Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2007, 12

Век минувший

Михаил Львов

1917—1988

 

Родился в селе Насибаш Башкирской АССР в семье сельского учителя. В Миассе закончил педагогический техникум, в Уфе учился в пединституте. Работал на Челябинском тракторном заводе в редакции газеты, в областном радиокомитете. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького. В годы войны трудился на военных стройках Урала, ушел на фронт в составе Уральского добровольческого танкового корпуса. Первая книга стихов вышла в Челябинске в 1940 году.

Златоуст

Ты сегодня дымишься за дальнею далью,

За снегами, которым не видно конца.

Златоуст! Златоуст! Нержавеющей сталью

Это имя нам детство вписало в сердца.

И Закаменки камень, и малинники Голой,

И запруженный Ай, и седой Таганай —

Это детство мое. Это юность и школа.

Это в горы и сосны оправленный край.

Город детства и стали,

город стужи и зноя,

За оградой резною, за сосной вырезною —

Весь ты в зренье моем, весь ты

                           в сердце моем,

Словно только вчера я покинул свой дом.

 

Мы идем сквозь огонь, позабыв о покое,

И в родительский дом я не скоро вернусь.

Как любовью своей, как отцовской рукою,

Ты прикрой меня сталью в бою, Златоуст!

 

Я нынче страшным расстояньем

От мирной жизни отделен.

И вспомнить я не в состоянье

Театра свет, ряды колонн,

И лебединые страданья,

И лебединую беду.

Я только слышу тут рыданья

И только вижу тут беду.

И вспоминаю об искусстве,

Как о далекой старине,

Как о любви, о первом чувстве.

К ним не вернуться больше мне.

И, снова зубы сжав до хруста,

Иду вперед и в грязь, и в ров.

И кажется, что нет искусства,

А есть железо, хлеб и кровь...

У входа в Скалат

А.Б. Лозовскому

Полковник, помните Скалат,

Где “тигр” с обугленною кожей

И танк уральский, в пепле тоже,

Лоб в лоб уткнулись и стоят?

Полковник, помните, по тракам

Тогда и нас водил сквозь смерть

Такой же танковый характер —

Прорваться или же сгореть.

 

На миг в прошедшее заглянем.

Челябинск. Госпиталь.

Концерт.

Как будто слушали с вниманьем —

Аплодисментов нет в конце.

Ведущий этим был встревожен,

И раненый поднялся вдруг.

— Простите, хлопать мы не можем —

У нас нет рук.

 

Мгновенье это походило

На замешательство в бою.

Искусство слов не находило

И молча медленно склонило

Пред жизнью голову свою.

Впадали реки в реки

Мустаю Кариму

Был пароход наш белый,

Шел пароход по Белой,

Еще водой не бедной.

Давал гудок победный.

И всматривались люди

в поселки и холмы.

Мы палубу по кругу

                           измерили ногами.

Уснули мы на Белой —

                          проснулись мы на Каме.

...Уснули мы на Каме —

                          на Волге встали мы.

Впадали реки в реки,

                          как будто руки в руки...

Из рук да в руки реки

                           передавали нас!

Мы так и представляли!

Скульптурные, как греки,

Культурные, как греки

(Гомеровские греки),

Мы солнцу подставляли

То профиль, то анфас.

 

И Волга нас качала.

И нас Казань встречала,

И говорила очень приятные слова.

И Горький с нежным Нижним

                          встречал нас у причала.

А впереди скучала

                          уже о нас Москва.

И влажная купальщица махала мне с мостка.

Махали наши реки

                          волнистыми платками.

Как крылья за спиною —

                          их ситцевый туман.

И вот уже ни Белой,

                           и вот уже ни Камы.

Идем Московским морем

                          в Москву, как в океан!

Впадали реки в реки,

                          и воды прибывали,

И люди приготовились

                          к последнему броску.

С ладони на ладони

                          меня передавали

Родные наши реки.

Вот как я впал в Москву.

Песня

Ребята песню запевают,

На нарах лежа, в тишине.

И песня-то невесть какая,

А сердце разрывает мне.

Все в песне можно и уместно,

И стоит захотеть друзьям —

В теплушку царская невеста

Войдет и тихо сядет к нам...

Но мы поем, поем до ночи

О том, что позабыть нельзя:

“Последний нонешний денечек

Гуляю с вами я, друзья”.

И как далекое наследство,

Пробившись через столько дней,

Твоя судьба сожмет мне сердце,

И я забуду о своей.

 

Век нынешний

Андрей Ильенков

О времени и о Тебе

***

Клянусь, до самого ада

Никто настолько не сдох,

Чтоб в первый час снегопада

Не сделать выдох — и вдох,

 

Чтоб сиську не дать ребенку

Голодному, или мне,

Стакан не налить зеленки

Убитому на войне

 

В краю, где старые Грайи,

А что касается тут,

Боюсь, до самого рая

Настолько никто не крут.

***

Опоздал я на выучку к вам, дуракам.

Без нее не прожить, и не надо:

Я родился следить, как летал таракан

Из окна, упоен серенадой.

 

Я родился бродить по плохим городам

В табакерках, по головоломкам,

Открывая врата черным дням и трудам,

По мозгам приговором негромким,

 

Как поет в хирургическом блоке пила,

Как, лопатками овладевая,

Обращенная к ночи, раскрыла крыла

Моя новая тень типовая,

 

Как стрекочет в траве на закате огонь,

Зажигают Ивановы кони

Буржуазную срань, парфюмерную вонь,

Мировой Паутины меконий,

 

Где, дырявое сердце леча бечевой,

Рыжий клоун танцует на белом,

И никто никогда никому ничего

Отвечает за черное дело.

***

Бог только что избит,

И тихо пахнет страхом,

И нюхает меня,

И мочится росой,

Дурачество скорбит.

И беззаконовахом

Аллахом заменя

Врага, мы рвемся в бой.

 

В отелях новых орд

Окопная бравада,

Молочноптичий душ,

Фуршеты на костях.

Испинан дохлый черт,

Какого надо ада,

В раю бессмертных туш

На клонах-запчастях?

 

Не чары темных сил,

Ты сам из бездны вызвал

Бандитов кабинет;

Дешевых душ банкир

Навечно разделил:

Крестьянам — телевизор,

Лакеям — Интернет,

Ему — реальный мир.

 

И пусть еще палит

Воздушная траншея

Последних могикан,

Бодающихся с Мы,

Презрением облит,

В своем дерьме по шею,

Пусть бьется великан

Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.

 

Здесь властвует объем,

А то, что все мы — твари,

Пожалуй, говори

На мертвом языке,

А мы еще нальем,

И мы еще отварим

Козленка Розмари

В ее же молоке.

***

Пускай не вольная ласточка

И даже не иглокож,

Я тру дымящимся ластиком

Такого мира чертеж,

 

Мои трудовые выкрики

Пишу языком траншей

Стихи и судьбу, как выкройку;

Со мной, если хочешь, шей

 

Из воздуха платье белое,

Учи уроки стыда,

Держи кольцо, если смелая:

Оно из гранаты, да,

 

Но ты-то сама — тем более.

Пляши, саламандра, жги

Мои железного голема

Соломенные мозги.

Crash

Нескромная открытка,

Девическая грудь.

Пойдем-ка, маргаритка,

Покурим что-нибудь.

 

С утра бодун и насморк.

Тебе не привыкать

Не на живот, а насмерть

Садиться воевать.

 

Ужель судьба лихая

Мне вечно петь и пить,

Тебе, рукой махая,

По проволке ходить?

 

Я знаю запах меха,

Хочу сказать слова,

И мне одна помеха

Осталась — голова.

 

За то, что ты не целка,

Тебя не взяли в вуз,

Но вот тебе тарелка,

На ней лежит арбуз.

 

Шалунья, я дурею

В траве твоей души.

Сними же их скорее,

Поди-тко попляши!

 

Сними с меня обузу —

И я скажу, смеясь,

Что кровь и мозг арбуза

Прекраснее, чем грязь.

 

Мы пальчики оближем,

А физик зуб дает:

Две массы станут ближе

И город упадет.

***

Мне жизнь улыбнулась и завела сама

Часы перед рассветом, когда взорвется смесь.

Намеченную печень проклюнула зима

Опустошенной клетки, в которую не лезь,

 

В которую намедни цитировали сон,

Что руки стали ветки и выросли цветы,

И сверла распустились, и затрещал озон,

Но ты его не слушай, а то уйдешь и ты.

 

А мне с тобою сладко, и тихо, и ебло

Нечаянно сломалось об угол словаря,

Расплавилась лошадка в углу, и все стекло,

И все говно, родная... Но, блин, вот это зря!

 

Но, блин, вот это типа ты как бы мне прости!

Я сам себя не помню, а только о тебе

Сказал: такую ношу нельзя перевести

Ни в деньги, ни на русский, и ни на чьем горбе.

 

Глазам от света больно, но жаль, что эта боль,

Уже не заглушает сирены той тоски,

С какой уже раскрылись, пикируя в бемоль,

Намеченной осины стальные лепестки,

 

С какой хотят ненаши хозяйничать в душе,

С какой адреналина колотится прибой,

Графитовые стержни горят в карандаше

В часы перед рассветом, идущим за тобой.

***

Ты все сосчитаешь однажды одна:

Надежда на между, и чтобы до дна,

И чтобы как в сказке, и только как там,

Не глядя на время и нынешних дам.

 

Не кончится ливень, не минет минет,

Надежда на счастье, которого нет

Иного, чем слышать в листве золотой

Твой шаг осторожный и пряный настой.

 

Пока на губах не обсохла слюна

Надежда на небо, которое на,

В котором сочтешь по созвездиям слов

И птичьи наречья, и зверя число.

 

Один в небе Бог, и на свете одна

Надежда на жизнь, зачем мне она,

Иначе — не знаю, считала ли ты

По черному лету пролет бересты.

Версия для печати