Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2008, 3

Стихи

Упрямец

Памяти Александра Даниловича Никонорова,
деда уральского поэта Нины Ягодинцевой

Каждый крест поодиночке нес,

на покосе-пахоте хлестался.

А когда затеяли колхоз,

мужики вошли, а он — остался...

Командир сказал: не отходить —

и тотчас навек отвоевался.

Помирать решили погодить.

Мужики ушли, а он — остался.

Собственно, и все. А мог бы жить,

подпирать на старости наличник.

Но такой упертый был мужик —

до корней волос единоличник.

***

Угасающего огня

в небе отсветы переменчивы...

Завершается время дня.

Начинается время женщины.

Мудро нас поделил Господь —

тем, наверное, и спасаемся:

сопрягаемся к плоти плоть

и сердцами соприкасаемся.

А еще правоту верней

расплескала молвою улица —

только если с тобою умница,

утро вечера мудреней...

Но когда наступает ночь

и желанием сердце полнится,

не надейся, что завтра точь-в-точь

задуманное исполнится.

***

У афганской борзой — голова змеи.

У змеи — голова борзой.

То ли самое видят глаза твои,

осененные бирюзой?

Или плоти твоей животворный лад,

на округлое не скупясь,

по-иному настраивает взгляд

на земную взаимосвязь?

Сколько люду в глубинах твоих лежит,

сколько месяцев вновь и вновь,

упуская напрасно за жизнью жизнь,

проливаешь за кровью кровь...

Нитка, проволока ли — к петле петля:

душу греть или вынимать?

Всех не вынести, если ты мать-земля.

Всех не выносить, если мать.

Да не спрятать любови меж нас двоих

за слезою или грозой.

И собаки, и дети в глазах твоих,

осененные бирюзой.

Словолитня

Слава Богу, не пули летят со свинцового неба,

но железное слово и дружбе сродни, и войне.

Словолитня моя — переплавка любови и гнева.

Но в последнее время все менее гнева во мне.

Лить чугунные пушки — исконное дело Урала,

что на шведского Карлу, что бар супротив Пугачу.

Может, повременить с перековкой мечей на орала,

если царские бармы опять мужику по плечу?

Если не унимается в недрах губительный ропот

и на медный закат молненосная туча идет?..

Но двадцатого века тяжелый безжалостный опыт

закаленную сталь из словесного сплава крадет.

И когда остывают горячие печи и речи

и курлыкает гром, наполняя собой вышину,

долгожданной листве и дождю проливному навстречу

я лицо подставляю и грубые руки тяну.

Простая песня

Погляди, как небо нынче лаково,

ласково — как будто Рождество...

Господи, да ты сегодня плакала!

Ничего, родная, ничего.

Потерпи. Все в доме образуется,

заведутся деньги в кошельке.

Выучатся дети, образумятся —

поживем немного налегке.

Хоть ни от чего не зарекаемся,

выправимся, выплатим долги.

На море поедем, накупаемся

и на осень купим сапоги.

Называю любою-голубою

я тебя шутя — да не шутя...

Так чего ты снова плачешь, глупая,

в три ручья, как малое дитя?

***

Однажды в единении с народом

варил я две железки электродом.

Так профориентировали нас:

из класса школьного — в рабочий класс.

Исход ориентации летален —

погиб во мне уральский пролетарий.

Но с тех отодвигающихся пор

иначе вижу суть Уральских гор.

Граница меж двумя частями света —

из пошлого бродячего сюжета,

пустая приземленная молва

не различает в них сварного шва.

Он тоже был, конечно, первой пробой,

но крепко держит Азию с Европой.

И если заодно земная плоть —

явился добрым сварщиком Господь.

Невьянская башня

В темной ладони крестьянская пашня

выдохом греет зерно поутру.

В полупоклоне Невьянская башня

жестью гремит на студеном ветру.

Вечная тяжба ростка и металла,

белой березы и рыжей руды.

Горнозаводская доля Урала —

трата народа, земли и воды...

Но, упираясь в железные плиты,

с края последнего восьмерика

ты убедишься, что воды разлиты,

люди малы, а земля широка...

Будь мы заводчики или холопи,

стриженой, бритою ли головой

кланяться Родине или Европе

нам на рассветной заре не впервой.

И не впервые от сонной гордыни

в разных углах необъятной дали

не шелохнутся земные твердыни —

замки, соборы, дворцы и кремли.

И только в легкой каррарской рубашке,

от Галилея, наверно, мудра,

вторит Невьянской Пизанская башня,

словно старейшая в доме сестра.

***

Не прихорашивайся наскоро,

а просто выгляни в окно...

Я дал бы всех на свете “Оскаров”

за это долгое кино —

за бесконечное движение

косматых облачных полей,

за неизбежное кружение

метели с летних тополей.

За оживание рассветное

стрижей, деревьев и людей

раздал бы пальмовые ветви и

Георгиев, и медведeй...

Ни оператора, ни видика,

ни контролера — все для нас.

Два кинозрителя и критика,

один-единственный сеанс.

А начиналось вроде с малости:

пошли в кино — и все дела...

Спасибо, что не отказалась и

на середине не ушла.

***

Фотохудожнику и книжному графику
Юлии Колинько — автору цикла
“На вокзал пришел трубач...”

На вокзале завелся трубач.

Не тревожься, родная, не плачь:

о своем потихоньку трубя,

не меня он зовет, не тебя.

Он в расхристанном лапсердаке,

губы сомкнуты на мундштуке,

на зрачках — полушария век.

И не голубь, и не человек...

На бесчисленном круге Земли

мы случайно сюда забрели,

и, покуда земля под дождем,

мы погоды — не поезда — ждем.

Да и сам он, покуда вода,

ненароком забрался сюда.

Если братья железо трясут —

отлагается праведный суд...

***

Есть в мире этом женщина одна —

меж многими она растворена,

размытым отражением видна,

как будто через толщу водяную.

И я, ища меж многими одну,

в холодной толще медленно тону,

тугую осязаю глубину

сквозь тонкую границу плотяную...

А ты живешь у каменной гряды

и тихо ждешь, когда из-под воды

на солнце и вишневые сады,

дыша последним воздухом, взгляну я

и вдруг со дна увижу: вот она,

что из моей груди сотворена!..

И разомкнется грустная волна,

изменником меня не именуя.

***

В тесной долине Исети

строится каменный Сити,

а возле самой реки

спят на траве мужики.

Тонна за тонной бетонной

башня встает за колонной,

а на воде поплавки —

сущие большевики.

Жизнь поднимается кверху —

к пафосу и фейерверку,

а отступи от дверей —

все лопухи да пырей.

В сторону от суетливой —

и обожжешься крапивой.

Мол, землячок, не взыщи —

помни крапивные щи...

Версия для печати