Северодвинские письма

1.

Когда снова не сплю,

а в окно смотрит полночь слепая

и желанные весточки с Севера

не прилетают давно,

я свой город родной

с нежной горечью вспоминаю,

мне в него возвращаться не нужно,

но забыть его не суждено.

Потому что там музыка

в северных ветрах рыдает.

Я с семнадцати лет

все бегу и бегу из него.

Потому что там атомной лодки

тень на город легла ледяная,

но, как в детском кошмаре,

возвращаюсь в него все равно.

А когда по пустынным дорогам

гонит ветер бессмысленно мусор

и проходят военные сухо

в казенных изящных пальто,

мне становится страшно, как в детстве,

мне становится больно и грустно,

так как смертью живущему городу,

кроме смерти, не нужен никто.

2.

Маленький городок

к самому морю прибит.

Его свинцовый песок

жилы мои леденит.

Там по ночам не спит,

молча глядит на снег,

что мимо него летит,

мне дорогой человек.

И словно кувшин разбит

с некогда талой водой,

в сердце болит и болит

другой человек дорогой.

3.

Имперское золото в новых иконах горит.

И привкус его, словно привкус железа в крови.

Пропитаны кровью блаженные купола

на площади Красной. И счищены пятна едва.

И я родилась в колыбели, где атомный флот,

как страшный посланник, как призрак державы, плывет.

И отсвет его ледяных побережных огней

жестокой насмешкой в фамилии блещет моей.

А в тесных квартирах несчастные люди живут.

И нового клича и нового ужаса ждут,

чтоб снова подняться на вечный и праведный бой

и горькую славу. Ни с чьей не считаясь судьбой.

Тополя

1.

Когда опасен под ногами лед

и день врезается холодным ветром в нервы,

я наблюдаю за решетками завод

и тополя, обрубленные к небу.

На фоне заводских бетонных плит,

где до сих пор глотают пыль гнилую,

где время черным дымом прочь летит,

впитав в себя чужую жизнь людскую.

Где снова корчатся от боли тополя,

торча чернорабочими руками,

о жизни человеческой моля,

бессильною делясь обидой с нами.

2.

Опушились тополя.

Снова в них душа проснулась.

Словно рана у меня

затянулась, затянулась.

Но по-зимнему саднит

будущий их путь печальный.

Их наряд первоначальный

и остриженный их вид.

***

К.

И нежность ощущать твою и вагнеровский жар,

и отступать, тебя в полете не касаясь,

ничто не говоря, не ощущая зависть,

лишь молча прозревать, как дух в тебе мужал.

А подходя, внимательно смотреть,

как, зажигая взгляд, течет рубин по жилам,

и тонкая, нежна, душа неудержимо

крепчает и звенит, отшвыривая смерть.

И быть как воздух, насыщаемый грозой,

с тобой взвиваясь мыслями высоко.

А под ударами клинка, вскипая соком,

не скошенною прорастать травой.

***

И. Прибытковой

В этот ужас я вошла, как в воду

темную, без времени, без сна.

Бессознательного мрачную природу

мне она с собою принесла.

И, очнувшись в ледяной палате,

в миг, когда смогла осознавать,

вдруг увидела, кто и за что здесь платит,

и закрыла “вечную тетрадь”.

Только девушка, как длинный журавленок,

на кровати оперлась своей:

“А стишок, стишоночек, стишонок,

обо мне?” — и так глядит светлей...

И затрепетал цветок в стакане.

Плыл шампунь, что мама принесла.

И, очнувшись от своих страданий, —

“Хорошо”, — тогда произнесла.

Вот и все. И уж дышать свежее,

разгибая пальцы у тоски.

Встреченные странно хорошеют,

мягко шарфик треплется на шее.

И стучат все легче башмачки.

***

Неумолимо время тащит вниз,

вцепляясь в грудь заледеневшими руками.

И только воздух, свежий, сохраненный нами,

способен эти пальцы разогнуть.

А в горле дышит сокровенное тепло

от слов горячих, сдержанных и нежных.

И дух свободный, дух живой, мятежный

из горла вырывается назло.

Назло скрежещущим, рубцующим словам,

которые смущают духом мертвым.

И все ж, пока любовь в душе не стерта,

ее строкой клокочущей отдам.

***

С.Б.

И только глухо вглядываться в ночь,

где гулко пролетает самолет.

Но мне ничем не может он помочь.

На том конце меня никто не ждет.

На том конце. Где звезды и луна.

Огни от города, а от дороги — свет.

И кто-то спорит, курит у окна.

В тот мир, куда пути прямого нет.

***

По улице, залитой солнцем,

иду, апрель в лицо смеется.

И мокрые глаза мои

полны Андрюхиной любви.

Вот так, на роковом году,

с тобой, у века на виду,

живу. Но в бешенстве мои

сорвавшиеся соловьи!