Владимир Мишин

1958—2005

Владимир Мишин, по его словам, писать стихи начал в раннем детстве. “Но дописывать их до конца, — говорится в его автобиографической справке, — наловчился только в последние лет десять-двенадцать. Для этого ему пришлось закончить среднюю школу и не доучиться в художественной, отслужить в армии, получить высшее образование в стенах Свердловского (тогда еще) архитектурного института, потрудиться на различных поприщах и даже обзавестись собственной дочерью”.

Сказанное выше можно дополнить еще одним признанием поэта: “На стыке веков автором была предпринята робкая попытка переквалифицироваться из серьезного поэта в несерьезного писателя, т.е. писателя-юмориста. В том и ином качестве случались отдельные и довольно регулярные публикации в екатеринбургских газетах “На смену!”, “Главный проспект”, “Подробности”, в “Областной газете”. Еще более узкому кругу автор известен как исполнитель песен собственного сочинения”

В 2005 году поэт ушел из жизни. В 2006-м друзья издали сборник его избранных стихов “Как ни странно, но — хочется жить...”. Сергей Колосов, представляя творчество Владимира Мишина читателям, завершает свое вступительное слово такими строками:

“...Он не видел себя в этой жизни. “Лишний” человек. Душила бессмыслица дальнейшего существования. Не желая понапрасну тянуть время ради продления и без того беспросветной жизни, безвестный Поэт шагнул с высоты... в еще более горшую безысходность...

Но живы стихи Владимира Мишина. При жизни он страдал от жестокости нелюбви, и вряд ли, если будет забыт, страдание его прекратится. Наоборот, усугубится. В своих стихах он взывает к любви. Не забудем”.

Весенняя охотничья

Безродная трава пробилась и окрепла,

вдруг стала ночь скромней и все наглее — день,

калеки дерева, восставшие из пепла,

все гуще и черней отбрасывают тень.

Ну вот и дождались летального исхода —

зима почила все ж на сотый день весны,

ужо теперь держись, распутница погода, —

уж лето точит нож на наждаке луны.

И каждый выбирай — с какою тварью в паре

станцуешь первый вальс, немного погодя,

когда повеса май сыграет на гитаре

и задрожит асфальт под струнами дождя.

Признания весны обманчивы и хрупки,

как многопудье льдов, растаявших как сон.

На свет извлечены коротенькие юбки —

открыт до холодов Охотничий Сезон!

Нетрезвое посвящение Мичурину

Посади меня в землю, зарой по колено в нее,

утопчи и полей ключевою холодной водицей —

и, пока не привьюсь, проследи, чтоб меня воронье

на корню не склевало бы в духе вороньих традиций.

И я корни пущу — и пущу их, даст Бог, глубоко;

набурю под землей я ходов сообщенья и скважин —

и по ним допьяна буду пить из нее молоко.

И похмельный синдром для меня будет больше не важен.

..........................................................

А весною, когда отойдут холода и снега,

ты мне кожу надрежь — и пущу я до неба побеги.

И под тяжестью неба моя костяная нога

навсегда похоронит крамольную мысль о побеге.

И я буду цвести, как другие деревья вокруг,

обрастая листвою, корою и доброй молвою...

Посади меня в грунт, посади поскорее, мой друг!

А не то посажу себя сам — только вниз головою.

Ночной экспресс

В скором поезде, в пятом вагоне,

едешь ты и считаешь в окне

редких белых ворон — и того не

знаешь даже, что едешь ко мне,

что всего-то каких-нибудь сорок

нас часов разделяет с тобой.

И гора апельсиновых корок

в полумраке купе голубой

непривычный имеет оттенок —

как твои же, должно быть, глаза.

И глядят друг на друга со стенок

неумытых зеркал образа,

раздвигая пространство настолько,

что становится не по себе.

И пакетного чая настойка

в нефамильном стоит серебре

(да к тому же фальшивом) и стынет

на салфетке — намек на уют.

А в соседнем купе керосинят,

и гогочут, и спать не дают...

В скором поезде, в пятом вагоне,

едешь ты и считаешь во сне

многоточия звезд и того не

знаешь даже, что едешь ко мне.

После дождичка в четверг

А вчера было так же тепло,

что домой не идется, не едется.

И мерцала сквозь неба стекло

огоньками Большая Медведица.,

да и Малая вторила ей —

и другие, поменьше, созвездия —

над дорогой забытой твоей,

где ты раньше ходила и ездила.

А сегодня опять снегопад

вперемежку с дождем надоедливым,

что по лужам то пляшут гопак,

то заходятся в вальсе, но медленном.

И метут бесконечно стекло

лобовые усталые дворники.

Это редко, чтоб с неба текло

в четверги — а все больше во вторники.

А назавтра опять будет грязь,

даже если погода изменится.

И следов перепутанных вязь,

косолапая, будто медведица,

затвердеет на каждом шагу

хаотично, как россыпи звездные...

Я к тебе и приехать могу,

и прийти — да вот только не поздно ли?

Псевдопародийное

Дурная у поэтов — голова

(уж что кому назначено судьбою):

в нее приходят всякие слова,

как правило, рифмуясь меж собою,

слагаясь в строчки, строфы, а потом

в отдельные стихи, венки, поэмы.

И шевелит поэт беззвучно ртом

(как рыбы, что глухи — и тоже немы),

сонеты повторяя на ходу

в который раз уже, опять и снова,

чтоб, не дай бог, упав на скользком льду,

не обронить нечаянного слова.

И, принеся сей груз к себе домой,

пройдя притом шестью кругами ада,

с пером в руке уходит на седьмой,

что освещает тусклая лампада,

пока в ночи вдруг не отключат свет

(к примеру — с понедельника на вторник)...

Поэт в России — больше, чем поэт!

Но — меньше, чем электрик или дворник.