Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2007, 6

Стихи

Век минувший

Вячеслав Терентьев

(1940—1975)

 

Вячеслав Терентьев, подобно, впрочем, несчитанным российским самородкам не только в эту эпоху, наивно надеясь на достойное чисто писательское состояние в нашей реальности, не оттого повесился, что был никчемным пьяницей, — спивался с тоски, не видя себе и живого места, и нормального, не замордованного диким идиотизмом дела. Отстроить внутри себя “башню из слоновой кости” он не умел — был-то слишком поэтом, слишком открытым, капиллярно соединенным по всему окоемному миру...

А ведь, казалось, удачливая сочинительская судьба начиналась и оставалась возможной? Например, одно жизнерадостное стихотворение из ранней поры напечатано в ноябрьском номере журнала “Молодая гвардия” за 1963 год (единственное стихотворение Терентьева единственной публикации на союзном уровне). Называется “Счастливо, парни!”.

...После его смерти некоторые современники убеждали меня, что издавать стихи Терентьева, в принципе, уже нет необходимости, что Слава, конечно, был талантливым парнем, но “не перешагнул 60-х” — зрелым поэтом так и не стал. Я спорил, сомневался, заново перечитывал и нет — стоял на своем. ...Осенью 89-го взял в командировку машинописные “500” и посмертный “Високосный год”, имел время пообдумать все спокойно и убедился — книга есть!

...Все это обилие стихотворных строк не выстраивается в несколько поэтических книг, а выглядит обширным, чрезвычайно путаным, но талантливым черновиком, где просматривается одна незаурядная книга. Черновиком — потому что тексты, которые Слава предпочитал спечатывать не в отдельности на страницах, а подряд — “в подбор”, по очередности их написания, не расценивая по качеству и сочетаемости, — взятые вместе, “утесненно толкаются”, мешаются друг другу, “разношерстным” заслоняя несомненное и ослабляя восприятие множеством перепевов, самоповторов, вариаций (вариантов почти нет), случайных опытов, проб, сиюминутных фиксаций. Действительно, он сочинял “взахлеб”, “запоями” — десятки и десятки стихотворений, часто совершенно различных и тематически, и тонально, датированы одним числом или несколькими днями к ряду...

Андрей Комлев

***

На ветру тела березок маленькие,

крыльями ветвей напрасно машущие —

не взлететь березам в синеву,

выше туч и солнца не подняться,

косяками к югу не податься,

но ведь очень манит в синеву,

нестерпима жажда перемены.

Да простит им замысел измены

косогор и детское:

— Ау-у!

***

Из рожденья в смерть — из пустого в порожнее.

Только брызги под солнцем и тающий звук.

Мне выписывал метрики, как подорожную,

секретарь сельсовета в деревне Тюбук.

Я скатился с Урала со склона в огромную

в сочных травах и реках равнину — Сибирь.

Ах ты, мама моя, мама милая, родная —

из каких-то околиц — в такую-то ширь!

Я сквозил в “104”-х, сверкал в “18”-х,

были “Илы” и “Ту”, Магадан и Тикси,

и родные места никогда не приснятся мне.

Почему их не знаю — у века спроси.

Племя новых дорог, печенеги с дипломами,

скифки в мини, транзистор и шейк у костра.

И ползут экскаваторы, будто диплодоки,

блещет сабля плотины, как время, остра.

Я не плачу в жилетку — теперь не до жалости,

мегатонные судьбы в ракетах свистят.

Только хочется мне иногда, чтоб прижалась ты

к непутевому сыну в его скоростях.

Но пришла телеграмма и мир исковеркала.

Вот и все.

Вот и все.

И не может быть “всей”.

А турбины ревут, и внизу, будто зеркало,

снова Обь, полчаса — и уже Енисей.

***

В траве ль кузнечик застрекочет,

или руки вдруг уронят весла.

В судьбе свои бывают ночи,

в душе свои бывают весны.

И вот брожу в проемах просек,

гудят стволы, и плещут листья,

дожди осенние пророча,

уже готовые пролиться.

Брожу по просекам бесшумно

у самой осени в начале.

И сердцу мил прозрачный сумрак,

вкус ненавязчивой печали.

И все земные огорченья

забыты в праздничном молчаньи.

Судьба утратила значенье.

Слова утратили звучанье.

 

***

Давным-давно исполнен этот свет:

огонь во тьме, как музыка в органе,

часы в ночи, кораблик в океане,

костер в тайге, в Атлантике рассвет.

Еще и ты. Случайна и свежа

небытие разбившая улыбка.

А даль темна, и будущее зыбко —

так бьет набат в начале мятежа.

А ты пока учись сознанью, дочь:

шаги по снегу, темный скрип деревьев,

колючий ветер, сонная деревня,

еще не утро, но уже не ночь.

***

Что ты плачешь в углу над дешевым альбомом, Пракситель.

От “искусства” стошнило в моем сигаретном дыму?

Снова ночью приходишь в свой дом, как унылый проситель,

сам себя принимаешь, с досады кривясь, на дому.

Знаю, парень, что спятил, что зверски устал, что издерган,

по коре полушарий толчки — будто ток по цепи.

Но взгляни — на Рембрандте в крови и грязи гимнастерка,

по канаве Вермеер ползком к дураку — пощади!

Если стадо самцов о “любви” разглагольствует рядом,

и визжат проститутки, и пьяный блюет на цветы,

красота сквозь века с непомерной наценкой на радость

тает в звездном концерте, и ночь искажает черты.

Только что же нам — снова во рвах штабелями в известке?

Нам не саван стелить, нам на свадьбы столы накрывать.

И спешит красота, и в ладони нам рушатся весны,

И Венеры безрукие — руки дают целовать.

***

Все тут да тут, и человек и свет.

Е. Баратынский

И жизнь стекла с материков.

Пустуют гулкие границы.

Все книги — чистые страницы,

во всех — ни прозы, ни стихов.

Но тополя еще цветут

и устилают землю пухом,

и воспаленным ловишь ухом

звук издавна: “все тут да тут...”

***

В пустом быту холостяков

нелепостей хотя бы по три на

день,

но ни бед, ни пустяков

на весь сентябрь не предусмотрено.

И в оглушительных степях,

в закат свергающихся истово,

теряюсь как-то второпях —

и не тревожно, и не искренне.

Тромбонят красные ветра,

и ночь глазам — военнопленная,

и до ближайшего костра

на сто шагов — одна вселенная.

И пусто все —

огромный мир

в прыжке последнего кузнечика.

И делать мне с собой самим

уже не нужно да и нечего.

***

Мерцающие березы,

светящиеся березы

в сверкающем снежном поле,

в ликующем лунном свете,

искрящиеся березы

плывут,

испаряясь в небо,

светящиеся березы —

в мерцающую печаль.

***

Немыслимой жадности жить научи,

в веселых снегах не напрасно я зачат.

На что ты надеешься в гиблой ночи,

оставшийся в зеркале солнечный зайчик.

Я знаю, как ловко ты прячешься в нем:

с одной стороны загляну — ты в другую,

блуждаешь в глубинах пугливым огнем,

и тени к тебе подступают, враждуя.

Глубины зыбучи. Поверхность гола.

Так в омуте — только опушка лесная.

Я сам отраженьем живу в зеркалах,

а чьим отраженьем — никто и не знает.

Я выжил, как ты, затаившись в глуши,

осколком иного, ушедшего света.

Мы знаем — вернется светимость души,

два зайчика, два беглеца, два поэта.

Век нынешний

Вадим Осипов

Осипов Вадим Вениаминович — родился в 1954 г. в Свердловске. Окончил УПИ им. С.М. Кирова. Работал в УПИ, а затем 14 лет — на Уральском электромеханическом заводе.

Стихи публиковались в журналах “Урал”, “Уральский следопыт”, “Литературный Екатеринбург”. Автор четырех сборников стихов.

Член Союза писателей России. Живет в Екатеринбурге.

***

Здесь пасмурно. Серые звери

Хрустят пересохшей листвой.

Зимы приоткрытые двери

Скрипят за поляной пустой.

А ты и не думал, наверно,

Что время — зеркальный двойник —

Безмерные шлёт перемены

Тому, кто за створку проник.

Окутанный тонким и белым,

Узнает, что каждая вещь

Рождается звуком неспелым

И зреет — словами истечь.

Увидит, как тайные знаки

Кладут, исцеляя, персты,

И как непригляден с изнанки

Божественный мир красоты.

Но самая главная тайна,

Последний осенний урок —

Что входят сюда не случайно,

А только в назначенный срок.

***

Я — ребёнок в лучистом лесу,

Где стволы разноцветные дышат,

И огромную силу несут

За шершавою зеленью шишек.

Молодой шевелящийся бог,

Щеголяющий точками роста,

Беспричинно бросается вбок,

На коленках сбивая коросты.

Так прими же в игру и открой

Под корнями заветный секретик,

Муравьиной горячей горой

На условленной тропочке встретив.

И смеётся вокруг мошкара,

Ненасытное чадо природы:

— Вы как будто родились вчера,

Два поэта, забывшие годы!

***

Сосны по небу проносятся мачтами

И оседают домами.

Сосны становятся срубами мрачными

Или густыми дымами.

Ели годны на тоску и веселье,

Хвойное горе и праздник.

Лапами молят они о спасении,

Год наступающий дразнят.

Девам же лиственным с иглами яркими,

Стойким, как стены фортеций,

Выпало быть дорогими подарками —

Сваями вечных Венеций.

***

Спотыкаясь на ровном полу, как на лестнице,

Проходила безумные чащи насквозь.

О, любовь! На строке листопада поместится

То, что целою жизнью твоею звалось.

Оставалась чиста и под грязью неистовой,

От бессилия слов становилась больна

И меняла, не глядя, платочек батистовый

На измятый кусок домотканого льна.

Прокатились по крышам осенние яблоки,

И до талой воды оседают снега.

Ты карманной воровкой гуляющей ярмарки

Забираешь ту память, что так дорога.

***

Как в марте над осевшим снегом

Витает свежесть бытия,

Как осенью перед рассветом

Сквозит холодная струя,

Так для души закономерно

Существование любви,

Рукой угаданное верно

По колебаниям в крови.

***

Цифровые шифры —

вестники разлук вы.

Забываю цифры,

вспоминаю буквы.

Называю вещи —

составляю слово,

словно странник вещий,

сдвинувший основы,

проронивший сипло:

“Обретете Дух вы!”

Ненавижу цифры —

обожаю буквы!

***

Живу на сломе языка —

Мне так же повезло, как деду, —

Он думал: “С красными уеду!”,

Да к белым заглянул слегка.

Бежал, успев на пароход,

С фиктивной — будущей — женою.

А я с грамматикой живою

Бегу, чтоб не попасть в расход.

Убиты прежние слова,

Взамен растут уроды эти...

А ты, любимая, права —

У нас такие будут дети!

***

Вот черт! А значит, ближе к Богу —

Они ведь рядышком сидят.

Темнеет Гефсиманский сад.

Мария плачет на дорогу

(И это — настоящий ад!).

На древе яблочки висят.

Мир проступает понемногу,

И падший пятится к порогу.

Прощен. И принят в общий ряд.

Все вместе. Вот и слава Богу!

***

Заледенелые снега,

Травы иссушенные пряди.

Неразличимы берега

В холодном северном наряде.

А это — след! Смотри, один

Беглец, охотник или воин —

Среди застывших дней и льдин

Один движенья удостоен.

Свобода, битва или зверь

Ему служили ориентиром —

Тропа надежды и потерь

Вдали теряется. Над миром

То льется равнодушный свет,

То тьма сгущается за мысом...

Но бьется одинокий след,

А значит, мир имеет смысл!

***

Я слышал, как ныли деревья

В лесу, где прошёл бурелом,

Надломлены, тронуты прелью,

Друг друга держали с трудом:

— Расти — это в небо стремиться.

Упасть — это в землю уйти.

А мы, как музейные птицы,

Застряли на вечном пути.

Мы созданы кроною пышной

Царапать небесную твердь,

Но долгой нам жизни не вышло,

А вышла нам долгая смерть.

На горе нам выперли недра

Крутой буреломный бугор!

И молят заложники ветра

Послать им пилу и топор.

***

Всю зиму пробовать потешно

Холодный воздух языком,

Губами, нёбом, говорком —

Когда слова бегут поспешно

От лютой стужи в тёплый дом,

Где согреваются с трудом —

А после шепчутся так нежно.

***

Спелое лето, бесстыжую грудь

От вожделения спрячь! —

Пляжи закрыты. Резиновый груздь

Брошен, как спущенный мяч.

Мы не успели... да что из того? —

Даже цветы перечесть.

Станем заваривать чай листовой —

Тратить на тонкую лесть.

Ты завернешься в пушистую шаль,

Будет похоже на рысь.

Скажешь коту: “Погоди, не мешай,

И головою не трись!

Слышишь, как цокнул мороз коготком?

Крепнут закраины луж...

Блюдце наполнит метель молоком,

Вывяжет кружево стуж”.

Кажется, слушая наш разговор,

Дремлет за окнами муть.

Скоро зима, только я до сих пор

Помню бесстыжую грудь!

***

Счастье было, а потом пропало,

Высоту теряло и упало.

Cчастье было, а теперь — проклятье.

Это у судьбы такое платье,

Что её шагов не видно сразу,

И душа пока не верит глазу,

Радуясь надежде и обману,

Как ребенок граду и вулкану.

Счастье было, но его не стало —

Просто быть чужим оно устало.

Версия для печати