Анастасия Афанасьева родилась в 1982 г. Шорт-лист премии “Дебют” 2003 г. (поэзия). Лауреат премии РЕЦ 2005 г. Лауреат “Русской премии” 2006 г. Лауреат премии “ЛитератуРРентген” 2007 г. Автор книг стихов: “Бедные белые люди” (2005), “Голоса говорят” (2007). Живет в Харькове, работает врачом-психиатром.

Без севера и юга

 

***

Устала Джинджер, легла на лавку, приколола на воротник булавку,

Чтобы сразу: от вора и сглаза.

Закрыла веки, пальцы скрестила. (Как ее только земля носила?)

Лежала Джинджер, а в небе — звезды, а в реках — рыбы, и в рыбах — рыбы.

Лежала камнем, лежала глыбой. А люди медленно плыли мимо.

И снился Джинджер король английский, за дверью —

два исполинских пажа,

И видит Джинджер: на потолке, на стенах и на полу — матрацы,

А голый Генрих по ним гарцует, кричит, лепечет, протестует

 

А воля будто непоправима

 

Пажи потребности восполняют в еде, питье, но не позволяет

Чего-то большего доктор Уиллис: король и мания Джинджер снились.

Гарцует Генрих, заходит доктор. Он экскременты в него швыряет.

Пажи немые в игру вступают, по рукам и ногам его обвивают

Веревкой и на матрац бросают

 

А воля каждого поправима

 

Лежит обвитый младенец Генрих. А в небе — звезды, а в реках — рыбы,

И воля речкою вытекает.

Король низвергнут, безумец правит, но скоро он свой престол оставит,

И вступит новый правитель — Уиллис.

А воля — воля куда-то делась,

То ли вылилась,

То ли снилась

 

Лежала Джинджер на лавке в парке, а рядом — два незаметных пажа,

И не спасет ни крест, ни булавка от этой кражи, неслышной кражи.

Как ее только земля носила? Били по всем уголочкам тела,

Чтобы смотрела под ноги тихо, а не вверх на звезды глазела

 

А у мертвых такое тело:

Что живому непоправимо,

То для мертвых — благое дело

Воля, воля

Летит на волю

***

У высокой ограды стоит и поет инвалид —

Помогите, болит.

И кошачье семейство его повторяет навзрыд:

Отпустите, болит.

 

Переступает и трогает острый забор.

Кто бы его за ограду забрал?

 

Там, за оградой — цветущий немыслимый сад:

Яблони, розы, фиалки, сирень, виноград,

Мясо говяжье, покорный мышиный отряд

(Кошачьим фантазиям многоголосо вторят).

 

Трогает слепо шершавый забор и поет,

Лысой макушкой уставившись в звездность высот.

 

Из-за ограды он слышит: доносится звук.

Это ль деревья шумят (или мыши пищат),

Это ль такое поет

На расстоянии дальше протянутых рук

(Или лап)

Тот самый немыслимый сад?

 

У высокой ограды с другой ее стороны

Слушает песню другой ее стороны

(Это ль тот самый немыслимый город поет?).

Стоит и поет с другой стороны инвалид —

Помогите, болит.

И собачье семейство его повторяет навзрыд:

Помогите, болит.

***

По желтому идти, без севера и юга,

И без порога —

Так себе, идти.

И так дышать — вне глубины, объема

И частоты.

Вот так себе дышать.

И, за угол свернув, увидеть синий,

Огромный синий столб до облаков.

И так ему ничуть не удивиться,

Что погрузиться внутрь его рукой.

На синюю ладонь смотреть спокойно.

Вперед пройти на два шага, на три

И развернуться.

 

Так вот посмотри

На желтое снаружи,

Живя у синего внутри.

 

Там волки ждут автобуса, немые

Все вдаль глядят. Им бы пешком —

Они стоят, стоят,

Как пригвожденные (а может, правда,

Подошвы их прибиты, как к кресту,

И так они несут

На странных пятках

Огромный круглый груз несут).

Там птичка мелкая летит

Все выше-выше,

Ей зернышки клевать — она летит.

В итоге по орбите

Как будто камешек,

Безвременно кружит.

Там звук, там свет, там радости тактильные,

Зимой там запах вод, а летом — роз.

А ты, ну что стоишь ты в синем

Столбе, как заново пророс?

 

(Стоят люди, с запрокинутыми головами,

Устремленными вверх носами —

Бессчетное количество голов.)

 

Не можешь цвет ни взять, ни удержать,

А там, смотри, опять

Почти декабрь, и скоро рухнет снег.

 

(Люди стоят, с устремленными головами,

Поднятыми руками.)

 

Ну, что стоишь, слепой, как человек,

Как птичка, невесомый. Смотришь вверх,

Где перспективу зреньем не объять.

 

(Люди стоят, с поднятыми руками,

Синеющими зрачками,

Распахнутыми глазами.)

 

Вот так стоят: не могут не стоять.

***

У неба здесь особый резонанс.

Под ним идти — подобие пилота.

Кувшинкой распускается минута

И уплывает через времена.

А ты садишься к ней, как за штурвал,

И держишь тонкую текстуру лепестка.

Как отвлечешься — слабится рука,

Но время курса не меняет.

 

И вот плывешь, как тот неандертал —

Такой, без окончания, ущербный,

Плывешь-плывешь, а над тобою — небо,

А перед — бутафория: штурвал.

 

Рулишь, дурак, и радуешься, что

Пространство над тобою — решето.

 

А дальше — хуже: вроде бы рулишь

И хочешь повернуть куда налево,

Но разворачиваешь только тело

И, как дитя, от радости гулишь,

Мальчишка, понимаешь, кибальчиш,

Который принимает измененье

своей оси

за поворот земной оси.

 

И что плохого? — спросит гедонист.

Он телом чист.

А то, что из него пилот хреновый —

Не ново.

Заблуждение его —

Ну, не ошибка, а, скорее, естество.

Он может тело влево повернуть

И поворотом тем счастливым быть.

А лучше не бывает, что кривить.

 

Мы гедониста прочь попросим в тон:

Мы радуемся, небо — решето.

В него тут провалился гедонист.

Исчезновеньем чист.

 

А мы плывем, пространственный окрас

В нас вызывает громкий резонанс.

Но вдруг нас из кувшинки выбивает.

Мы держим пару лоскуточков лепестка,

И перемен не чувствует рука.

Мы чувственно сидим на берегу.

Рулим и говорим: “Агу, агу”.

И это нас нисколько не смущает.

 

А рядом врач и медицинская сестра

Нас памперсами кормят на ура.

А мы сжимаем сухо кулачки,

Как будто там и вправду — лепестки.

 

И родственники радуются, что

Пространство над тобою — решето.

***

Ну, ноги в тазике, водой наполненном,

Водой горячей из электрочайника,

Ответьте как-то на мое отчаянье.

 

И пальцы движутся без воли в общем-то.

 

С кем, ноги милые, свою мгновенную

Минуту смерти разделить придется нам?

Я не о том, кто рядом будет мучиться,

Я вот о чем: а кто числа такого-то,

В такой-то час, минуту — тоже кончится

Одновременно с нами, ноги теплые?

Китаец, может быть, а, может, грек,

Тот человек — наш самый близкий родственник,

Ровесник в смерти, синхронист невидимый.

Его примет, увы, совсем не знаем мы.

 

И пальцы движутся: тупые наросты,

Отростки мокрые и бестолковые.

 

Ищу тебя, китаец или грек,

Чтоб чокнуться кефиром и запеть

О бестолковой живости ноги,

Торчащей радостно в тазу, как красный овощ.

В моей воде разведена морская соль:

Из супермаркета она, но натуральна.

И ноги в ней краснеют и торчат.

А голова над огородом плачет,

Хохочет и не может замолчать.

 

И голова туда-сюда качается.

 

И грека голова туда качается

Китайца голова сюда качается

Как язычки колоколов качаются

И производят общий перезвон

Как будто сказка вовсе не кончается.

 

И это правда: сказка не кончается.