свинцовая подложка из-под сусального золота полезла практически сразу — в Афгане. Азиатскую инаковость герой ощущает уже в узбекском Ташкенте, чья земля представляется ему под древним, ещё со времен Александра Македонского, именем Ариана: “здесь солнце — одетая в марево неба/ чернявая девка кружит свои косы...”. Но, расставаясь со столь же традиционными для русского человека видами Родины — “прощайте, неяркая тесная воля,/ неспешные воды, неслышные росы,/ и ты — васильковое мягкое поле,/ и вы — мои русые русские сосны...” — он уходит через границу, ни о чём не жалея. И погружается в простую жизнь, в которой слова, вещи и люди являют свою изначальную сущность:

жизнь — чтобы жить,

война — чтоб воевать.

хлеб — чтобы есть.

патроны — чтоб стрелять.

сон — чтобы спать.

письмо — чтоб приходить.

вода — чтоб пить.

товарищ — чтоб дружить.

смерть — чтоб погибнуть.

слово — чтоб держать.

и матери —

чтобы солдат рожать.

на самом деле

так устроен мир.

а остальное —

знает командир.

И чтобы жить, но при этом выполнить задачу, надо кровь из носу оседлать господствующую высоту на 4300: “...надо влезть, удача прёт пока./ назад нельзя. и некуда, и поздно...”. И только там, переводя дух и обводя глазами горную окрестность, ощутить себя ребёнком, который с ногами влез в кресло отлучившегося деда — пока не полетели “желтогрудые синицы”, что “крошат камень на пшено”, и та же самая жизнь не представилась тебе золотыми спицами “в неизвестно чьих руках”.

И то лишь поначалу. Потому как возвращающаяся с боевого выхода пехота “...размышляет не/ о судьбе и странностях её,/ а большей частью, как сменить бельё...”. А когда смысл беспросветной череды подобных выходов окончательно теряется, висящий над публичным домом и призывно подмигивающий рубиновый фонарь вдруг обнаруживает сходство с такого же цвета кремлёвскими звёздами. И “пока полярною звездой/ господь во тьме молчит”, лейтенанту “снятся сны в далёкой дали,/ сны немые, про россию./ не про ту — какую знали./ а про ту — какой простили”.

Отчизна тоже может отдыхать: “...спи спокойно, родная страна./ сыновья твои платят исправно...” тот самый бесконечный интернациональный долг, о котором столько было написано и наговорено в те годы. Что же до Господа, то мудрость отношений с ним тоже проста:

попроси всевышнего,

чтобы не дал лишнего.

только капельку печали

лёгким лунным ветерком.

попроси сейчас, в начале,

а не после, не потом...

Потом такого шанса может просто не оказаться. И даже в небесах вполне может поджидать в засаде принявший от тебя свинцовое крещение “отчаянный шахид”: “...расплатой радостно дыша,/ нажмёшь на спуск./ и я узнаю,/ что помнит вечная душа,/ не добежавшая до рая...”.

Ненависти к врагу здесь нет. Но и к отечеству, куда, подобно уставшему от крови клинку, идущему в ножны, “по бездорожью взорванных дорог” с безнадёжно проигранной войны возвращаются “герои и убийцы — сучье племя,/ святая крестоносная душа...”, нет её тоже. И пафосные слова о чести и смысле здесь ни к чему — ни на границе, ни в родной глубинной Нижней Туре:

здравствуй, город-городок

под шаманскою горою.

уходили — как герои,

а вернулись — кто как смог.

кто — убитый, кто — живой,

кто — калека, рупь с полтиной...

...кто не в армию, тот в зону...

...жили-были — кто как мог.

Были-стали — как случилось.

Но война, как выяснилось, не отстала. Вместе с афганской пылью на колёсах своих бэтээров и на подошвах они её привезли, что ли? “и эти бросим горы,/ когда черёд настанет...”. И “...смотрит близкий двадцать дикий век/ из-под прикрытых красноватых век/ убийцей-смертником,/ что обкурился дури...”. И над руинами, что в свете ракеты не отбрасывают тени, снег не падает, как обычно, а реет, медленно взлетая в небо, словно души погибших. Их список оказывается подобен семейному альбому: “...здесь все — родня мне./ а война всё длится./ а дома вырастают сыновья...”.

Однако памятный новогодний Грозный оказывается островом, ибо в остальной части страны жизнь продолжает идти своим привычным чередом: “...а граждане — уснули,/ им — на работу рано./ не пробивают пули/ стекло телеэкрана...”. И это тоже не вызывает у героя книги ни бурных эмоций, ни стремления ударить в пробуждающий набат. Он просто предупреждает будущих бойцов:

...потом пройдёт и дым побед.

назад оглянетесь, трезвея:

— героям пламенный привет! —

вслед ухмыляется расея.

герои будущей войны,

противники спокойной жизни,

внимательно смотрите сны!

всё повторяется в отчизне.

Да и не только в отчизне. Друга Серёгу Белогурова пуля вот подстерегла в Боснии. Пехота продолжает уходить вверх...

Сам-то он вроде бы своё уже отвоевал, и пытается в тот же снег всмотреться по-другому, да не в одиночестве: “...будет он идти сто тысяч лет,/ или зим — бесстрастною ордой./ чтобы превратиться в белый свет —/ как и мы когда-нибудь с тобой...”. Хотя и в причалившем к полынному холму доме сквозняк подъезда и грохот лифта напоминают ему про вокзалы и эшелоны. И над сотворённой обесточенным троллейбусом автомобильной пробкой на екатеринбургской улице Белинского “...вверху — три чёрных птицы/ в небе цвета купороса —/ тройка пик, три чёрных стража —/ крутят петли пилотажа...”. И количество нот в разыгрываемой кем-то поутру опять же наверху гамме совпадает с числом патронов в револьвере. И вдруг возвратившееся одиночество позволяет порадоваться разве что за того же Всевышнего: “...ключник. птицы.../ слава богу,/ бог один не одинок...”.

И только в небе остаётся надежда: “...самолёт — на нитке слова —/ как нательный лёгкий крест.../ крестик мой четырёхпалый,/ ты не падай, ты держись!”. Даже после ставшего нарицательным 11 сентября, при котором вроде бы и год не требуется указывать — именно так, по дате, озаглавлено это стихотворение в одной из более ранних публикаций, и первые строчки отсылают читателя к ней: “крошкой серого бетона/ небоскрёб упал в ладонь...”. Однако в книге это заглавие снято, благодаря чему пространство текста разрослось до изначально заложенного в нём объёма.

И уж совсем светло и просторно становится в завершающем книгу стихотворении:

...дом всюду, где утраты навсегда,

где росчерком нечаянной свободы

одна и та же лёгкая звезда

в урочный час пронзает небосводы...

земля есть плоскость.

оттого на ней

устроено всё так, а не иначе...

но там, где мгла

уже совсем бела,

грядёт господь лазоревой полоской.

дом всюду, где есть радость естества,

подробно время, речи изначальны,

любовь безвинна, вечность не тесна,

летит звезда и небеса хрустальны.

Практически, по его собственному признанию, повторив в этой своей книге — во всяком случае, первом её разделе — предыдущую, вышедшую в 2001 году, сохранив её заглавие — “Запомнить, чтобы забыть” — в названии этого раздела, Дулепов как бы вновь подчеркивает свою приверженность военной теме и стремится обратить к ней новые поколения читателей. Причём настолько новые, что СССР и афганская война представляются им чем-то далёким, и, чтобы выполоть наросшее быльё, автор даже сопровождает книгу специальной “Пояснительной запиской” о реалиях того времени.

Но, конечно, “Стихотворения” — и, разумеется, без кавычек тоже — достойны куда большего, чем просто быть материалом для рассуждений о посттравматическом ветеранском синдроме. Продолжая лучшие традиции “военного” направления русской поэзии, они целиком вливаются в её экзистенциальный, бытийный поток, представляя собой образное свидетельство человека своего и нашего времени, который сам выбрал свой путь и не имеет ни иллюзий по поводу своего отечества, ни претензий к нему.

Андрей Расторгуев

 

Версия для печати