Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2006, 7

Стихи

Роберт Говард

(1906—1936)

Максим Калинин — родился в 1972 году. Поэт, переводчик, лауреат премии журнала “Москва” по поэзии, 2002. Стихи публиковались в журналах “Москва”, “Октябрь”, “Арион”, “Урал”, переводы — в журналах “Иностранная литература”, “Новая Юность”, “Вестник Европы”. Также опубликованы переводы Дилана Томаса (“Азбука”, 2001).

 

“А что, он еще и стихи писал?” Такой вопрос обычен, когда заходит речь о стихах писателей-фантастов, будь то Мервин Пик, Г.Ф. Лавкрафт или даже сам Эдгар По. Роберт Говард — не исключение. Известность прозаика, основоположника жанра фэнтези, “отца” Конана-Варвара затмила его поэтическое творчество.

Роберт Ирвинг Говард родился в 1906 году в Пистере, штат Техас. Отец его вел успешную врачебную практику, что было немаловажным в годы Великой депрессии. С 1925 года рассказы и стихотворения Роберта начинают появляться в печати. Он становится постоянным автором известного журнала “Сверхъестественные истории” (Weird Tales). При жизни Говарда его стихотворения не выходили отдельным изданием. Он часто использовал их в качестве эпиграфов и вставок в прозу, нередко выдавая за переводы старинных текстов. Стихи естественно вписывались в суровый, но гибкий и многогранный стиль рассказов автора. В целом его стихотворения — это традиционные сонеты, песни диких воинов и баллады в духе Киплинга. Тем не менее яркая индивидуальность Говарда проявляется и в стихах, позволяя говорить о нем как об интересном самостоятельном поэте. Герой стихотворений Говарда тот же, что и в прозе, — воин-одиночка.

Вот что сказал о поэзии Говарда мастер “сверхестественного ужаса” Г. Ф. Лавкрафт: “Поэзия Роберта И. Говарда — жутковатая, полная битв и приключений — заслуживает внимания в не меньшей степени (чем проза. — М.К.). В ней есть подлинный дух баллад и эпопей, усиленный пульсирующим ритмом стиха, а также воображением автора, которое не имеет себе равных”.

Роберт Говард прожил всего 30 лет (он застрелился, когда его мать впала в кому). Между тем его поэтическое наследие составляет около четырехсот стихотворений, но наиболее полное собрание “Каждый вечер” вышло лишь в конце пятидесятых годов прошлого века.

Данная публикация посвящается памяти замечательного поэта и переводчика Андрея Андреевича Кистяковского (1936—1987).

М. Калинин

Тенедержцы

Тенедержцы выступают с дальних сфер, где вымер свет,

Где в застывший сумрак вмерзли трупы сгинувших планет,

Где ветра задули звездам погребальные костры,

Где мертвец трубит побудку, встав на лысине горы,

Где подернуты долины ядовитой тишиной,

Где огни болот — как раны в рыхлой плоти торфяной.

Тенедержцы сквозь столетья совершают переход

По колено в лунном свете и спускаются с высот

По обрывистым ступеням многочисленных вчера.

Их приход предвосхищают чернокрылые ветра.

Тенедержцы наступают, дымом грозный строй повит,

Но никто не бьет тревогу, ибо все на свете спит.

Поющий в тумане

Безвинно я качался в колыбели,

Когда меня колдунья закляла

И я повлекся по дорогам зла,

Срывая ледяные асфодели.

По гребням скал, что призраки обсели,

Вблизи щелей, где залегала мгла,

Незримая рука меня вела

На встречу с Бесом в адской цитадели.

Рекой кровавой плыл корабль-дракон,

По берегам — рычащие берлоги.

Я заходил в чугунные чертоги,

Я знал объятья змеехвостых жен.

Теперь же — осеклись во тьму дороги,

И я лучом рассвета озарен.

Путь короля

Хватит брехать, шелудивый пес! Нет веры тебе ни в чем!

Ты — получил по наследству трон, а я — заслужил мечом!

То, что я кровью и потом взял, один против многих орд,

Барыга не выторгует вовек и не отберет сам черт!

Раньше, когда я рубакой был и крепости с ходу брал,

Народ под копыта моих коней и злато бросал и лал.

Теперь, когда королем я стал, все подданные мои

Жало и яд от меня таят, страшнее, чем у змеи.

Мне же — по нраву открытый бой, уловкам я не учен.

Сам я на голой земле рожден, где крышею — небосклон.

Глотку заткнуть мой заставит меч обманщика и льстеца.

Смерть вам, собаки! Я сел на трон, в себе сохранив бойца!

Скряжье сокровище

Она: “Не трусь! Обчистить нужно скрягу!

И я тебя считала смельчаком!

Старик давно ослеп! Давай, тишком...”

А спутник ей: “Втравила в передрягу!

Он, говорят, без колдовства ни шагу,

И с нечистью якшается тайком!”

“Гляди — сундук, каменьями битком!” —

И руку протянула словно вагу.

Не заскрипела крышка от рывка,

Под нею — две жемчужины мерцали.

Внезапный крик, и, словно два мешка,

Два тела на пол с грохотом упали.

И свесилась со стенки сундука

Гадюка, развернув виток спирали.

Наследники Тувал-Каина

“Ломай мечи!” — ревел людской поток.

А Тувал-Каин рек, спокойно-краток:

“Пока один сломаете клинок,

Я выкую без малого десяток!”

Ломай мечи, покуда есть коваль,

Который втрое выкует острее,

Чтоб жертва, принимая в сердце сталь,

Поковке восхищалась, холодея.

Я сгинувшим во Фландрии бойцам

Завидую, как прочим мертвецам.

Стихотворение представляет собой отклик Говарда на события Первой vировой войны. Тувал-каин (“кузнец из Тувала”) (Быт. 4:22) — потомок Каина, сын Ламеха от Цаллы. Он был ковачем всех орудий из меди и железа. Подробнее о нём в замечательной книге: Жерар де Нерваль. “История о царице Утра и о Сулаймане, повелителе духов”.

Возвращение Соломона Кейна

Под крики чаек он шагал по мокрому песку,

А море за его спиной готовилось к броску.

Как призрак в Девон он вошёл, и кто встречался с ним,

Не мог пришельца отнести ни к мёртвым, ни к живым.

В глазах его сквозила тень иного бытия.

Народ смотрел ему вослед, дыханье затая.

В таверну завернув с толпой и молча сев за стол,

Кейн кружку глиняную взял и взором зал обвёл.

“Сэр Гленвилл мёртв: cпина к спине рубились мы вдвоём

В морском сражении — один к пятидесяти трём.

Мы в бухте заперли врагов, бросая труп на труп.

Акулья стая за кормой жрала кровавый суп.

Сэр Гленвилл был силён как лев, но в пушечном дыму

Он Смерть увидел, на ядре летящую к нему.

Но мы пустили их ко дну. Им всем пришёл конец.”

И на запястье у него побагровел рубец.

“Что стало с Бесс?” — спросил он вдруг, сев — руки вперехлёст.

“Уже без малого семь лет, как ей приют — погост”.

Солёный ветер за окном издал тоскливый крик.

“Мир праху:” — молвил Соломон и головой поник.

Когда же Кейн заговорил, казалось, что не он,

А некий дух внутри его рассказывает сон:

“В краю, где змеи колдовства сплетаются в клубки,

Где Ужас джунгли населил, а Смерть — пустынь пески,

Где красноглазых упырей охотничья тропа,

Там пирамидами жрецы слагают черепа

Во имя той, что много лет над нечистью царит,

Она опаснее гюрзы, прекраснее Лилит.

Я наблюдал, как ел дикарь другого дикаря,

Как чернокожий побелел в объятьях упыря,

Как мертвецы по дюнам шли с землёю в волосах,

Как демоны о двух крылах кишели в небесах.

Случалось многое со мной, всего не перечесть.

Теперь я в Девоне родном навек хочу осесть”.

Но тут вмешался слабый свист в прибоя тяжкий стон.

Как гончий пёс, почуяв дичь, напрягся Соломон.

А свист тем временем затих и зазвучал опять.

Рука со шрамом длинный меч взяла за рукоять.

Во взгляде Кейна заплясал бродяжий огонёк.

Скамью отбросил Соломон и вышел за порог.

Луна скакала в облаках, в барашках был залив.

А Соломон ушёл, пути ни с кем не разделив.

Смотрели люди вслед ему за взгорбия холмов,

В ушах у каждого из них звучал свистящий зов.

Соломон Кейн — второй, после Конана, из любимых персонажей Говарда. Вечный странник по самым зловещим местностям нашего бытия в вечном состязании с существами из бытия иного. Вот как он описан в рассказе “Крылья в ночи”: “Высокий, поджарый, словно леопард, — и такой же опасный — мужчина был одет в темное платье пуританина. Широкие плечи, длинные и крепкие руки виртуоза-фехтовальщика, нервы-канаты, железные мускулы и бездонные прозрачные глаза — портрет не прирожденного убийцы, но фанатичного борца с малейшими проявлениями зла и несправедливости” (перевод И. Рошаля).

Размышления

Поэт-мозгляк поёт о мелочах:

Любви, надежде, вере; о цветах

В руках влюблённых в тишину полей;

О подвигах тряпичных королей.

Поэт-силач, смахнув кровавый пот,

Единственно в агонии поёт,

Вытягивает невод, ослеплён,

Из тьмы, где кольца вьёт Безумье, он,

И в ячеях, запутавшись, кишат

Чудовища, каких не знает Ад.

Версия для печати