Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2007, 12

И расцветет заплаканное небо

Лана Шангина. Четыре четверти. Стихи. — Реж, 2007.

 

По счастью, в литературе нет властной вертикали: поэзия не бывает ни федеральной, ни субъекта федерации, ни уж тем более местной. В скобках заметим, что бывает местечковая, ну, или кулуарная, но это уже другая тема. А настоящая поэзия цветет везде — и в ахматовских сорных одуванчиках, и на пыльном столичном асфальте, и в пронзительно-синем небе негромкого захолустья. Быть поэтом — это значит только то, что тебе никто ничего за это не должен. И каждый поэт это знает, и каждый пытается в меру сил вести жизнь обычного человека. Так и Лана Шангина — профессионально занимается полиграфией, воспитывает детей и лишь изредка заходит в “иную комнату бытия”, вклинивая фрагменты поэтической судьбы в жизненные реалии субъекта “ИП Шангина С.В.”.

Вообще замечено еще Набоковым, что поэты тяготеют к простой житейской логике. То есть поэт — это просто человек, но умеющий обобщать и выражать то, что смутно бродит во многих головах. Странно, что эта особенность так отличает его от остальных.

 

Март. Над продрогшей землею

Встает рассвет

Вкуса пасты “Семейной”.

В подъезде спит бомж,

Может быть, моих лет.

И снится ему,

Наверное, ящик портвейна.

А может быть, Рай...

 

Цветы и трава, сплетение рода и племени, женская судьба и жалость — все отражено поэтическим взглядом, пропущено через себя и описано легко и элегически.

 

Который день все тянется ненастье

И облетает летний календарь.

И небеса застиранной холстинкой

Повисли над промокшею землей.

И зябко мокнут огурцы на грядке,

И ягоды не спеют — нет тепла.

Ворчат старухи, мол, гнилое лето,

А радио пророчило жару...

И говорят — переменился ветер,

Разгонит тучи, принесет тепло...

И расцветет заплаканное небо,

Как кустик незабудок у ручья.

 

Это спокойствие, неторопливость, принятие сегодняшних бед и знание того, что завтра будет чуть лучше — все говорит о подлинности таких стихов.

Встречаются, правда, у Ланы Шангиной и не стихи, а просто зарифмованные прозаические отрывки:

 

Когда почти из воздуха

Готовила обед,

Когда за неуплату

Мне отключали свет...

Или:

Дай мне, Господи, не заплакать

И волчицей шальной не взвыть.

Настроенье — сплошная слякоть,

И нет сил по теченью плыть.

 

Однако безыскусность этих, в общем-то, проходных текстов возмещается искренностью строк, в которых автор пытается осветить тему, родную и больную для него — тему еврейства и евреев, живущих в российской глубинке:

 

Меня родили в праздник Йом Киппур.

Фамилию мне дали — Иванова.

Мне никогда никто не говорил,

Что мой прапрадед Самуил Ароныч

Был набожным и соблюдал шаббат...

 

Горькая необходимость слиться, быть как все, не упоминать о своем национальном отличии, вырывается через два-три поколения жалобами племени в стихах человека, выросшего в сугубо русской культуре и о культуре еврейского народа знающего только из книг:

 

Скрывали как позор, как тяжкий грех,

Боялись страхом недочеловечьим

Быть — не как все. Да вот — не как у всех

Национальность — признаком увечья!

................................................

Усталый день рассеется во мгле

И к полночи закончит лицедейство...

Как хрупкую корону на челе,

Я бережно несу свое еврейство.

 

Возвращение к истокам — рода ли, племени, себя как личности или своей семьи — непременное условие поэтического самосознания и самопроявления себя на земле.

А вообще Лана Шангина может жить хоть в уральской, хоть в израильской провинции, может писать одно или десять стихотворений в год — это ничего не изменит; поэт останется поэтом, а стихи — стихами.

Лариса СОНИНА, Челябинск

 

Версия для печати