Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2005, 8

Охота Сорни-Най

Роман

Окончание. Начало в № 6, 2005.

От веселья не осталось и следа: ребята осматривали тело, щупали сумку, тихонько переговариваясь между собой, обсуждая страшную находку.

— Смотрите, у него в руке карандаш и блокнот! — возбужденно заговорил Феликс, найдя наконец в себе силы открыть глаза и повернуться лицом к покойнику. В какой-то момент студенту показалось, что в углу пещеры, освещенная желтым маслянистым светом фонарика и инфернальным голубоватым свечением, сидит, ухмыляясь, полусгоревшая тетя Валя... Теперь он убедился в своей ошибке и уже смелее склонился над мумией отважного путешественника Глотова, увидел в цепко сжатых мертвых пальцах небольшую книжечку в кожаной обложке и огрызок карандаша. Юра Славек осторожно вытянул у мертвеца книжечку и аккуратно начал листать отлично сохранившиеся листочки.

— Тут карта, маршрут, — негромко объяснял друзьям Юра то, что увидел в блокноте. — Слова вогульские с переводом, какие-то расчеты денежные, вот про ночевки у костра...

Юра торопливо перелистнул странички, и на последнем, заполненном каракулями листочке товарищи прочитали, с трудом разбирая кривые буквы: “Умираю от великой охоты. Успел заползти сюда, хотя силы на исходе. Все, что рассказывают вогулы, — правда. Кто найдет меня, покиньте скорее это место. Передайте о моей смерти в город Пермь, улица Покровская, собственный дом купца Можарова”. Видно было, что эти кривые буквы выводила сильно ослабевшая рука. Под угрюмыми взорами каменных идолов умирал от непонятной причины, от какой-то “великой охоты”, путешественник Глотов из города Пермь. И хотя прошло с тех пор почти сто лет, холодный ужас пополз по спинам туристов. В коротких фразах таились обреченность и одиночество умирающего человека, который в последние минуты своей жизни пытался предупредить следующих смельчаков о непонятной опасности, таящейся где-то неподалеку. Но точно не в самой пещере; наоборот, сюда Глотов заполз, как в последнее убежище. Как смогли, ребята осмотрели тело, но никаких видимых повреждений не нашли. Впрочем, раздевать труп они не стали бы и под страхом смерти, просто немного отодвинули его от каменной стены, к которой он был прислонен. Ни вещей, ни продуктов с собой у путешественника не оказалось, одет он был кое-как: овчинный тулуп — не застегнут, шапка нахлобучена, причем задом наперед. Вся его поза выражала полное бессилие, только рука судорожно сжимала записную книжку.

— Да, не повезло товарищу Глотову... — протянул Юра Славек, листая книжку в поисках интересных записей. — Тут и закончилось его путешествие. Наверное, на него кто-то напал.

— Шаманы, — решил Егор Дятлов. — Видать, он шел один, все осматривал, в книжку заносил — энтузиаст, у которого даже не было своей экспедиции. Дело было при царе, так что денег никто ему не дал на исследования. Вот шаманы его выследили и убили.

— Или напугали так, что он умер от сердечного приступа, — высказал свое предположение Феликс. — Он уже был, наверное, старенький, лет пятидесяти, а старичку много ли надо? Загнали его в пещеру, у него сердце прихватило, инфаркт, например, вот он и умер здесь, один, с этими мерзкими уродами.

Студенты немного успокоились. Действительно, их версия была наиболее понятной, и ребята испытывали теперь презрение и гнев по отношению к шаманам, способным на такие зверства. Им было очень жалко старенького путешественника, возвращения которого кто-то ждал в городе Пермь, в собственном доме купца Можарова, а он все эти долгие-долгие годы сидел здесь, в этой мрачной пещере, сжимая в мертвой руке свой блокнотик с последней записью.

Туристы решили не трогать тело, взять с собой только сумочку и блокнот, а потом уже решить, что делать с покойником; следует ли предать тело земле или надо сообщить компетентным лицам о страшной находке. Им было жалко путешественника, который будет дожидаться их возвращения в этом страшном месте, но решили все же оставить все как есть.

Они усадили Глотова поудобнее, словно он мог еще что-то чувствовать, и уныло побрели к выходу из страшного капища. Легко нашли лаз и поползли по узкому каменному проходу. Силы испарялись с каждой минутой, так что наружу из пещеры вышли не задорные шутники, а три невероятно уставших и разбитых человека с трясущимися коленями. Они медленно пошагали к месту стоянки, страстно желая только одного — сесть у костра, развалиться на еловой подстилке, выпить горячего сладкого чаю и хотя бы пять минут вздремнуть, забыться в коротком, но таком необходимом сне. Медленно ребята приближались к костру, и тут навстречу им выбежала возбужденная Рая, размахивая руками и что-то крича. До ребят донеслись невнятные крики о каких-то следах, обнаруженных Женей Меерзоном вблизи лагеря.

— Они тут ходили вокруг нас, пока мы спали! — верещала Рая, бросаясь к Егору. — Они за нами следили! Какие-то веточки понатыкали, узоры в снегу нарисовали, а мы дрыхли и ухом не вели. Все из-за того, что Вахлаков и Зверев заснули во время дежурства. А если бы на нас напали? Могли ведь и обокрасть, и ружья отобрать, и продукты! Ой, как страшно, Егор, сделай что-нибудь!

Егор растерянно слушал визги Раи, которая от его внимания вовсе утратила над собой контроль. Она махала руками у парня перед носом и возмущалась поведением горе-дежурных, совершенно забыв о предполагаемой болезни, вызванной отравлением. Егор слегка потряс Раю за плечи и строго сказал:

— Успокойся немедленно! Пойдем к костру, нас ноги не держат, мы только что нашли труп путешественника Глотова. Сейчас сядем, и ты спокойно нам все растолкуешь.

У костра студенты сели и стали внимательно слушать сбивчивый рассказ Жени, которого то и дело перебивала Рая, а Люба молча кивала головой. На ее лице не было страха, только печаль, которую она теперь испытывала почти постоянно.

А случилось вот что: Женя отошел к лесу за определенной надобностью, встал под деревом и вдруг увидел воткнутые в снег странные сооружения из веточек с заломленными концами. Словно крошечные шалашики, стояли в нескольких местах такие веточки, явно сделанные руками человека. Вокруг можно было увидеть следы широких мансийских лыж, которые совсем не походили на узкие ровные колеи от лыж туристов. Рядом с лагерем, пока дежурные спали мертвецким сном, кто-то с какой-то непонятной целью втыкал в снежный наст эти веточки, глядел на костер, на палатку... Ведь еще вчера, когда ребята здесь проходили, никаких странных шалашиков не было, они появились за ночь. Мороз пробежал по спине Жени; ему стало очень страшно, он в отупении таращил глаза на непонятные веточки, там и сям торчавшие из снега. По следам было похоже, что ночью тут был один человек, ну, максимум два, следы были запутаны. Женя постарался уверить себя в том, что вчера они не заметили этих веточек, прошли мимо них, но тут он увидел, что след от широкой лыжи пересекает лыжню, проложенную туристами; следовательно, гость действительно приходил ночью, после того, как группа разбила лагерь и устроилась на ночевку! Женя сдуру позвал Раю, которая в ужасе стала верещать, призывая молчаливую, чем-то расстроенную Любу полюбоваться на знаки, оставленные чужаком. Девушки и Женя стразу почувствовали себя неуютно, им казалось, что кто-то сверлит их спины враждебным взглядом. Ребята держались вместе, быстренько приготовили обед и с нетерпением ожидали возвращения своих товарищей. Рая даже решила пойти навстречу группе Егора, втайне желая получить от него личную поддержку и утешение.

Егор внимательно выслушал рассказ друзей и призадумался, худшие его опасения начинали сбываться. Не случайно его отрядили в эту сложную экспедицию; значит, действительно существует и тайна, и угроза, и опасность со стороны местного населения. Теперь сомнений нет — за ними следят и замышляют что-то недоброе; вероятно, хотят напугать и заставить убраться из заповедного места, где шаманы проводят свои камлания. Кому-то очень не хочется, чтобы туристы ходили по этим краям и узнавали то, что не должен знать никто. Егор почувствовал прилив сил, его просто распирало от сознания собственной значимости, ответственности. Сегодня же нужно провести инструктаж ребят, взять инициативу и командование полностью в свои руки. Дежурить тоже следует самому, потому что после ночного позора товарищ Зверев вышел у Егора из доверия!

Дятлов с трудом поднялся и на трясущихся от непонятной слабости ногах пошел смотреть на загадочные шалашики. Кедровые и сосновые веточки были очищены кое-как от коры и хвои и воткнуты в снег особенным образом, так, что заломленные края их соприкасались. Были прилажены и поперечные веточки. Сооружения напоминали о детских забавах; грубо сделанные, примитивные, они могли быть плодом творчества пятилетнего ребенка. Егор снова утвердился в мысли, что его хотят напугать, указать на то, что следят и смотрят за группой беззащитных студентов; только не такие уж они беззащитные! Надо сегодня вечером пострелять в лесу, чтобы эти мерзавцы поняли, что туристы вооружены и могут постоять за себя. Хотя вблизи гор стрелять не рекомендуется: можно вызвать лавину, иногда такое случается в здешних краях. В общем, следует дождаться всех ребят и подумать, как отпугнуть противника. Егор скомандовал:

— Обедать!

И все беспрекословно потопали к костру, где от котелка с едой валил густой пар, а от аромата горячей похлебки у всех потекли слюнки — ребята только сейчас осознали, насколько они голодны. И уже через пару минут раздавались чавканье и хлюпанье, издаваемые едоками. Ложки скребли по донышкам мисок, парни брали добавку, а Люба следила, чтобы осталось достаточно еды для тех, кто еще должен вернуться. На Юру она по-прежнему старалась не глядеть, тихонько отворачивалась, когда случайно сталкивалась с ним. Страх отступил, теперь история с веточками уже не казалась опасной, наоборот, она придала путешествию еще больше азарта и привкуса приключения.

Насытившись, Егор подробно рассказал о найденной ими пещере с идолами. Девушки зачарованно слушали, Женя тоже был поражен рассказом Егора. Дятлов умолчал только о странном веселье, овладевшем ими в каменном мешке. Когда он стал рассказывать о найденном теле путешественника, Рая то и дело ойкала, а Люба завороженно смотрела Егору в рот, как ребенок, который слушает страшную сказку. Егор показал кожаный блокнот с записями, которые совершенно не пострадали от времени, находясь в сухом и равномерном климате пещеры.

Путешественник Глотов не то чтобы вел дневник — в основном его интересовали карты, маршруты, пути, по которым можно пройти. Возможно, он хотел потом составить карту для торговцев, которые часто плутали в этих заповедных местах, богатых ценными шкурами и золотыми самородками. На чуть пожелтевших страничках встречались переводы вогульских слов, особенно часто употребляемых: хлеб, деньги, меха, водка... Аккуратным почерком, с твердыми знаками в нужных местах, Глотов записывал все, казавшееся ему важным. Тем более корявой и страшной показалась всем последняя, предсмертная запись, буквы, кое-как выведенные на бумаге ослабевшей рукой, разбегались во все стороны.

В блокноте погибшего путешественника Егор обнаружил еще несколько любопытных записей: на схематичной примитивной карте красным карандашом были отмечены некоторые места. Судя по всему, в одном из таких мест и находился теперь лагерь туристов.

“В указанных краях замечены огненные шары и подземное гудение”, — было помечено под рисунком. Очевидно, смелый исследователь направил свои стопы именно в эти загадочные места, чтобы проверить полученную информацию. Повсюду в книжке встречалось имя Сорни-Най, Золотой Бабы; стрелка на карте указывала на подножие горы Девяти Мертвецов, которая высилась неподалеку от лагеря, чернела своими морщинистыми боками, просвечивающими сквозь толщу снега тут и там. Именно рядом с горой находилась пещера, где ребята обнаружили труп Глотова. Девушки со страхом слушали рассказы и пояснения Егора, а он чувствовал себя настоящим руководителем, вожаком, от которого зависят жизни его подчиненных.

Юра Славек тоже был чрезвычайно заинтересован происходящим; особенно его привлекла карта с красными отметками; он все думал о возможном сокровище, скрытом где-то рядом. Может быть, стоило получше осмотреть пещеру с идолами; вдруг где-нибудь в стене спрятан потайной лаз, через который можно проникнуть еще куда-то, туда, где прячется от досужих взоров главное сокровище древнего народа? Или еще в какой-нибудь расщелине хранится невероятное богатство, которое не только принесет Юре деньги — оно принесет еще и мировую известность, как тем археологам, что обнаружили богатые древние захоронения фараонов. О проклятии фараонов Юра ничего не знал; все его помыслы были сосредоточены на золоте и славе, которых он страстно жаждал всей душой. В глазах юноши появился алчный блеск, он часто задышал, забыв о кружке дымящегося чая, которую держал в руке. Люба приняла остановившийся блестящий взгляд Юры на свой счет, ей вдруг показалось, что он любит ее и просто не умеет сказать о своем чувстве, что она была очень эгоистичной, углубившись в свои переживания. Она несмело улыбнулась любовнику и чуть покраснела; Юра с недоумением взглянул на Любу и снова погрузился в приятные мечты, связанные с отличными ботинками, шикарными заграничными костюмами, автомобилем, великолепным телевизором, поездками на курорты, к морю... В этих мечтах уже появилась некая страстная мулатка, извивающаяся в порочном капиталистическом танце, но тут Юра невольно заорал — горячий чай выплеснулся из накренившейся в ослабших руках кружки.

Мгновенно промокли теплые штаны, обошлось без ожога, но неожиданный Юрин испуг вызвал у товарищей взрыв смеха, в котором растворились весь страх и напряжение минувших дней. Ребята смеялись, захохотал и Юра, чтобы не выглядеть глупо. Вскоре уже все шутили, рассказывали забавные случаи из прошлых походов, а пещера с идолами и мертвым путешественником стала казаться интересным и волнующим приключением, о котором так сладко будет рассказывать потом в институте, а может быть, и в редакции факультетской газеты. Закончили обедать, котелок с частью похлебки оставили тихонько булькать над костром в ожидании второй партии путешественников, которые вот-вот должны были вернуться в лагерь.

Степан и Руслан приближались к лагерю. За ними едва поспевал запыхавшийся Вахлаков, бледный и напуганный чем-то. Трое подошли к костру, и Степан хмуро скомандовал:

— Давайте собираться и переходить через перевал. Быстро пакуйте вещи, надевайте лыжи, до заката нам надо успеть перейти через горы и выйти на другую сторону перевала. Здесь оставаться опасно. Может случиться лавина.

Туристы у костра недоуменно смотрели на мрачного Степана, на испуганных и растерянных Семихатко и Вахлакова. Егор Дятлов ощутил глухое раздражение и спросил:

— Товарищ Зверев, почему вы взяли на себя роль командира? Пока еще руковожу группой я, Егор Дятлов. Так записано в плане похода, который утвержден комсомольским комитетом нашего института. Куда и зачем мы пойдем? Лавины на этих склонах не может быть, они совершенно покатые и безопасные. Разве что взрывать тут что-то будут.

— Не спорь, Егор, — устало ответил Степан, и было в его голосе больше просьбы, чем приказа. — Давайте постараемся перейти через горы, это нужно для нашей безопасности.

— Нет уж, товарищ Зверев, — с визгливыми нотками торговки вступила в разговор Рая. — Вы лучше послушайте, что мы тут без вас обнаружили... — и девушка взахлеб начала рассказывать разведчику о страшной находке в пещере, о странных знаках, выложенных из сосновых веточек. Степан слушал очень внимательно, расположившись возле костра, не спускал черных глаз с взволнованного лица Раи, а заботливая Люба в это время успела налить трем товарищам по полной миске похлебки, дать по куску хлеба с салом, чтобы они успели покушать. Руслан и Олег стали жадно хлебать горячий суп, а Степан едва притронулся к своей порции, чувствуя все нараставшие слабость и тошноту. Когда Рая, поминутно перебиваемая и поправляемая своими товарищами, закончила длинный рассказ, вступил в разговор оживший, повеселевший и наевшийся, Семихатко:

— Да уж, мы и не думали, не гадали, какие ужасы тут можно обнаружить! Мы-то тоже нашли столбы, от которых душа в пятки уходит. А вокруг костей — видимо-невидимо!

Степан не хотел, чтобы Руслан живописал увиденное ими, но не имел сил остановить болтуна, к которому на подмогу пришел наевшийся до отвала ворюга Вахлаков. Вдвоем, жестикулируя и сбиваясь иногда на крик, парни стали рассказывать о своих находках.

Степан и два его спутника взяли курс в противоположную от группы Дятлова сторону. Они сноровисто двигались по камням, шагали по плотному насту, помогая друг другу. Параллельно внимательно осматривали местность, открывавшуюся перед ними. С одной стороны обзор был ограничен скалой, полуразрушенной сильными ветрами и осадками, но все еще мощной и крепкой; одновременно скала защищала от порывов ветра, который все же был достаточно сильным. Невдалеке росли сосны и высокие стройные кедры, был и жидкий подлесок из молоденьких реденьких елочек. Туристы двигались все дальше и дальше, хотя коротконогому Руслану приходилось нелегко. Рослый Вахлаков то и дело протягивал товарищу руку, чтобы помочь выдернуть завязшую в снегу ногу. Семихатко, несмотря на свои трудности, непрерывно болтал, размахивая руками, уверяя спутников, что непременно найдет что-то исключительно важное и интересное, благодаря чему прославится и разбогатеет. Вахлаков завистливо хмыкал и отпускал ядовитые шуточки, втайне сам претендуя на возможное сокровище. А Степан молчаливо продвигался вперед, с тревогой оглядывая пустынную местность. Почему-то было не видать даже птиц, не говоря уже об обычных в этих местах зайцах. В воздухе как будто таилось какое-то напряжение, как перед грозой, хотя небо было равномерно затянуто серой пеленой — дело снова шло к оттепели.

Ребята мечтали о богатстве и известности, а Степан стремился опередить их в целях безопасности, выполняя приказания своего ведомства. Оттепель разрушила верхнюю корку наста, сделала ее более рыхлой, так что теперь не было опасности порезать ноги. Разливался серенький свет зимнего дня, в воздухе уже неуловимо пахло близкой весной, хотя в эти угрюмые края весна заглядывает очень поздно. Оттого-то так долго и не хотели белые люди жить в этом суровом климате, отдав его на пользование и проживание народу Югры с их странными верованиями и волхованиями.

Они прошли еще метров пятьсот, затратив на это не слишком большое расстояние много времени. Вскоре перед ними оказалось новое пространство, до этого скрытое грудами валунов и отрогом горы. Идти стало легче, снега тут было меньше, вдалеке показались высокие кедры, к которым и устремились туристы. По правую руку высилась скала с абсолютно плоской боковой поверхностью, словно каменная стена дома, только без окон. Степан посмотрел на глянцево-черный камень и негромко сказал:

— Смотрите, ребята, тут рисунки!

Вахлаков и Семихатко остановились и, задрав головы, стали вглядываться в поверхность скалы, испещренную глубокими царапинами, трещинами, которые незаметно складывались в какие-то узоры и геометрические фигуры, переплетенные друг с другом. Чуть позже зрение выделило и отдельные символы:

— Это кто-то недавно карябал! — уверенно заявил Семихатко. — Глядите, товарищ Зверев, тут нарисованы ракета и спутник! Ух, и высоко же забрались! Как только не побоялись!

— Точно, ракета! — подтвердил, присматриваясь к рисунку, Олег Вахлаков. — И космонавты. Как в фантастических рассказах! Наверное, долго они все это вырисовывали, несколько дней ушло. И без альпинистского снаряжения такое вряд ли можно было сделать. Может, это другие туристические группы потрудились, чтобы о себе оставить память.

Действительно, черные трещинки и глубокие царапины изображали что-то похожее на спутники, летящие среди звезд, рядом кувыркались в невесомости фигуры существ с баллонами или ранцами за спинами. Они были изображены грубо и схематично, однако движение было передано очень хорошо, экспрессивно, так что создавалась иллюзия реальности. Черная блестящая скала походила на ночное небо, в котором летели ракеты и двигались люди в прочных костюмах для космических путешествий. Неизвестный художник потратил, должно быть, уйму времени на такую работу, проявив необыкновенный талант. Руслан Семихатко, обладавший отличным зрением, обнаружил и еще одну странность: рядом с фигурками космонавтов были изображены странные существа, похожие на динозавров, огромные, страшные, с шипами на спине, с длинными извивающимися шеями. И еще летели в черном каменном небе уродливые зубастые птицы с короткими и плоскими крыльями, больше похожими на плавники.

— Это птеродактили! — уверенно сказал Вахлаков, разглядывая указанный ему Русланом сюжет. — Древние ящеры, которые умели летать, предки современных птиц. Странная картина: космонавты, ракеты, спутники и динозавры! Ничего не знал товарищ художник по истории, наверное, двоечник был!

Степан только покачал головой, всматриваясь в изображения, так тщательно выцарапанные на твердом камне. Чтобы сделать такую работу, нужно несколько месяцев, если не лет; специальное снаряжение: ведь для этого надо подняться на абсолютно отвесный камень и закрепиться на нем, долбя и царапая скалу инструментами, которые трудно приволочь с собой в обычном походе, тащить через тайгу, через равнины и леса, дабы оставить о себе память на долгие годы. Это тебе не “Маша плюс Петя”, выведенное углем или краской на уровне лица; это тяжелая работа, цель которой неясна, загадочна, как и сам смысл изображения. Туристы долго стояли, рассматривая картины, но вдруг Олег Вахлаков позвал товарищей:

— Смотрите, идите скорее сюда! Ужас какой! Тут полно костей, по-моему, человеческих!

Степан и Руслан вышли из оцепенения, вызванного созерцанием работы странного художника, поспешили на крик Олега и увидели отвратительную картину: на снегу вблизи скалы лежали груды костей, крупных, выбеленных снегами и дождями, жарой и стужей. Кости лежали повсюду, сложенные в неаккуратные курганы, а Руслан наступил ногой на серый череп, осклабившийся большими зубами. Череп точно был человеческим; рядом лежало еще несколько мертвых голов, на одной сохранились лоскутья сморщенной коричневой кожи и редкие пучки волос. Туристы оказались на каком-то кладбище, полном человеческих останков, кое-как сложенных в кучи. Степан сосчитал: костяных курганов было девять. Разведчик нагнулся и взял один череп в руки, внимательно рассматривая его; потом жестом подозвал ребят и показал им сквозную трещину, идущую через оба виска, словно кто-то сжал голову с невероятной силой, зажал ее в тисках, надавил, и голова лопнула, как стеклянная. Треснула даже лобная кость. Семихатко заморгал в ужасе, а Вахлаков подобрал еще один череп и показал Степану; на кости были точно такие же повреждения. Подобные следы оставались и на других черепах; видно было, что обладатели черепов погибли здесь насильственной смертью или были привезены мертвыми, умершими по похожим причинам. Девять мрачных отвратительных куч высились на снегу, из которого выглядывали полузаметенные кости; черепа глядели бессмысленно пустыми глазницами, скалили крупные желтоватые зубы, словно посмеиваясь над туристами, и над всей картиной лился слабый зимний свет, чуть отраженный от снега и поверхности скалы.

— Перевал, Где Приносятся Жертвы, — негромко сказал Степан, вспомнив точный перевод названия горной гряды. — Вот они, жертвы. Мы нашли место ритуального жертвоприношения. Неизвестно, сколько лет останкам несчастных, которых принесли в жертву злым местным богам, это уж решать ученым и следователям. Место обнаружено, так что, ребята, давайте как можно быстрее возвращаться к товарищам. Здесь оставаться небезопасно.

— Может, поищем еще золото? — недовольно заныл Вахлаков, которого найденные останки не слишком напугали; будучи эгоистом до мозга собственных костей, Олег был равнодушен к чужой гибели и никак не соотносил ее с собой. Ну и что, что когда-то, при Царе Горохе, тут творились дикарские обряды и лилась кровь? С тех пор минуло много-много лет, сейчас ничего подобного в Советском Союзе произойти не может, это все выдумки суеверных людей, к которым Вахлаков, конечно, не относится. Зато странные находки указывают на близость чего-то секретного, важного и, вероятно, очень ценного, так что следует не бежать испуганно из этих мест, а наоборот, начать еще более активные поиски. Но открыто выражать свое мнение Олег боялся, помня о гневе Степана и своем преступлении, поэтому скуксил недовольную гримасу и принялся негромко ныть, умоляя еще немножко походить и пошарить по окрестностям, словно по карманам и сумкам, в поисках ценностей. Воровская натура не давала ему спокойно уйти, предоставив поиски специалистам; больше всего ему сейчас хотелось отыскать золото, сокровища, драгоценности, ограбить идолов, унести с собой как можно больше, а потом — разбогатеть! Он с тайной ненавистью поглядел на товарищей, с которыми пришлось бы делиться и из-за которых пришлось бы отдать большую часть найденного государству. Потом злобный взгляд алчного студента упал на кучи костей, и он подумал: “Еще пара черепов ничего не изменит. Стукнуть сзади по голове, бросить здесь, в снегу, у скалы, а сказать, что на нас напали шаманы. Все этому поверят, когда увидят это дикое кладбище. Золото все возьму себе!” Однако кровожадные мысли были преждевременными, ведь сокровища не было, так что и избавляться от компаньонов не имело смысла. Тем более Зверев может так постоять за себя, что и костей не соберешь для курганчика; выстрелит в лоб, и все дела. Или скрутит и сдаст в милицию, а оттуда дорога прямиком в тюрьму. Вахлаков разочарованно вздыхал, борясь с алчностью и ненавистью, перехватившими горло.

А вот Руслан был безмерно рад убраться из опасных мест, которые внушали ему трепет. Он терпеть не мог всего, что связано со смертью, с окончанием земного существования; он и кладбища-то обходил всегда за тридевять земель, чтобы не расстраивать себя видом бедных крестиков и железных звезд, намекающих на конечность любого бытия. Руслан боялся покойников, а при виде скелетов и черепов и вовсе терял присутствие духа, ошпаренный волной ужаса и жалости к себе. Вой ветра, хруст сучка, дыхание товарища заставляли его болезненно трепетать и вздрагивать. Но когда Степан предложил как можно скорее покинуть это место, Руслан испытал противоречивые чувства. С одной стороны, ему стало легче при мысли, что они немедленно уйдут отсюда, а с другой — он уловил в голосе Степана что-то тревожное, нетипичное для смелого командира, которым привык видеть Зверева Руслан. Эти нотки еще больше поразили нервную систему Семихатко, полностью деморализовали его.

— Пойдемте скорее! — почти взвизгнул Руслан, отшатываясь в сторону, торопливо пробираясь между костей, стараясь не наступить ненароком ни на одну из них. Ему казалось, что сейчас мертвые костяные пальцы вцепятся ему в лодыжку, схватят крепко, потянут за собой под землю, в могилу.

Вахлаков недовольно побрел за Русланом, про себя вынашивая коварные планы и придумывая, как бы отомстить дуракам, помешавшим ему обрести сокровище. Он был твердо уверен почему-то, что от золотого идола его отделяли какие-то десятки метров, но против воли Зверева пойти он не мог, так что пока затаил свою злобу до поры, до времени, утешая себя страшными фантазиями.

Торопливо уходили туристы от этого страшного места. Но, завернув за очередной огромный, в два человеческих роста, камень, они остановились, пораженные открывшейся перед ними картиной.

Врытый в землю, верхушкой устремляясь в небо, стоял перед ними толстый деревянный столб. Вся его поверхность была исчерчена, изрезана грубыми и очень выразительными изображениями животных и птиц, каких-то мифических существ на кривых ногах, со стрелами в руках, украшенных длинными когтями. Одно существо плавно переходило в другое, как бы сливаясь, сцепляясь со следующим, передавая ему свои необыкновенные силу и мощь, а также необычайное, отталкивающее и одновременно притягивающее уродство. Нижняя часть столба была покрыта фигурами карликов, с бубнами, в капюшонах, с торчащими вверх палками, похожими на антенны. А уж они сливались со зверьем и неведомыми кровожадными уродцами, вооруженными примитивными средствами для охоты. И извивались змеи, покрытые чешуей, и плыли толстые безобразные рыбы, и летели носатые короткокрылые птицы, все выше и выше, так что головы закружились у трех туристов, рассматривавших необычный столб.

— Это какое-то религиозное место, — сказал Степан, притрагиваясь к столбу, и тут же отпрянул. Его руку словно поразил слабый, но ощутимый удар тока, пронзил все тело, достиг мозга и растворился там, в глубинах сознания. Степану показалось, что кто-то невидимый вдруг прочитал все его мысли, выпил всю его сущность, безжалостно ощупал его изнутри. Разведчик отошел от столба подальше и увидел, что так же отпрянул от столба Руслан, тронувший пальцем одно из изображений птиц. Степан заметил также, что столб словно разделен на три части, каждая из которых заполнена чуть по-разному вырезанными фигурами, чуть по-новому сплетенными между собой. Различия, сначала почти незаметные, становились видимыми постепенно, со временем, пока наблюдатель рассматривал странное сооружение.

— Товарищ Зверев, а от этого столба тепло идет! — сообщил удивленно Олег Вахлаков, подойдя ближе. — Точно, словно от батареи парового отопления, прямо жарко делается!

Степан и Руслан тоже ощущали сильное тепло, исходящее от деревянного идолища. Степану показалось, что температура постепенно повышается, воздух прогревается все сильнее. И тут Руслан, ткнув пальцем в поверхность столба, закричал:

— Смотрите, смотрите, они двигаются! Они оживают!

Пораженные туристы увидели вдруг, что поверхность деревянного столба как бы засветилась изнутри, словно янтарь или сердолик в солнечный день. Равномерное свечение стало проявляться все ярче и ярче, и в этом невесть откуда взявшемся золотом свечении внутри ставшего почти прозрачным столба забегали, задвигались вырезанные фигуры животных. В движении они приобрели живость и красоту, грубость сгладилась, сменившись выпуклостью; замахали короткими крыльями птицы, заплескались в невидимых водах рыбы, побежали олени, и, страшно переваливаясь на кривых ногах, заскакала ужасная охотница, меча свои стрелы, огненные и гибельные, поражая ими зверей и птиц, рыб и змей. Зачарованные удивительным зрелищем, стояли Степан, Олег и Руслан, глядя на происходящее в янтарном жаре недр столба. От самого идолища исходило теперь не только сияние, но и сильный жар, как от хорошо натопленной печи, так что туристам поневоле пришлось чуть податься назад.

Сколько длилось волшебство — никто не заметил, казалось, что время остановилось, зависло, просто исчезло. Но вот постепенно столб стал темнеть, его глубина и внутреннее свечение исчезли незаметно, фигурки снова стали неподвижными, грубо вырезанными изображениями обычных животных, часто встречающихся в этих местах. И тепло тоже незаметно пропало; все стало снова как обычно, только едва Степан решился дотронуться до поверхности дерева, как его снова ожидал резкий удар тока.

— Вот это да! — негромко протянул потрясенный Руслан Семихатко. — Что это было, а?

— Ритуальное сооружение, — бесстрастно пояснил Зверев. — С этим надо разбираться ученым, мы ничего не поймем. Это как в церкви, разные чудеса происходят, а потом оказывается, что это — ловкий фокус. Или вот спириты дурачили людей стучащими столами и летающими предметами. А сами поднимали их на леске или с помощью линейки.

— Но здесь-то все по-настоящему было! — упорствовал Вахлаков. — Вы же сами видели, как оно разогрелось и засияло и как внутри все ожило. Это никакой не фокус, это на самом деле какое-то волшебство!

Степан был поражен увиденным и не мог найти этому разумное объяснение. Однако бывали в странной и запутанной судьбе разведчика не менее удивительные происшествия.

Однажды на границе с Таджикистаном их отряд наткнулся на необычное существо метров двух с половиной ростом, все заросшее косматыми рыжими волосами. У чудовища был покатый лоб, плоский нос с крупными вывороченными ноздрями, длинные, свисающие до колен, могучие руки. Урод был мужского пола и содержался в местном отделении ГПУ как опасный преступник, возможно, скрывающийся от возмездия белобандит. Его пытались допрашивать, но он издавал только гнусное мычание и не реагировал на молодого следователя, махавшего перед плоским носом маузером. Степан, конечно, сразу понял, что перед ним не человек, а какой-то выродок, странный гибрид между человеком и гориллой, непонятно откуда взявшийся в этих краях. Однако местные жители рассказали Степану, что в степи видели как-то похожую на урода самку с маленьким ребеночком, тоже покрытым густой и длинной шерстью. Страшное существо хотели казнить, но Степан не позволил. Местные обычаи требовали отпустить урода под угрозой родового проклятия для всего населения кишлака; чтобы не будоражить людей, решили отпустить пойманное существо в степи. В документах урода обозначили как “облизьяну неизвестной породы”. Протокол допроса получился довольно странным, так как первоначальный подозреваемый белобандит после осмотра врача оказался “облизьяной”, но в те бурные времена и не такое случалось.

Степан знал, что такое паника. Они не должны думать об этом удивительном сооружении — потом все объяснят те, кто должен объяснить.

— Пойдемте, ребята, обратно, — приказал Степан. — Лучше здесь ничего не трогать, лучше оставить все как есть, пусть разбираются те, кто его сюда послал. Теперь Степану нужно взять ответственность на себя, по крайней мере, если в Центре будут настаивать на продолжении экспедиции.

Идти было все труднее, силы уходили, ноги подкашивались, все трое еле ворочали языками и вскоре вовсе замолчали, не имея сил на разговоры. Они чувствовали себя так, словно совершили гигантский марш-бросок, а не прошли два километра. Степан хотел теперь только одного: как можно быстрее связаться с центром и сообщить о полном подтверждении информации, о нахождении здесь места ритуального убийства и вызвать группу специалистов. До захода солнца они должны уйти, перебраться через горы и выйти с другой стороны перевала. Там будет гораздо безопаснее; на карте Степана именно эти места помечены красными крестиками, говорящими об опасности. Ровная местность, отличная лыжня, проворные ноги позволят шаманам или кому там еще быстро догнать ребят и напасть на них. Если же ловко перейти через горы, то можно спастись; за перевалом начинается отличная равнина, почти без деревьев, места хорошо просматриваются, приближающегося человека можно увидеть издали за несколько километров. А часа через четыре пути есть маленькая деревушка, дворов десять, где живут охотники и рыболовы. Задание полностью выполнено, злодеяния шаманов обнаружены, информация получена. Теперь можно уносить ноги; а то, что ноги нужно уносить как можно скорее, Степан чуял всем сердцем. Он то и дело поторапливал Руслана и Олега, которые жаловались на усталость, а Семихатко норовил присесть на минутку, дать отдых погрузневшему и разбитому усталостью телу. Они шли очень долго, казалось, прошла целая вечность, когда туристы увидели дым костра и фигурки товарищей, сидевших неподалеку от палатки. Почувствовали прилив сил и еще быстрее зашагали к друзьям, неся странные вести об удивительных находках.

Выслушав рассказ Егора Дятлова и Юры Славека, Степан внимательно просмотрел записную книжку мертвого путешественника и приказал быстро собирать вещи и переходить через горы. Узнав о веточках, воткнутых в снег поблизости, Степан еще сильнее нахмурился и насторожился. Кто-то следит за отрядом, оставляет непонятные знаки.

Однако, посмотрев на небо, Зверев понял, что им не успеть до заката справиться с палаткой, опасным переходом... Завывал ветер, небо хмурилось, метались над отрогами гор черные тучки, предвещая плохую погоду. Степан предложил Егору:

— Пойдем, Егор, поглядим, какая тут есть дорога. Сегодня ночью необходимо выставить такие посты охраны, чтобы даже мышь не проскользнула. Девушки пусть спят, а мы будем постоянно меняться, чтобы не заснуть, не проворонить опасность.

И Степан с Егором отправились к горам, чтобы наметить завтрашний путь, решить, как они будут переходить через перевал, неся поклажу. Суровые, молчаливые, мужчины ушли, а у костра остались Люба, Рая и Юра Славек. Женя Меерзон и Руслан решили немного поспать перед дежурством, отдохнуть перед ночными опасностями и кошмарами, которыми полнился этот таинственный край. Рая деловито укладывала посуду, оставив только кружки, чтобы утром быстренько выпить чаю перед дорогой, а Люба грустно смотрела в огонь, несший тепло и свет. Юре стало тоже грустно; он придвинулся к Любе и тихонько позвал ее по имени:

— Люба! Ты сердишься на меня?

Девушка перевела на Юру взгляд и покачала головой отрицательно. На душе у нее было пусто, страдания минувших дней притупились и сгладились. Она отчего-то думала о смерти; может быть, виной был путешественник Глотов, давным-давно покинувший этот мир и почти сто лет сидевший в полном одиночестве в страшной пещере, глубоко под землей. А ведь он тоже когда-то переживал, мучился, сердился, а потом стал безгласным трупом и успокоился на долгие годы, чтобы быть найденным случайными туристами. И никто уже не ждет Ф.Я. Глотова в городе Пермь, бывшем когда-то столицей Урала, давным-давно сгинули в могиле те, кто его любил и переживал из-за утраты, может быть, искал и плакал ночами...

Люба встала и взяла чайник, чтобы набрать в него воды из ручья, обнаруженного недалеко от стоянки. Юра встал тоже и отправился вместе с ней. Девушка не протестовала, но и не радовалась; ей было все равно. Что-то перегорело в ее душе, что-то отмерло. Юра почувствовал перемену, но не мог заставить себя попросить прощения или хотя бы поговорить о происшедшем. Так они и ступали молча по скрипящему насту, двигаясь в сторону ручья.

Ручей был скорее маленькой, но быстротечной речушкой, бурно скачущей по каменистому дну. В иных местах течение было таким сильным, что вода не замерзла, пробиваясь из-под ледяной корки фонтанчиками брызг. Таких промоин было несколько, а в остальных местах лежала прочная корка льда, покрытого снегом. Люба склонилась над ручьем и варежкой начала разгребать снег:

— Смотри, Юра, лед прозрачный как стекло! — Люба негромко заговорила, и Юра, нагнувшись, увидел, что под толстым слоем снега лежит абсолютно прозрачный лед. Хотя ледяная корка была прочной и толстой, видно было, как течет вода, всплывают мелкие пузырьки, а вот метнулась рыбка... На дне лежали черные острые камни, чуть покачиваясь от бурного течения воды, не желавшей замерзать даже в самые лютые морозы. Очевидно, истоки ручья были где-то недалеко, возможно, он брал начало от подземной реки, грохочущей где-то под сводами горы Девяти Мертвецов. И сама вода казалась черной, зловещей, хотя, набранная в чайник, была просто освежающей, чистой, кристальной.

— Это ручей Мертвеца, — сказал Юра. — Говорят, это мертвая вода, ее шаманы набирают для каких-то своих волшебств. Наверное, она очень насыщена всякими солями и металлами, оттого ее и считают магической. Может, она вроде минеральной.

— От этого ручья мне почему-то грустно, — ответила Люба, набирая мертвую воду в помятый закопченный чайник. — Вода бежит, бежит, такая черная, быстрая, и лед как стекло, так и кажется, что кто-то там мелькнет, появится, как рыбка... Посмотрит на нас страшными глазами из-подо льда! Вот ужас-то!

Юра обнял разогнувшуюся Любу, тихонько поцеловал куда-то возле уха, где из-под шапки выбивались светлые завитки волос. Девушка спокойно отстранила его и отодвинулась, стараясь не расплескать чайник:

— Знаешь, Юра, есть такой миф про подземную реку Лету, которая преграждает путь в страну мертвых, в царство бога мертвых Аида. Когда человек умирает, ему дают попить этой воды, и он забывает всю свою прошлую жизнь, все свои обиды и разочарования и все привязанности. Мне так хочется глотнуть такой воды, чтобы все забыть, как будто и не было ничего, начать жить новой жизнью. Или даже умереть.

На душе у Юры стало тяжело, он только сейчас понял, как страдала Люба из-за его равнодушия, показного пренебрежения. Он позабыл все пошлые байки, все лживые морали о девичьей чести и чистоте; сейчас он испытывал настоящее чувство любви, смешанное с горечью раскаяния. Он снова подошел к девушке и обнял ее, не встретив ни сопротивления, ни попытки приблизиться:

— Прости меня, Люба! Не надо ничего забывать; я тебя люблю. Я правда тебя люблю, а вел себя, как дурак, потому что не знал сам, как ты ко мне относишься. Прости меня, пожалуйста. Давай поженимся, когда вернемся из похода!

Юра и сам не ожидал своего предложения, но едва высказал его вслух, как тут же утвердился в этой мысли. Он действительно любит Любу; она такая хорошая, красивая, нежная. Лучше жены ему не найти. Скоро к тому же распределение, его могут не оставить в лаборатории, а отправить куда-нибудь в Тмутаракань, в какое-нибудь село или маленький северный городок, где сгинут его честолюбивые мечты, а сам он пропадет в безвестности. У Любиных родителей есть квартира, его туда пропишут, они заживут на славу, он будет дальше учиться в аспирантуре, и все будет очень хорошо. В душе у парня любовь и нежность сочетались с расчетом и дальновидностью, однако сам он не видел в этом ничего плохого. Он обнимал потеплевшую, оттаявшую Любу, целовал ее щеки и губы, а девушка испытывала облегчение и уже простила любимого за все страдания, которые он невольно ей принес. В сущности, она мечтала о свадьбе с ним, она полюбила Юру всей душой, всем сердцем, и после его предложения лед растаял, кровь быстрее побежала по жилам, Люба раскраснелась и глубоко дышала в объятиях любовника. Вода текла из носика чайника, оставляя на снежном насте лужицы, которые впитывались и исчезали, а ручей бурлил под оковами льда, стараясь освободиться.

Молодые люди неторопливо пошли обратно, совершенно успокоенные и счастливые, причем в голове у Славека уже работал невидимый счетчик. Да, он точно не просчитался; отличная идея пришла ему в голову, женитьба на Любе Дубининой, первой красавице курса, девушке из приличной семьи, прописка в хорошей квартире (хрущевка Любы казалась Юре роскошной), аспирантура, отличное распределение — вот что ему нужно. А характер у Любы хороший, не скандальный. Страшно подумать, что было бы, если бы он переспал с толстомордой и сварливой Райкой! Она точно не только заставила бы его жениться, она бы превратила его жизнь в ад, нарожала бы кучу сопливых ребятишек и — прощай, аспирантура, здравствуй, тяжелый труд на двух работах без сна и отдыха! Юра был очень доволен собой и всей ситуацией, коря себя только за то, что отличная мысль о женитьбе так долго не шла ему на ум.

Умиротворенные и счастливые, Юра с Любой вернулись к костру, у которого в завистливой тоске сидела Рая, глядя на языки пламени. Она пособирала валежник, тихонько приближаясь к ручью, где, по ее мнению, лежали самые сухие и крупные сучья. На самом деле ей ужасно хотелось подслушать разговор Юры и Любы; втайне она надеялась, что высокомерная Любка начнет предъявлять претензии (уж Рая бы точно начала), пойдут крики, шум, взаимные обвинения и оскорбления. Совсем близко подойти Райка побоялась, рассчитывая, что вопли и обзывательства и так будут хорошо слышны в воздухе, но ничего похожего не произошло. Издали подруга увидела, как Люба обнимается с противным стилягой, что-то негромко говоря, даже отдаленно не похожее на то, что мечтала услышать Рая. “Ну ладно, — про себя решила завистница, тщетно домогавшаяся внимания вожделенного Егора Дятлова. — Ладно. Будет заседание комитета комсомола, я намекну на то, что случилось в палатке. Как бы невзначай спрошу, как следует относиться к случаям аморального поведения комсомольцев. Как поступать в таких случаях. Да что там намекну! Прямо расскажу. Пусть Любка выпутывается, как знает. Позору будет!” — приятные мысли успокоили сердце некрасивой девушки, придали силу и сознание собственной значимости. Она вернулась к костру и постаралась унять одышку от быстрой ходьбы, подбросив в огонь охапку валежника, собранного по пути. Тут же показались и двое влюбленных. Юра подмигнул Рае и заявил:

— Мы решили пожениться. У тебя, Райка, нет возражений по этому поводу?

Райка так и застыла с открытым ртом. Возражений было много. Главное заключалось в том, что теперь Райкиному доносу в партийные и комсомольские органы грош цена. Женитьба искупала все, покрывала все грехи, а толстая Райка могла остаться в неприятной роли соглядатая, завидующего чужому счастью. Обвинить в аморальности жениха и невесту невозможно, год на дворе, к сожалению, уже пятьдесят девятый, так что откровения бывшей подруги могут вызвать совершенно не ту реакцию, на которую рассчитывала девушка. Райка только хихикнула ядовито и проговорила.

— А зачем вам жениться? Вы вроде уже и без свадьбы все дела сладили.

Люба побледнела, а Юра прижал ее к себе и решительно ответил сидящей у костра завистнице:

— А это, уважаемая, не твое дело. И не советую разговаривать на эту тему с другими, а то я хлопну тебя по толстой харе вот этой вот варежкой, поняла?

Рая остолбенела от ужаса и гнева. Ей никогда раньше не угрожали, никогда не говорили с ней таким тоном. Она совершенно точно поняла, что Юра не шутит, а в случае если она все-таки продолжит свои намеки, то может реально получить по морде. После этого, конечно, можно пожаловаться, Юру накажут, исключат из комсомола, наверное. Может, даже выгонят из института. И все-таки Рая решила ударить побольнее:

— А твоя невеста знает, что ты фарцовкой занимаешься? Ты ей лучше заранее расскажи, а то все равно тебя посадят, а ей придется передачи носить, спекулянт проклятый!

— Уж скорее твою мамашу посадят за обвес и обсчет, — немедленно отреагировал Юра, пока Люба в недоумении и ужасе переводила взгляд с любовника на подругу, прямо-таки источавшую ненависть. Юра отлично владел ситуацией, давал Райке решительный отпор, разговаривая с ней на ее языке, но для Любы все происходящее было ужасным, отвратительным, диким, словно она видела какой-то страшный сон. — Ты, Райка, прищеми хвост и заткнись, потому что разожралась ты на ворованных харчах, словно жаба, и от злости можешь просто лопнуть. На тебе-то точно никто не женится, разве что какой-нибудь пьянчуга из магазина, где твоя мамаша людей обманывает.

Рая пораженно замолчала, не находя слов, чтобы продолжить оскорбления. Ее прямо распирало от злобы, так что она и впрямь могла лопнуть. Она вскочила на толстые короткие ноги, лицо ее багровело краской гнева, как и закатное солнце. Райка топнула ногой, швырнула в костер пригоршню снега и исчезла в палатке, где спали Женя Меерзон и Руслан Семихатко. Там она неожиданно разразилась такими бурными рыданиями, что проснувшийся в ужасе Женя накапал ей почти полный пузырек валерьянки, выслушал сердце, проверил пульс и засунул под мышку градусник, предполагая серьезную болезнь. На все встревоженные Женины вопросы Райка однообразно отвечала, что у нее страшно болит голова, прямо мочи нет, так что молодой медик сбился с ног, стараясь облегчить страдания несчастной.

Руслан был более спокоен, он с хохляцкой хитрецой поглядывал на красную рыдающую Раю, понимая, что ее просто что-то здорово раздражило и обидело. Скорее всего, Егор отверг притязания этой толстой кулемы, похожей на глиняную игрушку. Таких разочарований впереди у Райки целая уйма, хотя вот бюст ее очень даже ничего. Руслан с удовольствием глядел на трясущийся от спазмов истерического плача пышный Райкин бюст и даже немного переменил свое мнение. В сущности, с лица воду не пить, а девушка в теле, как говорится, упитанная, задастая, так что на нее кто-нибудь обязательно позарится. Но, конечно, не Егор Дятлов, чистоплюй, который мечтает только о карьере и больше ни о чем. Что ж, с карьерой у Егора и впрямь все в порядке, можно только позавидовать. А наивный Женя утешает рыдающую Кабаниху, предлагая ей то валерьянку, которой та выхлебала уже достаточно, то аспирин, то пирамидон, от которых Рая отказывается с горечью и обидой.

А Люба с Юрой сидели у костра, обсуждая планы на будущее. Юра был весьма доволен тем, что подруга невесты перестала быть подругой, показала заранее свою завистливую и злобную сущность. Теперь никто не будет оказывать на Любу влияние, кроме него самого. Юра не находил ничего неприглядного в своих мыслях, а предложение, которое сделал Любе, теперь уже расценивал как акт доброй воли, как даже некоторое самопожертвование, за которое девушка должна быть ему благодарна по гроб жизни.

Феликс Коротич ушел далеко от лагеря, погруженный в свои мысли, и никто этого не заметил. Феликс пробирался по снегу, задумавшись, ничего не замечая вокруг, прислушиваясь только к подступающей головной боли, которая началась еще в пещере, а теперь усиливалась с каждой минутой. Коротич не хотел, чтобы ребята заметили его болезненное состояние, которое так угнетало его самого, делало слабым и неполноценным. Впечатления дня, странные находки, идолы в пещере, потом — тело давно погибшего путешественника, странная и зловещая запись в тетради — все это тяготило юношу и вызывало неприятные мысли о прошлом. Под ногами скрипел снег, Феликс все шел и шел, иногда проваливаясь и с трудом вытаскивая ботинки из вязкого под настом снега. Он отошел уже на приличное расстояние от горы Мертвецов, двигаясь по направлению к деревьям, нескольким соснам и кедрам, росшим неподалеку. Вдруг он услышал, как кто-то зовет его по имени: “Феликс! Феликс!” Студент недоумевающе оглянулся, думая, что его догнал кто-то из товарищей. Вокруг было пустынно, тихо, только негромко выл ветер. Студент пожал плечами и двинулся дальше, страдая от накатывавшей волнами головной боли. Но снова тихий голос позвал его, и юноша встал, озираясь, чувствуя страх и тревогу. Вдалеке, у самого большого кедра, раскидистого и толстого, он заметил человеческую фигуру, тонкую и хрупкую, махавшую ему рукой. Феликс ускорил шаги, хотя сердце его колотилось от страха, поднимавшегося откуда-то из самых недр его души; во рту появился противный медный вкус, слюна высохла, стало трудно сглотнуть. Он уже почти бежал, мучаясь от ужаса и одновременно стараясь как можно быстрее понять, кто и что перед ним, тайно надеясь, что это все же его товарищ, турист, такой же студент, только вот отчего товарищ стоит на снегу раздетый, в тонком платьице, развевающемся на холодном ветру? Почему босы тонкие ноги, а волосы покрыты не платком, а белым инеем? С колотящимся сердцем юноша почти бежал, насколько это было возможно, проламывая то и дело ставший хрупким от наступившей оттепели наст.

— Мама! — выдохнул Феликс, ясно разглядев фигурку матери, так давно покинувшей его, умершей и бросившей сына на произвол судьбы. Это была она, мама, почему-то очень молодая, тонкая, хрупкая, ставшая почти ровесницей Феликса. Впрочем, умерла она чуть за тридцать.

Мать призывно взмахивала рукой, называя сына по имени; звуки ее голоса долетали до сознания Феликса приглушенными и тихими, но вполне различимыми. “Мама!” — кричал он, торопясь скорее добежать до самого близкого и родного для него существа. Фигурка женщины начала неспешно отступать, продолжая взмахивать рукой, но уже сквозило в этих печальных однообразных движениях что-то прощальное и роковое. Горячие слезы потекли по лицу парня, чувство любви и тоски затопило его душу, заполнило ее до самых основ. Он хотел одного — прижаться к маме, заключить ее в свои объятия и вместе с тем ясно видел, как она отступает и отступает куда-то вдаль. Феликс почти добежал до кедра, когда фигура мамы растаяла в воздухе, словно ее и не было, только белый снег и черные стволы деревьев видел теперь студент.

Он оглянулся — позади высилась гряда Перевала, Где Приносятся Жертвы. Особо выделялась страшная черная гора Девяти Мертвецов. Где-то у ее подножия бурлил и журчал не желавший замерзать Ручей Мертвеца, а чуть поодаль громоздилась Гора, Где Плакал Ребенок. Страшные, жуткие названия, звенящая тишина, изредка нарушаемая порывами заунывного плача, издаваемого ветром, безлюдность и пустынность подействовали на и без того перенапряженные нервы студента. Он встал, заплакал еще сильнее и только шептал про себя: “Я люблю тебя, мама! Я ведь все это сделал, потому что я люблю тебя! Они не могли так поступить с нами!” — Феликс все бормотал и бормотал слова оправдания и скорби, раскаяния и тоски, и в эти минуты ему расхотелось жить, ему хотелось к маме, как в далеком детстве, к маме на ручки, чтобы раствориться в тепле родного тела. Шатаясь, закрыв измученное лицо руками, юноша побрел к лагерю.

А в лагере уже шел серьезный разговор. Вернулись с разведки Зверев и Дятлов; Степан рассказывал ребятам хорошие новости; им удалось обнаружить сравнительно легкий переход на другую сторону гор. По крайней мере, начало пути ожидалось не слишком трудным, так что проблем у туристов не должно было возникнуть. Надо только хорошенько отдохнуть, собрать вещи, а завтра с самого раннего утра отправиться дальше, в места более изведанные и безопасные. Степан испытывал большое облегчение, теперь он твердо знал, что завтра группа будет в безопасности. Он обратил внимание на зареванную физиономию Раи, но решил ни о чем не спрашивать, чтобы не спровоцировать новый взрыв эмоций. Люба Дубинина, наоборот, вся светилась счастьем и жалась к Юре Славеку; Юра вел себя по-хозяйски, отдавая Любе распоряжения.

Ребята с аппетитом ужинали, почти позабыв об испытаниях, выпавших на их долю в этот странный и трудный день. Впрочем, все дни похода оказались странными и напряженными, но юность брала свое. Юра достал небольшую походную гитару и стал наигрывать песни, сначала грустные и лирические, а потом уже более веселые, так что через полчаса туристы уже распевали хором комические куплеты, заливаясь беззаботным смехом. Даже бледный Феликс, ходивший неизвестно где, несмотря на строгое распоряжение Зверева держаться всем вместе, разулыбался и стал подтягивать знакомые слова. В палатке царили теперь покой и умиротворение, а кожаная тетрадь умершего во время оно путешественника Глотова лежала в углу, на чьем-то рюкзаке, как страшное предостережение, о котором забыли. Потрескивал голубой огонек примуса, кипел чайник, в палатке становилось все теплее. Разморенная рыданиями и теплом Рая наслаждалась теперь вниманием Егора Дятлова, который был всерьез обеспокоен ее здоровьем. Женя мрачно живописал “припадок” Раи, связав его с колебаниями давления, а Егор встревожился из-за завтрашнего перехода через горы. Нужно, чтобы все были здоровы, чтобы все отдохнули, расслабились, поэтому Егор доброжелательно передавал обжоре Райке хлеб с грудинкой, наливал чай и расспрашивал про самочувствие. По крайней мере, аппетит страдалицы был отменным, и Рая жевала за троих, на глазах розовея и здоровея.

Степан распределил дежурства, решив, что сегодняшней ночью стоит охранять лагерь, как минимум, втроем, а сам он не будет спать вовсе, чтобы контролировать ситуацию, так сказать, дополнительно. Пока студенты готовились ко сну, Степан незаметно взял свой рюкзак с рацией и отошел подальше от палатки, чтобы поскорее выйти на связь с Центром и передать все, что они увидели сегодня. Он присел на корточки под высоким кедром, достал из рюкзака плоский черный ящичек рации и проверил готовность прибора. Лампочки замигали, раздался слабый треск, вроде все было нормально. Но никаких намеков на связь с Центром не было, хотя лампочки показывали на рабочее состояние прибора. Зверев проверил батарейки; все было с виду в порядке. Он надел наушники и прислушался.

Рация была единственным средством связи с цивилизованным миром, единственным залогом возможной помощи и поддержки в опасной ситуации. Самолет, вертолет, снегоход, отряд милиции, солдат, оружие — все средства придут на помощь к отряду, если он окажется в безвыходной ситуации. Может быть, не сразу, но спустя несколько часов ребята будут спасены, а на первое нападение (Степан предполагал такую возможность) у них есть два ружья и надежно спрятанный именной пистолет разведчика. Степан хотел передать информацию об опасности и запросить разрешение покинуть это нехорошее место; ну, а если разрешения ему не дадут, он будет действовать на свой страх и риск, спасать студентов, а потом сможет доказать свою правоту. А если не сможет, что ж, времена сейчас не те, что несколько лет назад, лагеря и расстрел Степану не грозят. Ну, дадут выговор по партийной линии, что крайне неприятно, но не идет ни в какое сравнение с угрозой гибели девяти человек. Уволят его вряд ли — он специалист экстра-класса, как говорится, штучной работы, так что без него трудно будет обойтись начальникам, привыкшим загребать жар чужими руками. Степан сидел под высоким кедром и тупо смотрел на рацию, стараясь еще раз покрутить ручки настройки.

Вдруг рация замигала и затрещала, раздался хлопок и взлетел к небу сноп синих искр. Вслед за этим взметнулись языки оранжевого пламени, и от рации за секунду остался оплавленный комок пластмассы. Степан медленно стащил с головы бесполезные наушники и бросил их на снег, рядом с остатками рации. Он чувствовал уже не страх, а безмерную усталость, которая подсказывала ему, что борьба бесполезна, что незримые злые силы окружили их маленький слабый отряд, обложили его со всех сторон и жаждут только одного — гибели этих девятерых смельчаков, отважившихся зайти в это проклятое место, доступное лишь одним колдунам-шаманам. Связь с цивилизованным миром была утеряна безвозвратно.

Небо стало синим, мрачным, чернели горы, на которых кое-где лежали пласты снега, подкрадывалась еще одна ночь, несущая с собой новые испытания. Восемь молодых ребят в палатке рассчитывают на Степана Зверева; он ведь взял на себя ответственность за них, а теперь и сам оказался заложником ситуации. Степан тяжело поднялся, стряхнул снег с колен, засыпал остатки рации. Он неторопливо пошел к палатке, бдительно осматривая местность, стремясь заметить какую-то явную угрозу, с которой можно и нужно бороться, но все вокруг было безмолвным и пустынным, только ветер все выл и выл свою монотонную песню.

У палатки стоял Олег Вахлаков, внимательно и цепко впившийся глазами в Степана. Зверев приостановился и негромко сказал:

— Рация сломалась. Мы теперь без связи с городом, так что следует удвоить бдительность. Нынче ночью никак нельзя спать, Олег. Постарайся загладить свою вину и отдежурить отлично, а то прошлой ночью мы с тобой опозорились.

Вахлаков почувствовал в словах Степана уже не давление и угрозу, а товарищеское доверие, и все хорошее, что было в душе парня, вышло на свет. Олег искренно хотел теперь быть отличным парнем, верным товарищем, другом, проявить себя с самой лучшей стороны. Одновременно он чутьем угадал, что отряд в настоящей опасности; подавленность Зверева стала ему понятна, и это внушило студенту сильный страх. Если разведчик, чекист, кагэбэшник переживает из-за сломанной рации и по-дружески разговаривает с ним, вором и трусом, значит, дело и впрямь серьезное и опасное. Олег посмотрел Звереву в глаза и сказал:

— Я все сделаю, товарищ Зверев, все, что от меня зависит, — и осторожно спросил: — А что, положение серьезное?

— Серьезное, — ответил Степан. — Чувствую, Олег, что очень серьезное, хотя и не знаю точно, что может произойти. Ребята ничего не знают про рацию; ты молчи. В случае чего — обращайся прямо ко мне, товарищей не волнуй, им надо отдохнуть. Пошли в палатку.

И Степан Зверев взял за плечо Вахлакова, который преданно смотрел в смуглое и тревожное лицо разведчика. В глубине души каждый молил о том, чтобы все прошло спокойно и быстрее наступило утро, взошло бы солнце, развеяло своими теплыми лучами страхи и ужасы здешних мест. А у палатки ярко полыхал большой костер, бросая отсветы огня на снежное покрывало; трещали сучья и ветки, сыпались искры от хвойных иголок, которые чернели и скручивались в пламени.

Ермамет мрачно смотрел на диск заходящего солнца. Рядом стояла Тайча, низко надвинув капюшон малицы; ее раскосые глаза тоже были устремлены на закат. В двух небольших фигурках манси воплотились тоска и печаль, покорность силам природы, могуществу древних жестоких богов, которым не может противостоять ни один смертный человек, даже шаман. Они стояли и смотрели на кромку неба, как сотни лет назад смотрели их предки из загадочного народа Югры, взявшегося невесть откуда в этих суровых краях. Ермамет тихонько ныл старый напев, которым еще мать давным-давно укачивала его на ночь; все его сухое тело чуть заметно раскачивалось в такт однообразной мелодии. Тайча тихонько тронула мужа за плечо:

— Идем в избу, Ермамет. Скоро станет темно, лучше нам закрыть двери. Пойдем в избу.

Ермамет вздохнул тяжело, как старик, и покорно пошел с женой в свой неказистый дом, лег на лавку поверх шкур, уставился в закопченный потолок. Сердце его томительно сжималось в предчувствии, а голоса из нижнего мира не давали покоя. Многое, многое говорили голоса, пугали и грозили, шептали и кричали, только сердце шамана и без того было переполнено горечью. Казалось, плюнь Ермамет — и прожжет лавку горькая слюна. Тайча тихонько ткала крапивные волокна, намотанные на прялку, в свете лучины пук волокон отбрасывал на бревенчатые стены страшные тени, косматые и шевелящиеся. Почерневший бубен тихонько позвякивал под лавкой, то ли от неслышного сквозняка, то ли от движений неживых душ, шныряющих по избе, словно крысы.

Душу Тайчи тоже сжимала рука страха и тревоги, и ее сердце билось отчаянно в предчувствии надвигающейся трагедии. Но она женщина, ей положено страдать и терпеть, привыкать к смерти, хоронить умерших, приносить жертвы богам. Тайча достала три литых колокольчика, медных, звонких, принялась тереть их пучком крапивного волокна, возвращая золотистый блеск и яркость. Колокольчики мелодично звенели в ее проворных смуглых руках, светлые зайчики забегали по стенам избы, чуть веселее стало на сердце. Ермамет глядел теперь не на черный потолок, а на веселые колокольцы, от которых повеяло надеждой и смутным весельем души. Ничего, ничего, может, еще пригодятся эти волшебные колокольчики, заботливо спрятанные на черный день, который вот, гляди, и наступил. Может, еще и настанут светлые дни для молодого шамана Ермамета, победителя страшных духов и злых болезней. Еще придет на зов батюшка-медведь, понесет Ермамета на сильной широкой спине к красивым горам, к фиолетовым рекам мира мертвых... Тайча негромко охнула, схватилась за живот:

— Что с тобой, Тайча? — удивился и испугался шаман, приподнявшись.

— Рыба бьется! — улыбнулась Тайча. — Плещет хвостом в моем животе.

— Какая рыба? — еще больше удивился Ермамет. — Может, ты разум потеряла, жена?

— Маленький манси шевелится в брюхе у меня! — засмеялась жена в голос. — Ребенок у нас будет, скоро народится, а ты и не знал. Я тебе хотела сказать, да недосуг тебе было. Теперь вот говорю.

Ермамет ни жив, ни мертв встал с лавки, улыбается во весь рот, блестят белые-белые зубы. Ребенок будет у него; благословили боги его союз с красивой Тайчой. Мало рождается у манси детей, хилые дети, что появляются на свет, гибнут скоро от болезней и недоедания. Только такого не будет с ребенком шамана; он постарается защитить свое потомство, своего малыша, как только сможет. Ермамет подошел к жене, обнял ее, потерся щекой о смуглую щеку Тайчи; хорошо стало жить шаману. В животе у жены завязался плод; вот уже шевелится он, бьет крошечными руками и ногами, плавает в околоплодных водах, словно таймень в реке.

За подслеповатыми оконцами разлилась тьма зимней ночи, двери накрепко запер шаман, отгородившись от страхов и ужасов внешнего мира, а в теплом пространстве утлого жилища пахло крепко выдубленными шкурами, горящей лучиной и вяленой рыбой; пахло самым лучшим и приятным: человеческой жизнью со всеми ее маленькими радостями и никчемными страданиями, и ничего лучше во всем мире не было этого запаха. И ночью Ермамет лег с женой на лавку, прижался к ней всем телом и стал в полузабытьи слушать дыхание беременной Тайчи, испытывая прежде незнакомое чувство: грусть и радость, восторг и страх, нежность и страдание — одновременно.

А в избе охотницы-манси тоже дивные творились дела. Целый день Толик Углов помогал бабе по хозяйству, стремясь оправдать свое присутствие в ее доме, ведь идти одному к станции, добираться до Вижая, оттуда — до Ивделя он хоть и хотел всей душой, но смертельно боялся. Толик решил во что бы то ни стало остаться в доме одинокой охотницы, и даже окружавшие ее избу страшные, покинутые хозяевами жилища не так пугали студента, как перспектива снова оказаться одному в молчаливом и пустынном лесу, идти по визжащему под лыжами снегу, боясь, что пугливое сердце вот-вот разорвется от ужаса, когда из-за фиолетового в лучах зимнего солнца ствола сосны выйдет вдруг мертвец с оплывшим, разложившимся лицом, с лоскутьями слезшей кожи, поглядит пустыми глазницами и снова спрячется за толстое дерево. Нет, Толик ни за что не уйдет отсюда, из этой тесной и вонючей избы, от этой уродливой, но живой женщины в отрепьях, которые привыкшему Толику уже не казались такими отвратительными. Кроме того, в работе, пиля дрова, орудуя колуном, складывая поленницу, нося воду из колодца, обливаясь молодым здоровым потом, Толик забывал о своих мрачных предчувствиях и видениях.

Баба между тем варила обед, бухнув в объемистый чугунок побольше сушеной рыбы, заправив примитивный суп громадным количеством пшена, мешала варево деревянной ложкой. Аромат еды казался божественным, а с серым ноздреватым хлебом, посыпанным крупной солью, с половиной разрезанной, перламутровой на срезе луковицы и сам суп приобрел неземной вкус. Толик громко чавкал, орудуя грубой ложкой, а хозяйка чавкала еще громче, и оба были вполне довольны друг другом. В печке трещал огонь, распространяя тепло, со лба студента стекали крупные капли пота и капали в тарелку, что, впрочем, отнюдь не беспокоило едоков. Днем ночные страхи развеялись, а физический труд немало способствовал этому.

Хозяйка собирала посуду, а Толик неожиданно стал рассказывать про себя, про свою семью, про родителей, которых он все же очень любил, хотя иногда и переживал из-за их пьянства. Манси пыхтела, сочувственно бормотала что-то, разводя руками, так что Толик вскоре раскрыл ей всю свою душу, поведал все маленькие секреты и начал пересказывать содержание любимых фильмов и книг. Хозяйка села на лавку, поверх вонючих шкур, пристально впилась в лицо Толика, размахивающего руками в азарте пересказа книг обожаемого Александра Беляева. Особенное впечатление на охотницу произвел рассказ об отрезанной голове профессора Доуэля.

— Эх, горе, беда... — лепетала баба, вслушиваясь в страстное повествование Углова, изображавшего коварного недруга головы профессора Керна. — Горе, несчастье какое...

В сущности, за всю жизнь никто никогда не слушал Углова с таким вниманием. Толик везде и всюду был на вторых ролях; это ему приходилось слушать других, а самому все больше поддакивать и помалкивать. В отношениях с Русланом Семихатко главным персонажем был, безусловно, Руслан, говорливый, активный, подвижный, выдумщик и фантазер. Толику едва удавалось вставить словечко-другое в бурную речь своего друга, который шутил над тихим Толиком и часто выставлял его на посмешище перед другими, делая мишенью своих шуток. А неряшливая манси с детским неослабевающим вниманием слушает увлекательные рассказы студента, бормоча что-то одобрительное и негодующее.

До самого позднего вечера Углов все говорил и говорил, психологическая связь между ним и охотницей становилась все крепче, так что с первыми красными лучами заходящего солнца, проникшими в слепое оконце, в груди Толика возникло странное чувство близости и даже любви к этой плосколицей коротконогой женщине с неглупыми раскосыми глазами, хлебающей чай из жестяной кружки. Рассказы из области научной фантастики отвлекли Толика от напряженной и пугающей реальности, окружавшей его.

— Голову-то отрезали и наши шаманы... — вздохнув, поведала манси Толику. — Чего не отрезать, коли боги ждут. Отрезанная голова очень нравится богам. Когда черная лихорадка найдет на деревню, когда олени начнут дохнуть или охоты нет — тогда шаманы отрезали голову. И точно, бывало, говорила голова про будущее, если отрезать ее правильно. Но это только шаманы умеют. Голова может немножко жить без тела; вот, курицу режешь, а она без головы бегает, а в голове в это время глаза смотрят, моргают. Потому что душа живет в самой голове.

Глубокомысленные рассказы охотницы касались шаманских жертвоприношений, которые она наблюдала с детства.

Выговорившийся, утомленный и распаренный Толик лежал на шкурах, слушал повествование бабы о ее жизни, в которой мало было хорошего. Все дети ее померли в младенчестве, было их штук этак восемь-десять, трудно сосчитать, в общем, много. Жизнь ее текла и текла, как мутный ручей, неведомо куда, неведомо зачем. Толику стало жаль женщину, никогда не бывавшую в кино, в цирке, ни разу не отдыхавшую за всю бедную и скудную жизнь. Она не видела замечательных концертов, не шагала в ногу вместе с друзьями на бурных демонстрациях, под красными знаменами, с тележками, украшенными лозунгами и приветствиями, не пела отличные песни военных и революционных лет, даже в зоопарке не была! Впрочем, зверья хватает в тайге, но ведь эта охотница даже мороженого никогда не пробовала! Толик неожиданно для себя вдруг предложил:

— Знаете что, приезжайте ко мне в гости! Мы живем в нормальных условиях, с удобствами. Есть туалет, раковина, горячую воду дают раз в неделю. Место найдется! Мама с папой будут рады, вы же меня спасли вот, приютили. Я вам город покажу, сходим в кино, на интересную картину про войну. Или нет, наверное, вам больше про любовь понравится. Сейчас много итальянских фильмов про любовь. Купим мороженое; оно сладкое-сладкое, лучше всего пломбир. Белое, сладкое, похоже на сливочное масло с сахаром. Вам понравится. И еще сходим в планетарий; недавно в музее открыли планетарий, там звезды и планеты, как настоящие.

— Про любовь-то да, понравится, — раздумчиво говорила баба, скребя очередную шкурку по мездре. — Кино не знаю, не видала, а сладкое масло понравится. Жаль, ехать мне нельзя, кто за домом будет смотреть? Да и страшно в городе.

— Это у вас тут страшно, — горячо ответил Толик, уже твердо решивший убедить хозяйку в необходимости ответного визита. — В городе очень хорошо. Я вам институт покажу, в котором учусь. Это самый большой вуз в городе, здание размером ну вот с гору. На трамвае поедем, покатаемся. Приезжайте, не пожалеете!

Странные разговоры длились и длились. Хозяйка и студент все больше нравились друг другу, так что ничего удивительного не оказалось в том, что, когда лучина догорела, они оказались на одной широкой лавке, под толстым одеялом из вонючих слежавшихся шкур. И ширококостное крепкое тело женщины принесло студенту много радости и спокойствия своими примитивными, выверенными веками движениями, могучей хваткой рук и ног, которая позволила ему ощутить себя защищенным и маленьким, покачивающимся на волнах материнской ласки. Ни отвращения, ни угрызений совести, ни страха не осталось в душе Толика после того, как все было кончено; только тихая умильная ласка разливалась по всему его существу, да горячая благодарность переполняла сердце. Он осторожно обнял развалившуюся, как медведица, женщину, прислушался к ее храпу, обнял и незаметно погрузился в глубокий сон, в первый раз после начала похода, обернувшегося чередой ужасов и предзнаменований. Впервые душа и тело студента отдыхали и набирались новых сил; подсознание посылало сигнал о том, что опасность миновала, осталась позади, теперь можно и расслабиться. Вот только сон, приснившийся Толику, был не слишком приятным.

Снился ему солнечный день, жаркий, из тех, что бывают в середине лета, когда не спасают от зноя широкие листья тополей и порывы ветерка, шевелящие листву. И снились друзья-ребята, бледные и молчаливые, шагающие рядом, и в то же время — чуть отстраненные, словно знают они какую-то загадку, тайну, которая неведома Толику. Идут они мерно и неспешно по главной улице города, к зданию института, помпезно возвышающемуся в конце проспекта Ленина. И одеты друзья странно, с жарой июльской несовместимо — в походные зимние вещи, телогрейки, ватные штаны, в шапки-ушанки и вязаные шлемы. За спиной у товарищей лыжи и палки, рюкзаки и вещмешки. Толик пробует заговорить то с одним, то с другим приятелем-туристом, расспросить их, почему так нелепо нарядились они посреди жаркого лета, почему в каникулы направляются в институт, где закончились занятия; но товарищи молчат, только загадочно поглядывают друг на друга и чуть улыбаются Толику. А Толик, к своему ужасу, начинает замечать вдруг страшные, неприятные вещи: несмотря на летний зной, на ресницах Любы Дубининой серебрится иней, а глаза будто заморожены, бесцветны, как у окуня или щуки в рыбном магазине. У Юры Славека по лицу струится кровь из трещины на лбу, а глаза ворочаются в кровавых ямах; нелепо вывернул голову Степан Зверев, у него и вовсе нет глаз, только сгустки запекшейся крови на месте бывших зрачков. И веет от друзей холодом и смертью, от которых нет избавления и спасения. За зеленым забором кладбища, расположенного почти на углу проспекта и небольшой улицы Октябрьской, звучит скорбная музыка, похоронный марш, выдуваемый невидимыми трубачами из золотых труб, слышатся чьи-то горестные рыдания и вскрики. И шелестит листва на больших кладбищенских деревьях, под напором все усиливающегося, все круче задувающего ветра.

— Кого-то хоронят сегодня? — спрашивает Толик пугливо, предчувствуя страшный ответ, и слышит из неразмыкаемых губ Егора Дятлова:

— Это нас хоронят, Толик.

Толик во сне стонет и двигается, напрягается всем телом в тщетной попытке проснуться, но страшный сон цепко держит его в своих объятиях, не дает вздохнуть и открыть глаза. Мертвые друзья скорбно кивают Толику на прощание и один за другим пролезают сквозь дыру в зеленом шатком заборе, окружающем старое кладбище. И вместо разверстой ямы сквозь большую щель видит Толик небогатое надгробие, на котором золотыми буквами вытиснены имена и фамилии тех, кто коротал с ним ночи у костра, делился едой и теплом, шутил и смеялся, пел песни и шагал рядом на лыжах через заснеженную тайгу к проклятой горе Девяти Мертвецов. Толик ощутил невероятное одиночество, чувство утраты, невосполнимой и незабвенной на всю оставшуюся жизнь. Во сне он горько плакал, а сонная баба-охотница чуть толкнула его могучей рукой. Углов засопел, как маленький, прижался к любовнице и уснул уже без сновидений, давая отдых измаявшейся душе.

Утром в лагере царило оживление, но не радостное, а суетливое, полное поспешности и напряжения. Ночь прошла на удивление спокойно, ничто не потревожило туристов, но даже эта спокойная ночь не могла дать ребятам настоящий отдых. Подсознательная тревога, ожидание чего-то страшного, тяжкие впечатления минувших дней сделали свое дело: группа туристов была молчалива, тревожна и взволнована. Все беспрекословно подчинялись кратким командам Зверева, выполняли указания Егора Дятлова, никому и в голову не приходило отлынивать от работы. Все рассчитывали на тот путь спасения, который был найден вчера Степаном, всем не терпелось как можно скорее покинуть опостылевшее место стоянки. Второпях вскипятили чайник, решив не тратить драгоценное время на приготовление более существенного завтрака; порезали хлеб, сало, напились чаю, даже прожорливый Семихатко не стал просить добавки.

Рая с каменным лицом проходила мимо Любы, которая, невзирая на напряжение, светилась от счастья, стоило только Юре поглядеть в ее сторону. Рая старалась всем своим видом показать неприязнь и обиду, подругу она теперь считала предательницей, совершенно забыв о собственном постыдном поведении. Рая демонстративно бренчала кружками, оттирая их снегом, запихивала посуду в рюкзак, упаковывала продукты. Тем же занималась и Люба, которая, казалось, не замечала ненависти бывшей подруги. Но на душе у Любы было горько; она глубоко переживала ссору с Раей и во многом обвиняла только себя. Она была так эгоистична, так несправедлива, она не заступилась за Раю перед разбушевавшимся Юрой, а ведь это был ее долг как настоящей подруги.

Люба и сама считала себя предательницей, но ничего не могла с собой поделать — Юра затмил ей все, заменил ей и подругу, и родителей, и смысл самой жизни. Люба полюбила так, как только могут любить натуры жертвенные и цельные, готовые отдать жизнь ради счастья близкого человека. Люба была беззаветно предана своему Юре, который казался ей ослепительно красивым, умным, смелым, необыкновенным, совершенно не таким, как другие. Его предложение руки и сердца Люба приняла с какой-то униженной благодарностью, помня о своем ужасном падении; при этом никакой вины Юры в происшедшем она теперь не видела и не понимала. За эту ночь она сильно изменилась, все ее подавленные чувства выплеснулись наружу, от Любы словно исходило тихое сияние, и она была ослепительно красива, хотя сама не осознавала этого. Зато заметили ее нежную красоту все участники похода, включая Райку, которую просто распирало от зависти и ненависти. Даже мрачный и суровый Степан залюбовался гибкими, нежными движениями девушки, еще вчера погруженной в депрессию и горе.

Степан не спал ни минуты, пристально оглядывая местность, чуть освещенную огнем костра, который запалили с размахом, принесли столько сучьев, что можно было бы зажарить мамонта, как выразился Руслан Семихатко. И ночью дежурные то и дело подбрасывали в костер сучья и поленья, нарубленные из нескольких сосенок. Ночь тянулась томительно долго, с каждым часом напряжение усиливалось, иногда казалось, что утро не наступит никогда, так и будет вечно длиться эта черная, беспросветная ночь, наполненная страхами, населенная призраками. Однако небо на востоке сначала стало сереть, потом побледнело, порозовело, появились робкие отблески еще невидимых солнечных лучей. А когда краешек солнечного диска показался над горами, Степан немедленно разбудил остальных и велел как можно скорее собирать вещи, складывать палатку, завязывать рюкзаки и готовить к трудному переходу лыжи. Напились чаю и собрались скоро. Степан и Егор оглядели отряд, все меньше похожий на группу веселых и беззаботных туристов, которые отправились в трудный, но интересный поход. Осунувшиеся, встревоженные, ребята напоминали бойцов-новобранцев перед битвой, а Егор Дятлов и Степан Зверев чувствовали себя командирами, от которых зависит жизнь людей.

— Ну, товарищи комсомольцы, сегодня нам предстоит перейти через перевал и выйти на открытую местность, — постарался как можно спокойнее сказать Егор. Высокий, стройный, с мужественным открытым лицом, он источал уверенность и ответственность. — Давайте подтянемся, проявим сознательность и спортивную смелость. Пусть каждый помогает товарищу, как только сможет. Не нравятся мне эти заповедные места, так что лучше, если расследованием займутся специалисты, которых мы сюда направим, а мы за время похода успеем еще отдохнуть и набраться сил.

— Да уж, места эти никому не нравятся, — пробурчал Вахлаков. — Надо было нам обойти эти проклятые горы с самого начала. Только поход испортили, а ведь сначала было так весело!

К Вахлакову присоединился Руслан Семихатко, а его поддержал недовольным голосом Феликс Коротич, у которого снова болела голова. Однако, повозмущавшись неудачным маршрутом, студенты успокоились и стали думать о новых перспективах, которые откроются перед ними по ту сторону страшного перевала. Кроме того, вспомнили о находках, имеющих безусловную археологическую ценность; эти уникальные идолы, узоры на скалах могут принести им славу! Степан не обращал внимания на переговоры ребят, подгоняя отряд, поторапливая, словно опытный пастух — стадо овец.

Егор шагал на лыжах, погруженный в мысли о странных горах и странных событиях. Рая старалась держаться рядом с ним, преданно заглядывая ему в глаза. Егор казался ей красивым, как никогда; она физически ощущала собственную непривлекательность, впиваясь глазами в это дорогое лицо. В эти минуты Рая не испытывала зависти и ненависти; напротив, все ее существо наслаждалось красотой, недоступной ей самой. Втайне Рая мечтала о продолжении похода, когда кончатся наконец все эти нелепые испытания и препятствия, отдалявшие ее от Егора. Вернутся покой и веселье, снова вечерами в палатке зазвучат песни, шутки, снова сблизятся между собой участники похода. И можно будет подсесть к Егору, завести кокетливый разговор ни о чем, привлечь его сердце к себе. Главное, заставить его себя заметить, вот что занимало сейчас Раю. Пока Егор не то чтобы не любит ее, а просто не замечает, не видит, он постоянно встревожен, занят своими переживаниями. Одного тихого вечера хватит Рае, чтобы обратить на себя его взгляд, заставить забыть ее прошлые ошибки и нелепое поведение. Райка ненавидела Любу вдвойне за то, что подруга вынудила ее повести себя глупо, распустить слюни, показать свою слабость. А уж этот стиляга Юра Славек обязательно узнает, кто такая Рая Портнова! Вот вернутся они в город, закончится этот не слишком удачный, хотя и полный разнообразных событий, поход, и Рая первым делом отправится в комитет комсомола института, потом — в студенческий профком, потом — в партийную комиссию, в райком партии. Она всех сумеет поставить на ноги и добьется, чтобы этого мерзавца отчислили из института, выгнали из комсомола, лишили всех прав и привилегий советского студента. И неплохо бы еще статью в институтской многотиражке про них с Любкой; с такой карикатурой, обличающей разврат и стиляжничество! От собственных мыслей Райка распалилась и вырвалась вперед отряда, мелькали только лыжные палки и скользили отлично смазанные лыжи по насту, таявшему под лучами солнца. Рая первой пришла к тому переходу, который вчера был найден Егором и Степаном, а уж за ней едва поспевали остальные туристы.

Перевал действительно оказался не очень трудным, тем более для бывалых туристов. Ребята сняли лыжи, аккуратно закрепили груз на спинах и принялись карабкаться по скалам и камням, используя специальные страховочные веревки. На этом настоял Зверев, опасаясь, что кто-нибудь может сорваться и разбиться, хотя высота была не слишком большой. Парни смело устремились вперед и вверх, закрепляя крючья за камни, вбивая острые колышки, а девушки поднимались уже почти с комфортом, чувствуя себя в безопасности. Егор распоряжался, командовал, помогал, протягивал руку тем, кому было трудно, один раз удержал чуть не сорвавшегося Женю Меерзона. Феликс Коротич показывал чудеса ловкости и сноровки, его большое, литое тело оказалось исключительно приспособленным к испытанию. Феликс взял на себя и самый тяжелый груз, чтобы освободить от ноши более слабых товарищей. Старался и Вахлаков, все еще испытывавший какое-то смутное воодушевление после откровенного разговора со Степаном минувшим вечером. Может, все дело было в том, что Вахлаков перестал чувствовать те злотворные флюиды, которыми было пронизано все пространство перед горой Девяти Мертвецов; в его сознании пробудились лучшие чувства, которые, как оказалось, все же таились глубоко под гнетом всего дурного. Феликс и Вахлаков взяли на себя самую сложную часть работы: они первыми достигли вершины перевала, закрепили веревки, держась за которые, успешно поднимались и остальные туристы. Все ребята ощущали прилив сил и настроения, они раскраснелись и повеселели, видя результаты своих усилий. Вот уже вся группа достигла вершины перевала, состоявшего из нескольких нагромождений скал и валунов: они распрямились, сложили поклажу на снег и посмотрели в открывавшуюся пред ними даль. Снега, снега и снега! Кое-где — высокие деревья, кедры и сосны, далеко-далеко, почти на кромке горизонта, чернеет густой лес. До него километров двадцать, а то и больше, однако это уже новые, совершенно другие края. Степан закурил и удовлетворенно оглядел товарищей. Он испытывал большое облегчение; даже грудь его вздымалась в ровном и глубоком дыхании победителя. Степан подмигнул Егору и пожал ему руку, как бы поздравляя с победой. Егор порозовел от удовольствия, давно признав неформальное лидерство за этим суровым и загадочным человеком восточной внешности. Молчаливая похвала командира была ему очень приятна.

— Ну, теперь начнем спускаться, — сказал Зверев, обращаясь к остальным туристам. — С подъемом мы справились, теперь остается спуск, а он, как известно, бывает еще труднее подъема. Давайте проверим страховочное снаряжение и потихоньку будем идти вниз. Да глядите, не потеряйте рюкзаки, там ведь наш обед! А хороший обед мы сегодня заслужили, правда, Рая?

Польщенная вниманием, Рая торопливо согласилась, тут же придумывая меню предстоящей трапезы. Ей захотелось поразить друзей, а особенно Егора, чем-то необыкновенно вкусным и питательным, чем-то невообразимо-роскошным, чтобы после сытной еды все хвалили ее и поражались кулинарным талантам скромной поварихи. Ветер задувал под куртки и телогрейки, туристы стояли на вершине, стараясь не смотреть в обратную сторону, туда, где прошли вчерашние день и ночь. Почему-то та, обратная сторона казалась им теперь особенно страшной и неприятной, поэтому все с удовольствием взирали на новую панораму, открывшуюся перед ними.

Женя Меерзон порывался идти первым, доказывая, что сил и сноровки у него предостаточно, спорил и сердился, когда Егор велел ему встать между девушками и помогать им идти. На самом деле помогать нужно было Жене, о чем Егор тихонько сообщил Рае. Рая понятливо кивнула и дернула Женю за рукав:

— Ой, Женя, держи меня, я сейчас грохнусь! — деланным басом простонала Райка, и доверчивый Меерзон принялся поддерживать ее за талию, скрытую толстыми одеждами.

Сама Райка цепко держала слабосильного очкарика Меерзона, выполняя просьбу Егора. Ребята ощущали особенную сплоченность, единение, какой-то душевный подъем. Не осталось и следа от раздражительности и депрессии последних дней. Стали готовиться к спуску, обещавшему быть труднее подъема, потому что тут и там торчали из снега острые скалы, которые могли оказаться смертельно опасными. Следовало проявить терпение и осторожность. Еще раз перераспределили груз. Женю вовсе освободили от рюкзака, опасаясь за его безопасность и равновесие. Рая по-прежнему поддерживала медика, старательно делая вид, что это он помогает ей справиться с трудностями пути. Снова вперед вышли Егор Дятлов и Степан Зверев, мужественно взяв на себя самую трудную задачу — прокладывать путь. А Олег Вахлаков и Феликс Коротич закрепляли спасительную веревку, помогал им и Юра Славек.

В одном месте под Егором провалился снежный наст, огромный кусок слежавшегося снега поехал вниз, увлекая парня за собой и каждую минуту грозя раздробить ему кости о торчавшие острые скалы. Но Степан вовремя дернул Егора на себя, схватив его за рукав куртки; небольшая лавина помчалась вниз, рассыпаясь веером снежных брызг, заливая белизной черные каменные проплешины, шурша и ворча угрожающе. Туристы как завороженные глядели на снежную гору, мчавшуюся вниз с приличной скоростью.

— Нас ведь тоже может лавиной накрыть! — тревожно сказал Женя Меерзон.

— Лавины здесь небольшие, — успокоил его Егор, отряхиваясь от налипшего снега. — Смотри, уклон горы всего градусов тридцать, кроме того, горы невысокие, а снега не так уж много. Он застревает между камней, скалы тормозят его движение, поэтому лавина в самом худшем случае может повалить палатку, если она неправильно поставлена, вот и все. Ну, еще набьется тебе за шиворот немного снега...

Ребята заулыбались, успокоенные словами командира, Руслан Семихатко даже захихикал, потому что в душе тоже немного испугался, когда снежная куча помчалась вместе с Егором вниз. Продолжили спуск, который продвигался довольно медленно; Степан сознательно тормозил ребят, заботясь об осторожности. С каждым шагом вперед и вниз он испытывал облегчение. Степан уже начал размышлять о будущем, что обычно откладывал на самые последние часы после решения проблемы. Он выстраивал в уме диалог с начальством, мысленно писал рапорт, излагая в нем все странные и опасные события, которые приключились с отрядом туристов со времени выхода из поезда. Казалось, с тех пор прошли годы, а не дни. Особенно тягостным выглядело сейчас то отчаяние, которое овладело Степаном во время ночевки у горы Девяти Мертвецов.

Зверев размышлял также о Толике Углове, которого отряд должен был забрать на обратном пути. Но возвращаться Степану совершенно не хотелось, по крайней мере, той же дорогой. Он решил бросить лабаз, наплевать на запасы продуктов и одежды, все это можно будет забрать после, вместе с другой, настоящей экспедицией. Степана беспокоила судьба Толика, но он был твердо уверен, что студент сейчас в безопасности. Так что подождет немного, пока ребята выйдут кружным путем к станции, а потом, возможно, сходят за Угловым. Или его заберет подкрепление, новая вооруженная экспедиция, состоящая из профессиональных военных и спортсменов.

Степан машинально и проворно лез вперед, укреплял веревку, поддерживал других ребят, искал опору ногам, скользившим иногда на обмерзших камнях, и пока не замечал усиление ветра, который с каждой минутой выл все громче и все сильнее морозил лица, укутанные специальными вязаными шлемами с прорезями для глаз.

Сырые дни оттепели закончились, установился небольшой морозец, яркое светило с утра солнце, обещая скорое тепло. Но теперь к этой погоде присоединился сильный ветер, который нес с собой какое-то грозовое напряжение, непонятную тревогу и тягость. Ветер был боковым и не очень мешал спуску, однако, когда последний турист ступил на твердую землю — равнину у подножия горы, порывы ветра стали такими сильными, что Люба покачнулась и упала. Юра, стоявший рядом, едва успел ее подхватить, иначе девушка могла бы сильно расшибиться о камни, в изобилии торчавшие из-под снега. Ветер швырнул им в лицо пригоршни колючего снега, завыл, ударяясь о камни, и с новой силой понесся по-над землей. Егор Дятлов заметил, как помрачнело лицо Степана, как потемнели его и без того темные глаза.

— Товарищ Зверев! — окликнул Егор старшего. — Что это вы? Ведь уже все нормально; глядите, мы все на той стороне! И без всяких приключений и повреждений!

В голосе студента слышались радость, удовлетворение от успешно выполненной задачи, молодой задор смелого физкультурника, взявшего препятствие штурмом. Но Степан тихонько покачал головой и только негромко ответил:

— Молодцы, ребята! Только вот — ветер...

— Подумаешь, ветер! — вступил в разговор Руслан Семихатко. — Мы еще не при таком ветре ходили в походы; вот, помню, в позапрошлом году такой ветер начался, что даже и не ветер, а настоящий ураган! А мы идем себе через непроходимую тайгу, плюем на погодные условия. Мы же все разрядники, так что никакая буря нам не помеха!

Бахвальство Руслана было таким детским, что Степан невольно улыбнулся, но в этой улыбке оставались печаль и мрачность. Подошедший Юра Славек внимательно посмотрел вокруг: бескрайняя снежная равнина расстилалась перед туристами. Теперь, стоя у подножия горы, нельзя было увидеть панораму, далекий лес, спасительный и недостижимый. Только белые снега покрывали пространство, слепя глаза отраженным солнечным светом. И, хотя ничто не внушало страха, Юра тоже почувствовал безотчетную тревогу и вопросительно взглянул на Зверева.

— Боюсь, ветер усиливается, — хрипло произнес Степан, обращаясь к собравшимся вокруг него ребятам. — Если он станет еще на один балл сильнее, мы не сможем двигаться вперед, к лесу. Более того, мы не сможем даже разбить лагерь, потому что немедленно сорвет нашу палатку и задует костер.

Интонации Зверева напугали туристов. Все стояли молча, не глядя друг на друга. Чувство триумфа, связанное с победой над трудным перевалом, бесследно испарилось, сменившись тревожным ожиданием.

— Что же делать? — тихонько спросила Рая Егора, доверчиво глядя на него. — Куда мы сейчас пойдем? Егор, сделай что-нибудь, ты же командир...

Егор и рад был бы “сделать что-нибудь”, но он прекрасно понимал свою зависимость от природных условий, которые с каждой минутой становились все более неприятными. Пронзительный ветер бился и вился, словно невидимый аркан, стараясь схватить туристов и швырнуть их, куда пожелает, вот хоть разбить хрупкие человеческие тела об эти острые скалы. Женя Меерзон с трудом удерживался на ногах под мощными порывами злого бурана. При этом продолжало светить солнце, а небо оставалось безоблачным. Все так же искрился и ослепительно сверкал снег, над его ровной поверхностью тут и там поднимались миллионы блистающих искр — взметенные порывами ветра снежинки. Ударяясь о черные скалы, ураган выл и стонал диким устрашающим воем, заползая в самые укромные расщелины, самые глубокие трещины в поверхности горы. Ветер буквально выдавливал туристов обратно на перевал, противостоять его натиску было почти невозможно. Но Егор принял решение:

— Попробуем двинуться к лесу, как и хотели первоначально. Выстроимся по двое, пойдем друг за другом, чтобы немножко защитить задних от ветра. Впереди пойдут самые сильные, а сзади те, кто послабее. Если у кого-то есть другой план, прошу поделиться.

Других планов ни у кого не было. Вернее, в душе все понимали, что если ветер усилится, придется вернуться на ту сторону перевала и заночевать там. На таком ветру разбить лагерь совершенно невозможно. Но ребята не хотели вслух высказывать свои страхи; гораздо легче было принять мысль о борьбе, о том, чтобы любыми усилиями двигаться к намеченной цели. А цель была одна — как можно дальше от проклятого перевала, от мрачной горы со страшным названием, от пещеры со светящимися идолами... Неважно, куда приведет их трудный путь; важно уйти подальше от рокового места, где так часто посещали их загадочные видения и таинственные сны. Еще раз обсудили ситуацию и решили отказаться от попыток приготовить обед, немного отдохнуть. Каждая секунда была дорога, нельзя было терять время. Да и приготовить еду на таком ветрище — дело мудреное, практически невозможное. Следовало идти вперед, пока свежи силы, пока еще есть порох в пороховницах, как выразился любитель классики Женя Меерзон. Помогая друг другу, распределили снаряжение, договорились, кто за кем идет. Руслан Семихатко все сокрушался о том, что кончилась его отличная импортная мазь, как будто она могла помочь делу, решить ситуацию. Степан посмотрел на часы: часовая стрелка приближалась к двенадцати, подъем и спуск заняли не так уж много времени. Он отдал команду приготовиться к походу. Студенты торопливо выстроились по двое, замыкающим назначили Женю, невзирая на его яростное сопротивление.

— Понимаешь, нужно ведь поддержать девчат, если что, — серьезно сказал Степан. — Идти последним так же трудно, как и первым, потому что ответственности даже больше. Может, ветер и не будет так задувать, но ты будешь один отвечать за целостность отряда, понимаешь?

Женя молча кивнул и встал на положенное место. Тщательно проверили крепления на лыжах, рюкзаки с поклажей закрепили на спинах. От все усиливающегося ветра ребят шатало, однако они мужественно продвигались вперед. Первыми, прокладывая лыжню, пошли Степан и Егор; за ними — Феликс и Олег, затем Юра и Руслан, а последней парой оказались Люба и Рая. Райка не слишком хотела идти бок о бок с бывшей подругой, но напряжение и тревога передались и ей. Девушка уже не желала развивать конфликт, привлекать внимание к ссоре между ней и Любой; она ясно видела, как занят и обеспокоен Егор, как мрачно глядит Зверев, что-то тихонько говоря Егору.

Рая была неглупа, поэтому отказалась от выяснения отношений, чтобы не тратить время. Интуитивно она понимала, что каждая секунда усугубляет ту опасность, в которой они оказались. Опасность? В чем она? Западня — вот какое слово подобрал услужливый мозг, когда Рая попыталась объяснить себе ситуацию. Западня, ловушка, тупик, клетка, замкнутый круг — многочисленные эпитеты вертелись в голове, и Рая почувствовала что-то похожее на отчаяние. Она взглянула на внешне спокойное лицо Любы и захотела вдруг помириться с подругой. Но тут же подавила в себе это ненужное и унизительное желание. Рая, пыхтя, старалась удержаться на лыжне, что было сделать непросто — порывы ледяного ветра так и норовили свалить ее с ног.

Ветер со свистом ударялся о скалы за спиной туристов и, казалось, обратной волной, откатом, возвращался назад, чтобы с новой силой обрушиться на пришельцев. Ясное синее небо, солнце и белая равнина только усугубляли ощущение неестественности происходящего, оттеняли странность этого дикого ветра, невесть откуда налетевшего на забытый Богом край. С большим трудом, согнувшись, стараясь спрятать лица, ребята шли вперед, все дальше уходя от перевала. Несмотря на довольно мягкую погоду, вязаная ткань масок немедленно обледенела вокруг рта и носа от горячего дыхания туристов. Именно такая погода особенно опасна для путешественников; многие смертельные обморожения случаются не на тридцати-сорокаградусном морозе, а при небольшой температуре, но сильном ветре, страшно усугубляющем действие холода.

Вот и теперь ветер выстудил одежду, добрался до самых печенок, схватил ледяной рукой самое сердце, по крайней мере, так казалось ребятам. Время от времени буран, словно насмешничая, поднимал из-под ног массу колючего слежавшегося снега и швырял ее в туристов. С громким шорохом сыпучие комочки ударялись об одежду туристов и снова падали вниз. Ребята не могли разговаривать, потому что стоны и завывания ветра становились все громче, все сильнее, заглушая попытки перекрикиваться между собой. Настроение у всех было уже не походным, не спортивным, а военным, словно речь шла о выживании и спасении, а не о преодолении трудностей, которые они сами искали. Прокладывать лыжню было исключительно трудно, снег на этой стороне перевала был сыпучим и сухим, лыжня норовила исчезнуть, словно была проложена не в снегу, а в песке, так что Егор и Степан взмокли от напряжения, невзирая на пронизывающий холод. Они все шли и шли, казалось, преодолевая большое расстояние, но на самом деле едва продвинулись вперед. Степан оглянулся и с горьким разочарованием увидел камни перевала в непосредственной близости. Невероятно, но невидимая сила ветра словно толкала их обратно, они впустую скользили на лыжах, втыкая в осыпающийся снег палки; их явно относило назад каким-то непостижимым образом. Казалось, что камни перевала, превратившись в громадные магниты, притягивали посмевших сбежать от них путников, заставляли их признать тщетность всех усилий, которые они так истово прикладывали к своему освобождению. Егор повернулся вплотную к Степану и прокричал:

— Что же это такое, товарищ Зверев? Мы идем и идем, а как будто не сдвинулись с места!

— Слишком сильный ветер! — прокричал надсадно Степан, в душе понимая, что такое объяснение не совсем соответствует истине. На самом деле он ощущал присутствие и влияние той черной, безжалостной и смертоносной силы, которая еще недавно высасывала жизненную энергию, лишала воли к сопротивлению, пригибала к земле на той, опасной стороне гор. Эта сила сейчас запутывала отряд, словно гигантский паук в своих тенетах, тянула обратно, к черным камням, угрюмо высившимся совсем рядом. Нечто похожее можно испытать в кошмарном сне, когда пытаешься бежать, спасаться, а ноги становятся ватными и непослушными, как бы прирастают к земле, слабость разливается по телу и лишает возможности спастись. Степан попытался выкинуть из головы мрачные мысли, он собрал все свои силы и рванулся вперед, но, казалось, лыжи едут в обратную сторону по сухому сыпучему снегу, напоминающему песок пустыни. Ребята ожесточенно пыхтели, вонзали в снег палки, но острия не находили опоры, ветер мощной волной преграждал путь. В бесплодной борьбе прошло еще много времени; за час с лишним туристы продвинулись на двести пятьдесят метров и при этом были окончательно измотаны. Трудный перевал, затем ожесточенное, но бесполезное скольжение по снегу окончательно подорвали силы ребят. Первым остановился Степан, признав бессмысленность дальнейших движений. Встали и остальные, разочарованные, задыхающиеся, стараясь не глядеть друг на друга, боясь увидеть в глазах товарищей боль разочарования и тоску. Егор Дятлов воткнул в снег палки и обернулся: только что проложенную девятерыми туристами лыжню уже не было видно, она была полностью заметена. А тучи сухих белых комочков носились высоко в воздухе, затмевая солнечный свет; вой ветра усиливался, становился мучительно-нестерпимым, раздражая нервы и вытягивая душу. Егор обратился к друзьям:

— Я предлагаю вернуться.

Молчание и вой бурана стали ему ответом. Как тяжко было признавать свое поражение, бессмысленность всех приложенных усилий, как страшно вдруг стало молодым ребятам при мысли о неизбежном возвращении! Все молчали, наконец заговорил Феликс Коротич:

— Здесь нам палатку не поставить. Время к вечеру, день почти прошел, так что нет у нас другого выхода. Давайте вернемся, ребята. Переночуем, а наутро попробуем еще раз.

— Может, все-таки попытаемся здесь остаться? — неуверенно предложил Юра Славек. — Как-нибудь укрепим палатку? И, возможно, к ночи ветер стихнет... — Юра и сам не верил тому, что говорил, просто он пытался, хоть ненадолго, отсрочить возвращение в тот мрачный край, откуда они с таким воодушевлением выбрались несколько часов назад. Степан Зверев вздохнул и тоже включился в разговор:

— Если мы здесь пробудем до темноты, то неминуемо замерзнем ночью. Стоит остановиться, и холод нельзя терпеть. На ветру мы просто не выживем.

Действительно, туристы ощущали, как ледяной холод заползает под одежду, как стремительно остывают их разогретые движением тела, как стынут руки и ноги. И ледяное крошево засыпало их теперь так сильно, что вся одежда была покрыта коркой белой крупы, которая смерзалась на страшном ветру. Было ясно, что промедление опасно и нужно как можно скорее принимать решение. Решение же было только одно — возвращаться, пока не село солнце, пока еще оставалось время, чтобы снова перейти через горы и вернуться к старому лагерю. Там можно развести костер, укрепить палатку, поесть, согреться, отдохнуть и, возможно, придумать новый план спасения. Почему-то всем в голову пришло именно это слово — спасение, словно речь шла о смертельной опасности, которая неумолимо подкрадывалась к туристам. Рая чуть не плакала от усталости и напряжения, но старательно скрывала свое состояние; а вот на глазах Любы показались слезинки, которые вызвало ощущение бесплодности усилий и разочарование. Ну, и усталость давала себя знать. Рае вдруг стало жаль подругу, возможно, из-за чувства превосходства, из-за собственного терпения и сдержанности:

— Любка, не реви, ну подумаешь, вернемся, — тихо сказала Рая бледной и замерзшей уже без движения Любе. — Не ной, помнишь, в прошлом походе тоже мы заплутали, почти сутки бродили в тайге. И ничего, выжили! И сейчас справимся!

Люба уныло кивнула, вой ветра почти полностью заглушил слова подруги. Рая не хотела вспоминать, что в прошлом походе они шли по обычному лесу, среди обычных деревьев, под самым обыкновенным небом. Никаких мертвецов, идолов, магических знаков и предостережений не было и в помине. Были обычные трудности, а они оставались обычными туристами, у которых с собой было все необходимое: спички, консервы, компас. Они твердо знали, что вскоре найдут дорогу, от которой временно отклонились, а в крайнем случае разведут костер, установят палатку, переночуют; слегка встревоженные, но при этом приятно взволнованные приключением.

А то, что происходит сейчас, слишком непонятно и страшно, чтобы быть обычным приключением обычных туристов. Все неправильно, не так, как должно быть в материальном мире, населенном цивилизованными и образованными людьми... Они как бы вышли за пределы ойкумены, как называли древние пределы изведанного мира, подчинявшегося законам природы. Тысячи лет назад путешественники составляли карты, на которых были изображены известные, обитаемые людьми страны, а вокруг простирались земли, населенные ужасными существами: собакоголовыми людоедами, гигантскими муравьями, змеями с человеческими головами. И законы этих земель, правила, по которым они жили, были совершенно иными, волшебными и непонятными. Там всюду подстерегали мрак и смерть, туда нельзя было отправляться в путешествие, оттуда почти никогда никто не возвращался. И вот в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году девять туристов оказались в местах, которые на древних картах обозначались словами: “Тут обитают львы”. Это означало опасность и дикость, неизведанность земель, куда не следовало заходить. Трудно было поверить, что такие места сохранились теперь, когда уже земной шар был сфотографирован со спутника, когда не осталось ни одного места, где не ступала бы нога человека. Однако удивительные события последних дней доказывали, что ребята зашли в странные края, откуда предпочтительнее всего было бы убраться подобру-поздорову, не искушая судьбу. И с тем же упорством, с которым туристы стремились сюда, не замечая предостережений, смеясь над рассказами манси, пренебрегая знаками, щедро рассыпанными по всему их пути, теперь они пытались вернуться обратно. Но, очевидно, это было не так-то легко: ловушка захлопнулась, вход не хотел превращаться в спасительный выход, что-то злорадное слышалось в вое дикого ветра, что-то зловещее крылось в черных нагромождениях скал и ослепительно-белом снежном покрывале, похожем на саван.

Сердце Любы щемили тоска и страх. Нечто подобное испытывали и остальные туристы, однако старались не показывать виду, чтобы не убить остатки смелости, на которые только и приходилось сейчас рассчитывать. Не сговариваясь больше, ребята стали поворачиваться, чтобы идти обратно, к перевалу, который они радостно преодолели так недавно. Измотанные, усталые студенты последовали за Степаном и Егором, которые снова шли впереди всех. Теперь идти было исключительно легко; они скользили по снегу, подталкиваемые диким ветром, который тащил их вперед, вперед, к скалам. Палки были почти не нужны. Отталкиваться не приходилось; каждый несся, как парусное судно при свежем пассате. И, хотя ноги подгибались от усталости и напряжения, они исключительно быстро оказались у подножия горы Девяти Мертвецов, которое с таким облегчением покинули.

Минут двадцать ушло на то, чтобы приблизиться к месту перевала. Степан оперся о большой камень, торчавший из снега, а к нему подошли остальные. Туристы примирились с мыслью о неизбежности возвращения, это принесло облегчение, к тому же только сейчас они поняли, насколько выматывал и раздражал их дикий вой и сопротивление ветра. Сейчас ветер был таким же сильным, но не хлестал по лицу снежной крупой, не толкал в грудь, не отнимал последние силы; даже его вой теперь не был таким угрожающе-гневным.

Егор помог девушкам освободиться от ненужных теперь лыж, остальные тоже принялись укладывать лыжи и палки в специальные чехлы. Степан и Олег Вахлаков снова разматывали веревки, проверяли снаряжение. Никто не роптал, не задавал лишних вопросов, туристы слаженно и споро помогали друг другу, готовясь к переходу.

— Нам нужно спешить, — кричал Егор, обращаясь к друзьям. — Нужно вернуться до захода солнца, в темноте мы можем разбиться на этих скалах.

— Как вернемся, так сразу костер разведем и будем жрать! — выкрикнул Руслан, в животе у которого давно уже бурчало. — Наварим полный котел каши, да с тушеночкой! Я бы один весь котел съел.

Ребята заулыбались, слушая мечты прожорливого Семихатко. Действительно, котел горячей каши с невероятно вкусной тушенкой — что может быть лучше такого завершения трудного дня! Всем представилась мирная картина: костер, закопченный котелок с булькающим, распространяющим аппетитный запах варевом, уютная вместительная палатка, в полутьме которой пахнет хвоей от еловых лап, а на этих пахучих подстилках уже разложены теплые спальники, в мягком нутре которых так приятно вытянуть гудящие от усталости ноги... Настроение у туристов немного поднялось, а Семихатко продолжал под аккомпанемент ветра выкрикивать названия вкусных блюд и продуктов, которые он непременно съест, как только отряд вернется на старую стоянку. И ребята уже стремились туда, откуда несколько часов назад с такой поспешностью ушли. По-прежнему самые сильные шли впереди, а Женя Меерзон замыкал колонну рядом с Раей.

Идти было тяжело, ветер мешал, хотя и дул в спину, но его ледяные порывы вырывали из рук веревки и лыжи. Однако с перевалом справлялись неплохо, только Женя шатался от слабости — он не очень-то привык к таким нагрузкам, несмотря на то, что довольно успешно прежде ходил в походы. Но студент старался не показывать усталости, хотя голова у него кружилась, а в глазах мелькали черные пятна. Он несколько раз опирался на Раину руку, а однажды чуть не упал, с трудом удержавшись на ногах. Однако продолжал цепляться за веревку, двигаться вперед, чтобы ни на секунду не задержать продвижение товарищей. Степан и Егор изо всех сил старались облегчить путь другим ребятам, но и сами были страшно утомлены; казалось, шествие под вой ветра, в борьбе с притяжением этих удивительных мрачных скал, полностью высосало из них всю энергию. Небо уже начинало сереть, яркий синий свет исчез, солнечные лучи рассеялись в предвечернем тумане. Казалось, до сумерек оставалось совсем немного.

И вот перед туристами вновь появилась знакомая поляна, одинокий громадный кедр на ее краю, ручей, скрытый подо льдом, но кое-где прорвавшийся наружу, черными размывами проявивший свой непокорный морозу нрав. И все ощутили какое-то смирение с судьбой, словно сбывалось предначертанное высшими силами, а от воли жалкой кучки людей уже ничего не зависело. Все на миг остановились и в каком-то оцепенении глядели на место стоянки. Вот круг от костра, вот вытоптанная полянка, где стояла палатка, вот консервные банки и мусор, аккуратно сложенные в холмик...

Оцепенение прошло, и ребята снова засуетились, помогая друг другу преодолеть последние метры, отделявшие их от равнины. В молчании они спустились наконец на твердую землю и так же молча зашагали в сторону лагеря. Все были подавлены, но в то же время туристы успокоились, увидев, что все было на своих местах, ничего неожиданного не произошло, никто не приходил сюда: остались только их собственные следы. Степан обратился к Феликсу и Вахлакову:

— Ну, давайте ставить палатку, все здорово устали, так ляжем сегодня пораньше. Завтра решим, что будем делать. Или вернемся прежней дорогой, или попытаемся еще раз перейти через горы.

Студенты послушно выполнили приказание, разворачивая тюк с палаткой, готовя колышки, закрепляя веревки. Феликсу и Олегу помогал Юра Славек, а уставшего до полуобморочного состояния Женю Степан усадил на рюкзак, велев отдохнуть. Женя слабо сопротивлялся, но и впрямь не мог шевелиться. Зверев с Егором пошли собирать валежник для костра, который был сейчас необходим больше всего на свете. Взмокшие от физических усилий, затем — пронизанные насквозь ледяными порывами ветра, потом снова вспотевшие от лазанья по горам, ребята должны были как следует согреться, покушать горячей пищи, напиться чаю. И тогда вернутся силы, можно будет спокойно подумать о дальнейших планах, поговорить.

Вскоре уже веселые языки пламени взметнулись над сухими ветками, загорелись и куски дерева, посыпались искры, закипела вода в котелке, куда Рая сыпала щедрой рукой крупу, а Руслан Семихатко открывал банки с тушенкой. Степан хотел было сказать Семихатко, что тот слишком увлекся, что консервов уже довольно, но потом промолчал: уж слишком радостным и довольным выглядел парень, от тревог и усталости, казалось, не осталось и следа. Улыбка играла на добродушном круглом лице студента, когда он с наслаждением вспарывал консервным ножом очередную банку с аппетитным содержимым. Егор подмигнул Степану, указывая на облизывающегося, как кот, Руслана, и оба негромко засмеялись. На этой стороне гор ветра не было совершенно, что казалось странным: не могли довольно невысокие горы служить надежной преградой такому урагану. Вероятно, ветер стих, возможно, они поспешили уйти, бросить борьбу... А может быть, ветер был особенным, специальным ветром, присланным для того, чтобы помешать туристам уйти, скрыться, оставить опасное место. Степан поморщился: какая чепуха лезет в голову! Видно, и впрямь ослабели нервы от всех этих впечатлений; недолго впасть в мистику, если учесть все события, которым пока нет рационального объяснения. Все просто в общем-то: вот толстячок Руслан открывает тушенку, вот девушки хлопочут у костра, вот парни ставят палатку, собирают валежник, тащат сучья поближе к огню. Вокруг тишина, снег тихонько поскрипывает под ногами, четко впечатываются в его белизну следы ног. Даже снег здесь другой! Но ничто не внушает тревоги и страха; мирная картина привала группы туристов у подножия горы. Горы Девяти Мертвецов. А их как раз девять человек!

Степан засвистел негромко, чтобы избавиться от докучливых мыслей. Егор Дятлов что-то строчил в походном дневнике, держа карандаш озябшими пальцами, время от времени смачивая химический грифель языком. Такой карандаш практически не стирается даже от влаги, все, что им написано, остается на века; это еще одно достижение советской химической промышленности.

— Идите скорее ужинать! — позвала Люба туристов. Забренчали миски и кружки, забулькал теперь уже чайник, чтобы щедро напоить усталых туристов тонизирующим ароматным чаем; впрочем, довольно дрянным. Ложки скребли о донца мисок, Рая едва успевала раздавать добавку, опасаясь, что угощенья может не хватить. Щеки туристов порозовели, глаза заблестели, от согревшихся тел валил пар; сохла влажная от снега и пота одежда. Палатка успокоительно высилась неподалеку, словно настоящий дом, полный уюта и умиротворения. Постепенно все разговорились, вспоминая тяготы сегодняшнего дня; слово за слово, и переход через перевал с последующим вынужденным возвращением стал казаться преодоленным препятствием, опасным, но увлекательным приключением, в котором все показали себя с самой лучшей стороны. Юра стал изображать неловкого Женю, Руслан смеялся и комично кривлялся, уверяя, что именно так, раскорячившись, изогнувшись, перебирался через скалы Феликс Коротич, с каменным выражением лица, с полуоткрытым ртом... Студенты вскоре уже вместе хохотали, чуть поддевая друг друга; взрывы смеха то и дело нарушали царившую вокруг тишину. Страхи исчезли, тревоги убрались подальше, осталась веселая студенческая компания.

Студенты набились в палатку, где решили еще выпить чаю и окончательно согреться. За импровизированной ширмой из одеяла парни меняли одежду, скидывали промокшие, пропотевшие вещи, воздух пропитался густым запахом пота, к которому, впрочем, все давно привыкли. Девушки уже почти переоделись, теперь они готовили обувь к просушке; завтра решили возвращаться старой дорогой, ни на день больше не оставаясь в этих опасных местах. Руслан доедал последний бутерброд с грудинкой; шкурки от уже съеденных кусочков валялись на одеяле, Семихатко неохота было встать и выбросить объедки. У входа в палатку курили Егор Дятлов и Степан Зверев, вскоре по нужде выскочил из уютного брезентового дома Феликс Коротич. Он был почти раздет, в одной рубашке. Степан хотел было сделать парню замечание, но промолчал, только укоризненно покачал головой; на морозе легко было простудиться. Впрочем, ни сил, ни настроения ругать студента у Степана просто не было. Он хотел досмолить окурок и пойти отдыхать, поспать часа два-три, чтобы потом бдительно охранять лагерь всю ночь напролет. Было уже совсем темно, костер ярко выделялся на фоне синего мрака, подступавшего отовсюду. Егор размышлял о том, что он запишет сейчас в свой дневник, подумывал и о ружье, из которого пока так и не довелось пострелять. Нужно будет завтра все же попробовать поохотиться, подбить хотя бы куропатку или зайца, чтобы приготовить настоящее жаркое! Егор как-то охладел к Любе, девушка отдавала такое явное предпочтение Юре Славеку, что Егор понял: его шансы равны пулю.

Впрочем, его это не слишком опечалило; в походе он сильно изменился. Теперь все мысли и чувства студента были сосредоточены на работе, на карьере, которая его ждет; он боролся с настоящими трудностями, преодолевал их, он ощутил настоятельную потребность стать лидером, руководителем. Егор многое перенял у Степана Зверева, не только примирившись с его главенством, но и привязавшись к смуглому кавказцу с блатными золотыми коронками. Спокойная неторопливость, уверенность в себе, командный тон, когда все бросаются выполнять приказания, ни о чем не спрашивая, — все это импонировало студенту, так что первоначальная борьба и ревность сменились безоговорочным признанием авторитета Степана. Егор даже курить старался, как старший товарищ, держа окурок двумя пальцами, едва прикасаясь к картонному мундштуку губами. Дятлов почти с обожанием посмотрел на мрачное и задумчивое лицо Зверева. И в этот момент стало происходить что-то невообразимое, непонятное, настолько ужасное, что сознание сначала отказалось признать то, что видели глаза и слышали уши.

Появился огненный шар. На поляне стало светло, как в ясный полдень. И в этом ослепительном сиянии из-за горы Девяти Мертвецов возникло гигантское существо. Оно было огромно, как пятиэтажный дом, а может, только казалось таким из-за обливавшего его сияния, желто-оранжевого, нестерпимо режущего глаза. В сиянии было отчетливо видно отвратительное лицо с перекошенными чертами; раскосые глаза, похожие на человеческие, но переполненные злобой и яростью, не встречающимися в мире людей, словно два прожектора, ощупывали и пронизывали все вокруг. Его тело густо поросло шерстью, и две отвислых груди уродливо болтались при скачках. Чудовище, хохоча и раскачиваясь на кривых ногах, швыряло в сторону студентов огненные шары, точно такие же, как те, которые они видели несколько ночей назад. Со страшным свистом шары летели в морозном воздухе, рассыпая искры, оставляя огненные следы, словно кометы.

Степан, выйдя из оцепенения, едва успел хрипло крикнуть:

— Берегитесь! Бегите! Убегайте из палатки!

А в палатке вдруг торцевая брезентовая стена стала прозрачно-белой, как экран в кинотеатре; четко вырисовывались черные силуэты туристов, стоявших на улице. Ужас объял девушек, они не могли пошевелиться. Женя Меерзон вскочил на ноги, за ним последовал Руслан Семихатко; они тоже замерли на секунду в растерянности. Олег Вахлаков схватил туристский топорик, лежавший на чьем-то рюкзаке, а Юра Славек — нож, которым Руслан недавно кромсал грудинку.

— Бегите, спасайтесь! — еще громче прокричал Степан, и находившиеся в палатке студенты увидели, как метнулись две черных тени товарищей, а свет стал еще более ослепительным. Руслан выглянул из палатки, откинув одеяло, заменявшее дверь; тут же раздался его пронзительный визг, и он упал обратно в палатку.

— Там шары! — исступленно кричал Семихатко, ползя на четвереньках к противоположной брезентовой стене. — Скорее, бежим, мы все погибнем тут!

Ни слова не говоря, Юра Славек высунул голову наружу и тут же бросился с ножом к той стене, где дрожал от ужаса Руслан, царапая толстый брезент пальцами. Юра вонзил нож в ткань и прорезал огромную дыру, в которую тут же проскользнул Руслан; Юра расширил руками отверстие и коротко приказал:

— Люба, Рая, бегите!

Девушки выскочили из палатки, а Юра помог Жене Меерзону, который запутался в продранном брезенте ногой. Олег Вахлаков распорол брезент еще в одном месте топориком, вылез наружу и побежал вместе с девушками. Мельком Олег увидел нечто настолько дикое и страшное, что замедлил бег, от которого зависела его жизнь. Валенок завяз в снегу, Олег покачнулся и упал, и еще успел почувствовать, как сдавливает его бедную голову все сильнее и сильнее, пока не затрещали кости черепа, а из ушей не потекла кровь. Глаза вылезли из орбит, высунулся от дикого давления язык, затем он ощутил, как ломаются его ребра, как осколки костей впиваются в легкие, лишая его возможности дышать. После этого все померкло.

Рая и Люба не видели ужасного конца своего товарища, стремительно убегая в сторону ручья, куда мчался и Юра Славек; последним бежал Женя Меерзон. Он обливался холодным потом от страха, но заставлял себя работать ногами, понимая, что только в беге заключается его спасение.

Степан и Егор бросились к кедру, стремясь укрыться там от опасности; за ними мчался Феликс Коротич в распахнутой рубашке и в валенках. Зверев достал из кармана пистолет и прицелился; в душе он почему-то был твердо уверен, что выстрелы бессмысленны и бесполезны. Однако выучка не давала ему смириться с надвигающейся гибелью; он несколько раз нажал на курок и выстрелил, стараясь попасть в мерзкое ухмыляющееся лицо демона. Пули просвистели в морозном воздухе, попали в цель, не причинив, очевидно, чудовищу никакого вреда. Перед глазами Степана снова вспыхнул огненный шар. В душе Степана последним сожалением отозвалось то, что он никого не любил, кроме матери, он почувствовал вдруг сильную тоску и хотел было открыть рот, чтобы обратиться к Фатиме и спросить ее о любви, но, едва он разомкнул челюсти, как изо рта хлынул поток алой крови, заливая все вокруг, а в первую очередь — лицо Степана. Его голова была обращена вниз. “Красивый цвет”, — успел еще подумать Степан, прежде чем оказаться в непроницаемой тьме, предшествующей приходу в страну мертвых.

Егор Дятлов сам не замечал, что истошно кричит, визжит, присев на корточки; затем вскочил на ватные ноги и побежал по снегу, завывая и плача. Он теперь видел перед собой только высокий и могучий кедр, казавшийся ему спасительным. Рядом с Егором теперь бежал Феликс, тяжело переставляя ноги. К парням спешили Руслан Семихатко и Рая Портнова. Рая интуитивно стремилась найти спасение рядом с Егором, руководителем, смельчаком, просто — любимым человеком, а Руслан мчался за ней, полностью деморализованный и утративший контроль над ситуацией.

А у ручья пытались найти спасение Люба Дубинина, Юра Славек и Женя Меерзон. Они присели под большим камнем, мечтая стать крошечными, незаметными, слиться со снегом; но в воздухе снова просвистел огненный шар. На этот раз вспышка была такой яркой, что на какое-то время ребята утратили способность видеть. Они погрузились в кромешную тьму, полную ужасных звуков; но и ослепшими продолжали двигаться. Внезапно пласт снега заскользил под ногами Любы; она вскрикнула, дернулась и вмиг ощутила ледяной сковывающий холод. Холод был таким сильным, что сначала показался обжигающим; ледяная вода бурливого ручья мгновенно заморозила все тело. Течение сбило девушку с ног, Люба упала в ручей, во все стороны полетели брызги.

— Люба, Люба, вставай! — отчаянно кричал Юра, протирая невидящие глаза, пытаясь хоть на долю секунды обрести зрение и увидеть подругу, чтобы помочь ей, спасти. Но он по-прежнему был слеп и беспомощен; яркая вспышка от пролетевшего огненного шара обожгла роговицу, вывела из строя зрительные рецепторы, Юра только без толку тер глаза да хлопал веками; вокруг для него царила полная тьма. Он шарил руками в воздухе, чтобы нащупать Любу, вертелся вокруг собственной оси, потеряв ориентацию, звал ее по имени, но шум ручья мешал ему расслышать ответ, а рядом громко, в голос, плакал Женя Меерзон:

— Я ничего не вижу! Я ослеп! Я ничего не вижу! Мама! — в голосе Жени теперь звучали детские нотки, отчаяние и испуг. Он шарил руками в воздухе, плутал и запинался.

Юра пошел на звук Жениного голоса, он хотел с помощью товарища отыскать пропавшую Любу, которая в это время в полном изнеможении пыталась выбраться из ледяной воды ручья. Она поскальзывалась на обледеневших камнях, которыми было усеяно дно, и падала снова; ледяная вода мучительно обжигала тело, сковывала движения. Если бы Люба видела, как можно выбраться на берег, если бы она не была слепа, то, возможно, ей удалось бы спастись. Но в кромешной тьме девушка не имела шансов, а ее слабые призывы о помощи заглушались клокотанием воды и раскатами дикого смеха да свистом очередного огненного шара. Люба не хотела сдаваться; сейчас ее поддерживали любовь к Юре, надежда на совместное спасение; она думала, что может ему помочь, вот только выберется сама... Ужасный холод заставлял ее тело корчиться в судорогах; она почти не чувствовала ног, но снова и снова пыталась выбраться на берег. Ей удалось зацепиться за чахлый кустик, торчавший из снега. Красные замерзшие пальцы соскальзывали с тонких веточек, Люба пыталась подтянуться к берегу и вылезти, но течение было слишком сильным. Оно било под колени и норовило уронить девушку, вода клокотала с каким-то злорадством, словно была в сговоре с тем ужасом, что окружал теперь туристов. Люба вся вытянулась, мокрыми пальцами вцепилась покрепче в тонкие прутики, которые были ее единственной надеждой; осторожно стала переступать по острым камням на дне ручья. На ногах у нее были толстые шерстяные носки, она не успела обуться и теперь даже рада была этому. В ледяной воде обувь все равно бы промокла, а вот идти по камням в одних носках было удобнее.

Люба шарила ногами под водой в надежде обрести опору, ей почти удалось подтянуться ближе к берегу, но тут она поскользнулась и оступилась. Под ногами оказалась одна из подводных ям, которыми полны северные реки и крупные ручьи. Люба негромко охнула и погрузилась глубоко в воду. Течение, особенно сильное в этом месте, немедленно стало затягивать девушку под лед; вода здесь бурлила меньше, и потому образовалась корка льда, прозрачная, как толстое стекло. Люба, срывая ногти, цеплялась за лед снизу, пыталась бороться с течением, но усилия ее оказались тщетны; черные воды все глубже затягивали ее под лед, воздуха в легких оставалось все меньше. Наконец Люба глубоко вдохнула, вбирая в легкие воду ручья вместо спасительного воздуха; течение подняло ее и придавило лицом к корке льда. Сквозь мутноватый и толстый лед можно было видеть бледное лицо, расширенные в ужасе, ослепшие глаза, волосы, которые медленно, как водоросли, шевелились, колышимые течением.

Но товарищам было не до Любы теперь; Женя и Юра пытались спасти собственные жизни. В отчаянии, в полной тьме, они бросались то в одну, то в другую сторону, неизвестно на что рассчитывая и надеясь. Юра хотел убраться подальше от опасного ручья, возле которого очень легко было оступиться и упасть в ледяную воду. Смерть в обжигающе-холодной воде ручья, когда холод подступает к самому сердцу, казалась Юре особенно ужасной теперь. Поэтому он хоть и выкрикивал имя Любы, но старался брать направление прочь от ручья, выдававшего себя звуками бурлящей воды. Юра подталкивал рядом Женю, стараясь не отнимать руки от его плеча; так легко было вновь остаться один на один с этой жуткой тьмой. Товарищи, дрожа, продвигались куда-то, не ведая смысла своих усилий. Снег проламывался под ногами, они глубоко проваливались, кряхтели. Женя скулил, как щенок. Юра бормотал сквозь жестокую одышку:

— Потерпи, потерпи, еще немножко, еще немножко.

“Немножко” Юра говорил машинально, для успокоения Жени, на самом деле он уверился в неминуемой гибели, но все его существо, все молодое тело и бунтующий разум требовали бороться за жизнь, заставляли совершать эти ненужные и утомительные движения, тащить за собой ослабевшего Женю, что-то бормотать и обещать... В Юре проснулись крестьянские гены его настоящего отца, его волчья сноровка и упрямство; он почти волок тяжелого, как куль с мукой, Женю, выдергивал ноги из глубокого снега, сжав зубы, брел куда-то. И дикий ужас объял его сердце, когда тощее Женино тело кто-то вырвал у него из рук, Юра почувствовал, как Меерзон взметнулся в воздух. Потом раздался слабый крик, в котором звучали невыносимый страх и страдание, а потом что-то тяжелое шлепнулось неподалеку...

Раздавленное тело студента остывало на подкрашенном синими сумерками снегу, а Юра изо всех сил все ковылял куда-то, выдергивал ноги, снова втыкал их в крошащийся наст, потом слой снега уплотнился и идти стало легче. Юра почувствовал дикий, сковывающий движения холод, который проникал все глубже под тонкую одежду. Казалось, что температура стала сильно понижаться, как будто кто-то специально замораживал злосчастную поляну, убивал тех, кто еще оставался в живых. Кожу на лице страшно стянуло от мороза, Юра с трудом двигал руками и ногами. В конце концов идти стало невозможно; страшная слабость расползлась по телу, ноги подкосились, и он упал. В глазах появилось смутное ощущение света; расползались разноцветные круги, и летали пятна, через них проступали очертания далекого дерева, палатки, до которой было около пятисот метров. Юра почувствовал слабый прилив сил и попытался ползти, втыкая пальцы в крошащийся льдинками наст, раня до крови кожу, ссаживая ногти. Он полз и полз, а холод становился все крепче, все злее, и Юре казалось, что он плывет в расплавленном свинце, который уничтожает, объедает его тело до самых костей. Но жажда жизни принуждала его двигаться, продвигаться на жалкие сантиметры, преодолевать мучения, чтобы доползти до палатки, где можно обрести спасение. Это жалкое подобие дома несет в себе избавление, там есть теплые, толстые спальные мешки, одеяла, меховые куртки, которыми можно укутать свое измученное морозом тело, есть валенки, в них он засунет эти непокорные обрубки, когда-то бывшие его ногами. Он может разжечь примус и обхватить его раскаленное тельце ладонями, он почувствует, как живительное тепло растекается по его рукам, ногам, достигает груди, где из последних сил уже не бьется, а как-то трепещет сердце. А потом он поедет на юг, вот что он сделает. Он поедет в Крым, куда-нибудь в Ялту или Феодосию, там очень тепло и всегда светит горячее, жгучее солнце. Нет, купаться в море Юра не будет, это очень опасно, вода может оказаться холодной; он будет принимать горячие ванны, в которых можно развалиться всем разваренным телом, вытянуть ноги, руки, покойно положить голову... Юра подтягивался все слабее и слабее. Пальцы на руках давно были обморожены, а ступни не могли даже упираться в снег — студент давно не чувствовал их. Он блаженно улыбался своим мыслям и вдруг на миг пришел в себя: окружающий его мороз и пустынное заснеженное пространство, на котором валялись трупы друзей-однокашников, показались ему такими невыносимо-ужасными, что он хрипло закричал. Юра вытянулся в последнем усилии и умер. Его мертвые пальцы по-прежнему впивались в снег, а на лице так и осталась гримаса безысходного ужаса.

Через некоторое время настала странная тишина, которая показалась еще более зловещей. Почти потерявшие зрение от яркой, невыносимо яркой вспышки огненного шара, под кедром тряслись от холода Рая, Егор, Руслан и Феликс Коротич. Неподалеку лежал изуродованный труп Степана Зверева. Егор, совершенно белый от невыносимого мороза — было около тридцати градусов, — обратился к Феликсу:

— Если мы не разожжем костер, мы замерзнем насмерть. Я почти ничего не вижу; от кедра отходить не будем, иначе потеряемся и точно сдохнем. Давай поддержи меня, я попытаюсь поломать ветки кедра. Мы их подожжем и согреемся у костра.

Егор едва мог разлеплять онемевшие губы, слова звучали тихо и хрипло, но Феликс внимательно слушал приказы Егора. Он испытывал тяжелые физические мучения, но что-то внутри него словно оборвалось, какая-то туго натянутая струна словно лопнула, и это принесло освобождение. Он испытывал что-то похожее на опьянение, голова кружилась, но привычная свинцовая тяжесть из нее ушла безвозвратно. Феликс был нравственно готов к смерти; он, в отличие от своих товарищей, не видел в ней ничего ужасного. Оказывается, все эти годы он не жил, а умирал, как бы находился в состоянии тяжелой болезни, из которой не было выхода и освобождения. Когда-то он читал старую, потрепанную книжку с изображением худого веселого парня и толстяка на ослике, “Легенду об Уленшпигеле”. Там была сумасшедшая колдунья, замученная инквизиторами. У нее тоже все время болела голова; она то и дело кричала: “Пробейте дыру, выпустите душу!” Вот у Феликса и было чувство, как будто кто-то пробил дыру и выпустил тот темный, вязкий, сгустившийся пар души из-под многострадального черепа. Он был пуст и легок, как отвязавшийся воздушный шар. Поэтому он улыбнулся и невидящими глазами уставился в черноту. Егор обратился к Руслану и Рае:

— Нужно снять со Степана одежду. Ему она теперь ни к чему, а Рае пригодится. Постарайтесь дотянуться до Степана; пусть Рая держит тебя за ногу, а ты сними с него свитер, понял?

Руслан боялся остаться один в кромешной тьме, которая стояла перед поврежденными глазами, но смерть от холода была ужасна, он только теперь понял, что это самая ужасная смерть из всех возможных. Раньше Руслан никогда не думал о своей кончине; при слове “смерть” ему представлялись высохшие старики почему-то в ночных колпаках, лежащие в постели. Или еще отважные летчики, самолет, из которого валит черный дым, красная звезда на крыле. Теперь он осознал, что смерть связана с длительными физическими страданиями, она болезненна, она похожа на операцию, на удаление зуба, например, только вместо зуба удаляют все ваше тело.

Руслан весь трясся от ужасного мороза, но покорно продвигался в ту сторону, где коченел труп смелого товарища Зверева. Это он был во всем виноват; он заманил их, неопытных дураков, корчивших из себя успешных спортсменов, к этой гибельной горе Девяти Мертвецов. И сам погиб первым, можно сказать, бросил ребят в этой страшной морозной ночи. Руслан со стоном подобрался к чему-то черному и бесформенному; зрение почти отсутствовало, приходилось полагаться только на осязание. Руслан протянул руку и нащупал то, что искал: свитер. Толстый свитер, который можно немедленно натянуть на тело и ощутить тепло!

— Давай, Руслан, давай! — молила где-то сзади невидимая Райка, крепко держа его за ногу. — Снимай с него одежду!

Руслан Семихатко приложил невероятные усилия, но стянуть окоченевшими руками одежду с неподвижного, тяжелого, как бревно, тела было почти невозможно. Он старался и так, и сяк, кряхтел и постанывал, но одежда никак не хотела сниматься. Рая позвала его:

— Руслан, возьми у меня нож. Я случайно прихватила, я им резала хлеб. Попробуй срезать ножом свитер, разрежь его на груди и на животе, понял?

Руслан на ощупь взял острое лезвие и стал кромсать одежду. Наконец ему удалось разрезать плотную ткань и кое-как стащить свитер с изуродованного трупа. Руки совсем не слушались его, он страшно ослабел и с огромным трудом прополз полтора метра, которые отделяли его от Раи. Семихатко сунул ей заскорузлый от крови свитер:

— Надевай, — повалился на снег и закрыл глаза, думая про себя: “Я только минуточку отдохну, только минуточку”. Все его тело сотрясала крупная дрожь, холод мучительно пронизывал все клетки организма, проникал в самую сердцевину внутренностей, сжимал сердце в тисках; но вот дрожь постепенно унялась, по рукам и ногам расползалось уже окоченение, страшное утомление, почти истома. Руслан чувствовал, что грудь его с трудом вздымается, дышать становилось все тяжелее и тяжелее, он уже хрипел, не замечая этого. Рая волокла его грузное тело к себе, тормошила, звала по имени, дергала за ногу, бессильно стонала. Смертный сон все крепче охватывал Руслана, унося его прочь от этих страшных мест, куда они забрались на свою погибель, вопреки всем предостережениям и знакам. Но вот кто-то еще вцепился в его ногу, потащил, помогая Рае; слабое тепло коснулось его застывшего, как гипсовая маска, лица.

Чуть слышно потрескивал костер из кедровых веток. Это был не тот полнокровный и могучий пламень, вздымавшийся к небесам рядом с палаткой, согревавший туристов морозными вечерами, готовивший им пищу, отпугивавший диких зверей. Это были чахлые язычки желтого огня, вгрызавшегося в свежие кедровые ветки с видимой натугой и неохотой. Огонь смогли развести только благодаря скверной привычке курения: в кармане у Егора Дятлова оказались спички, чудом не выпавшие во время бешеного бега. Трясущимися, израненными о кору дерева пальцами юноша кое-как чиркнул драгоценной спичкой и попытался поджечь сложенные веточки.

Несколько попыток оказались безрезультатными. В темноте, ослепший, беспомощный, Егор мог только ругаться сквозь зубы. Феликс чутко прислушивался к звукам, от смутной надежды переходя к мучительному отчаянию. Наконец лоскут, оторванный от рубашки, начал тлеть, постепенно огонь распространился на веточки и хвою. Через некоторое время загорелся костер. Сквозь тьму, казалось, навеки поселившуюся в их ослепленных глазах, туристы едва могли видеть слабое свечение, а треск и шипение говорили о том, что костер грозит вот-вот погаснуть. Больно было сознавать, что вокруг лежит огромное количество отличного сухого валежника; сейчас эти никчемные ветки и сучья могли бы спасти им жизнь, но отыскать дрова в кромешной тьме не было никакой возможности.

Слабость разливалась по их телам; Феликс и Егор пытались сидеть, прислонившись спинами к стволу спасительного кедра, но это удавалось им с огромным трудом. На ощупь они подносили к пламени тонкие ветки, очищенные от хвои; эти ветки они с невероятными усилиями наломали, карабкаясь по толстому стволу дерева. Результатом тяжких трудов была небольшая куча кедровых ветвей, которых при самом экономном расходовании не могло хватить больше, чем на час. Если за этот час глаза их не начнут видеть, а тела не обретут хоть немного энергии, им грозит смерть. Страшная смерть от холода, который жалил и мучил теперь еще сильнее, словно злобствуя на противоборство кучки туристов, не желающих умирать. Руслан одним боком чувствовал слабое тепло от костра; друзья постарались повернуть его так, чтобы он хоть немного согрелся и ожил. Рая натянула на себя изрезанный свитер; она сделала это по приказу Егора Дятлова. В сущности, кровавая тряпка, изрезанная и измочаленная, не могла ее согреть, но девушка покорно сделала то, что велел ей Дятлов. Егор снял с себя куртку и укрыл Руслана, хотя сам был страшно бледен от холода. Ребята почти не разговаривали; от этого дикого холода у них онемели губы и языки, а голосовые связки издавали что-то похожее на тихое хрипение.

Егор молча потянул к себе Раю, прижался к ней всем телом; другой рукой обнял за плечи Феликса Коротича. Между ними оказался лежащий Руслан. Сбившись в плотный клубок, они тщетно пытались отдалить страшную смерть, которая грозила поглотить их, предварительно измучив этой ужасной пыткой — холодом. И слабый огонек был их единственной надеждой в морозной непроглядной ночи. А воздух, казалось, стал густым и липким; он обжигал легкие, стягивал кожу, замораживал внутренности. То и дело слабеющей, окостеневшей рукой кто-нибудь из ребят старался подкормить пламя веточками, боясь ненароком погасить последнюю надежду. Вокруг теперь царила тишина, полная безысходности, только изредка трещали ветки дерева: замерзшие жизненные соки разрывали древесину. У ручья лежало изуродованное тело Олега Вахлакова, под ледяной коркой извивались в течении ручья волосы Любы Дубининой; Юра Славек в последнем усилии вытянулся по направлению к палатке, а Степан Зверев недвижно лежал рядом с кедром. Смерть была так близко, что почти перестала казаться страшной; в глубине души студенты даже завидовали тем, кто уже не страдает, чьи тела не разрывают судороги холода, в чью кожу не впиваются миллионы игл мороза. Однако инстинкт самосохранения заставлял ребят бороться, как только можно, за свои жизни. Им оставалось надеяться на то, что вернется зрение; а слабые отблески пламени, которые они могли видеть, подтверждали эту надежду.

— Мне кажется, я все-таки буду видеть... — прохрипел Егор Дятлов обмороженными губами, обращаясь к Рае, застывшей под его рукой. — Еще немножко надо потерпеть, подержаться, я хоть чуть-чуть сориентируюсь и доползу до палатки. Мне бы только увидеть, где она.

Перед глазами у Раи мелькали разноцветные пятна, какие-то концентрические круги, но и она ощущала, что зрение возвращается. Ослепленные ярчайшими вспышками глаза начинали адаптироваться к темноте. Феликс изо всех сил моргал веками, пытаясь поскорее обрести зрение. Если они еще немного смогут потерпеть, то потом можно будет доползти до палатки, и все — они будут спасены. Они разведут костер и укроются всеми одеялами, какие только есть. Они будут глотать бурлящий кипяток, согревая вымороженное нутро. А потом они решат, что делать дальше; сейчас главное — продержаться.

Вдруг слабый звон бубенчиков разнесся по морозной ночи.

— Кто здесь? — тревожно спрашивала Рая, в смертельном ужасе прижимаясь к Егору, чувствуя, как напряжено в тревоге его тело. — Кто здесь? Мы вас не видим, мы ослепли...

Внезапно налетел порыв ветра — костер зашипел и погас под грудой снега. В тот же миг невыносимый холод сменился еще более страшным морозом, температура упала градусов на десять. Руслану Семихатко снилось или виделось, что он приехал к бабушке на Украину, сидит в просторной хате перед накрытым столом и хлебает обжигающий борщ, заедая каждую ложку куском хлеба. От борща ему стало так жарко, что он принялся скидывать с себя одежду: и штаны, и рубаху, и майку... Комки одежды летят на пол, а Руслана вдруг охватывает такой холод и страх, что он не сразу понимает, что сидит ни в какой не в хате, а в ночном ледяном лесу, а вместо миски с борщом перед ним круглый кожаный бубен, чуть позванивающий во мгле. А Райка все продолжает жалобно и монотонно спрашивать:

— Кто здесь? Помогите нам! Нам нужно добраться до палатки, пожалуйста, помогите! — И Рая беззвучно повалилась на спину, невольно увлекая за собой и тревожно озирающегося Егора.

— Что с костром? — бормотал Феликс, дергая за плечо упавшего Егора. — Что с костром? Огонь погас, нужно разжечь, скорее! — Феликс шарил рукой по снегу и не находил кучки веток, приготовленных для жизни огня; для их жизни.

Егор пытался ответить товарищу, но силы с каждой секундой покидали его тело. Он едва мог шевелить рукой; под онемевшими обмороженными пальцами он ощущал твердую, словно каменную, щеку Раи. Ее глаза были открыты, и в них отражалось небо со множеством звезд, равнодушно взирающих на картину гибели нескольких человек. Рая в последний раз натужно вздохнула и через мгновение уже покинула страшную поляну с разбросанными трупами. Руслан Семихатко опередил девушку на несколько секунд. А Егор, кряхтя и постанывая, лег на снег и попытался ползти в том направлении, где, как ему казалось, должна стоять палатка. Его ноги были отморожены, пальцы на руках превратились в негнущиеся деревяшки, но он прилагал нечеловеческие усилия, чтобы выжить. Ему важно было одно — рассказать о том, что здесь произошло. Он прополз около пятидесяти метров, что было просто невероятно; потом голова его мирно легла на снежное покрывало, глаза закрылись, а тело обрело неведомый ему прежде покой. Это был сладкий сон, который прогнал и страх, и нечеловеческую усталость, и боль в обмороженном теле; он укачал его тело и унес сознание далеко-далеко. Пришла смерть-избавительница, и Егор Дятлов навеки уснул в уральских снегах, забыв и боль, и страх, и честолюбивые помыслы, и романтические мечты.

В центре поляны все так же стояла палатка, словно поджидая ненадолго отлучившихся хозяев, на одеяле внутри осталась кучка бутербродов, приготовленных запасливым Русланом Семихатко, остыл чайник с остатками заварки. Погас и костер у палатки, только в самой глубине угольев можно было заметить красноватые огоньки, раздуваемые ветром. И над всей картиной гибели и разрушения сверкало миллионом звезд черное высокое небо, равнодушное и вечное.

В городе началась весна. В этом году она пришла победительницей, захватив и оккупировав все вокруг, хотя были только первые числа марта. Обычно еще лютовала стужа, еще дули ледяные северные ветры, еще и робко думать о весне боялись суеверные горожане: а ну как спугнешь красавицу и вовсе не настанут теплые дни. А теплые дни на Урале наперечет; бывает, что и в середине июня выпадает снег, а первые заморозки, когда трава белеет от инея, наступают уже в августе. Март же всегда причислялся к месяцам зимним; никому и в голову не приходило считать его теплой весенней порой. Но в этом роковом году коварная природа словно решила дать людям роздых, заманить их мечтами о настоящей весне, согреть на краткое время лучами солнца, чтобы потом еще острее ощутили пленники уральской земли безнадежность холода. И вот закапали громадные сосульки на крышах многоэтажных домов, снег почернел и стал ноздреватым, как засахарившийся мед, черные ветви деревьев сплелись кружевом на фоне ярко-синего неба. Трамваи дребезжали весело, подпрыгивая на стыках рельсов, автомобили разбрызгивали мокрые ошметки снега, в институт спешили толпы галдящих студентов с радостными и юными лицами. В руках они держали круглые тубусы с проектными работами, дерматиновые портфели с конспектами лекций; почти все улыбались, подставив лица слабым лучам северного солнца. И в коридорах политеха тоже царило веселое оживление; сессия была сдана, каникулы прожиты, до следующих экзаменов, казалось, еще целая вечность, и можно ни о чем не беспокоиться, шутить, смеяться, рассказывать анекдоты и приглашать друг друга на последний сеанс в кино.

Проснулись дремавшие всю зиму романтические чувства, в длинных темных коридорах то и дело можно было заметить склонившиеся друг к другу парочки. Поэтому странным диссонансом в этой атмосфере всеобщего благодушия и весеннего подъема звучали торопливые шаги комсомольского секретаря Сергея Ивановича, с мрачным и суровым лицом спешащего куда-то. Он шел, не замечая студентов, едва кивая в ответ на дружелюбные приветствия, погруженный в свои мрачные мысли. У стенда, на котором красовались фотографии студентов-отличников и общественников, он замедлил шаги, а потом и вовсе остановился, всматриваясь в лицо одного юноши. Это было лицо с правильными чертами, густые волосы были аккуратно причесаны на пробор, умные глаза пытливо смотрели из-под ровных бровей. Сергей Иванович ощутил страх. Он всем своим существом понял, что Егора Дятлова нет в живых. Он понял это так же ясно, как раньше понимал обреченность этого честолюбивого и способного парня, его приговоренность к смерти. Секретарь издавна обладал странным и мучительным даром предугадывать гибель; теперь его предчувствия сбылись, сам он знал это абсолютно точно. И вместе с ним, видимо, погибли и остальные. Сергей ощущал дрожь во всем теле, но ее вызывал не только страх; он продолжал тайно пить, все более увеличивая порции “лекарства”, как, обманывая самого себя, называл он водку. Его нервы были на пределе, а необходимость скрывать порок разъедала душу, делала его мнительным и тревожным.

Он был в недоумении; группа туристов-студентов должна была вернуться еще десять дней назад, как минимум, а от них ни слуху, ни духу, и никто из начальства не проявляет никакой озабоченности. А жизнь между тем продолжается, идут занятия, читаются лекции, проводятся собрания комсомольцев и активистов. Сергей знал, что в туристический клуб и в деканат несколько раз обращались обеспокоенные родители. Савченко, заведующий туристическим клубом, бодро говорил, что все под контролем, что группа задерживается из-за погодных условий, в деканате вовсе разводили руками, поскольку не имели отношения к маршруту похода.

В комитет комсомола позвонил отец Любы Дубининой. Он был очень взволнован, но старался скрыть это; только невнятно говорил о страхах своей жены, Любиной матери, которая все видит во сне какой-то ручей в снегу. Отчего-то именно рассказ о ручье очень задел Сергея; он пообещал Дубинину, что выяснит ситуацию сам, и отправился в туристический клуб.

На улице было так тепло, что Сергей Иванович не стал одеваться, вышел в одном поношенном, пропахшем дешевым табаком пиджачке и полной грудью вдохнул свежий весенний воздух. Желтое здание хозяйственных служб было неподалеку, буквально в двух шагах. Секретарь комитета комсомола хлопнул разбухшей от влаги дверью и стал подниматься по узкой лестничке в кабинет, на котором красовалась табличка: “Заведующий туристическим клубом института”. Похмелье закружило голову, ослабило биение сердца, и Сергей остановился перед дверью, чтобы перевести дыхание. И тут же услыхал громкие голоса.

— Карта маршрута была на руках у товарища Зверева, — отбивался от кого-то Савченко, почти переходя на крик. — Вы же сами говорили, что экспедиция секретная, а теперь требуете от меня объяснений! Я могу вам на карте показать, как они должны были идти; но как они на самом деле идут — это я откуда знаю? Меня самого родители замучили, я что им должен отвечать, когда они спрашивают, где их дети?

— Вы, товарищ Савченко, обязаны нам предоставить все необходимые документы! — требовательно говорил кто-то. В голосе звучал металл, он явно привык повелевать другими. — Сказано вам, предоставить документы — будьте любезны! Иначе пойдете под суд. Вы отправили группу неподготовленную, карты маршрута у вас нет, так что будете держать ответ, если туристы не найдутся в ближайшее время.

Сергей замер, прислушиваясь. Он понял, что туристы потерялись, видимо, сбились с пути, заблудились в тайге. Это очень опасно. Поэтому руководство и скрывает свою беспомощность и неосведомленность, кормя несчастных родственников “завтраками”. Теперь придется организовывать спасательную экспедицию, привлекать военных, другие ведомства, шило вылезет из мешка, и тогда... Тогда полетят со своих мест виновные и невиновные. Однако странно, что кто-то посторонний пытается надавить на Савченко, командует им, требует чего-то; опытное ухо бывшего солдата уловило в начальственном голосе смутную тревогу и беспомощность. Собеседник словно пытался свалить вину на Аркадия, заставить его взять все на себя. В ответ на мысли Сергея Ивановича зазвучал монотонно и громко голос Савченко:

— Вы хотите, по всей видимости, сделать из меня козла отпущения? Сами принесли этот дикий маршрут, сами привели этого вашего Зверева, наговорили о какой-то сверхзадаче, а теперь во всем меня обвиняете? Ловко. Нет уж, докладывайте своему руководству, требуйте организации спасательной экспедиции или чего там, а я больше не буду врать родителям. Время идет, а ребята все не возвращаются. Пора решать вопрос.

— Пойдешь под суд! — грозил собеседник, но Савченко не сдавался:

— Плевать. Скорее всего, группа заблудилась. Может, у них подошла к концу провизия, может быть, кто-то из них ранен или заболел, так что тянуть больше нельзя. Заявляйте, пишите рапорт, я сам работал в вашем ведомстве, так что нечего вилять. Надо начинать действовать.

Сергей Иванович постучал в дверь и, не ожидая ответа, вошел в крошечную каморку. В ней плавали такие густые облака табачного дыма, что комсомольский лидер не сразу разглядел угрюмо молчащего Аркадия Савченко и краснолицего здоровяка с черными, как пиявки, густыми бровями. Здоровяк был красен от гнева и волнения; он раздраженно взглянул на Сергея, но ничего не сказал и вновь затянулся папиросой.

— Аркадий, там звонил отец Любы Дубининой, студентки, которая ушла в поход и до сих пор не вернулась, — негромко сообщил секретарь. — Он требует, чтобы организовали поиски. Остальные родители тоже волнуются, хотят обращаться в милицию, так что следует что-то предпринять, и как можно скорее. Ждать дальше бессмысленно. С нашими студентами был еще студент медицинского института Меерзон, его тоже ищут, он работает санитаром в больнице и отсутствует на лекциях уже вторую неделю, мне их секретарь комитета комсомола звонил. Будет лучше, если мы сами как можно быстрее заявим о пропаже отряда. Давай прямо сейчас позвоним куда следует.

— Это твое “куда следует” уже здесь, — криво усмехнулся Савченко. — Познакомься, майор Николаев. Видишь, я с ним как раз и воюю, чтобы начать поиски ребят. Сам приказал отдать карту в единственном экземпляре своему человеку; а теперь, видишь, забыл об этом. Решил меня во всем обвинить и отдать под суд.

— Успокойтесь, товарищ Савченко, — со значением произнес бровастый гость, стараясь выглядеть спокойным и уверенным в себе. — Вы обязаны иметь второй экземпляр маршрутной карты любого похода, за это вам и деньги платят. А что касается организации поисковых работ — сегодня же свяжусь с генералом.

— Сейчас же свяжитесь, — твердо сказал Сергей, нутром чуя в этом плотном бровастом человеке душу темную и двуличную. — Шутка ли, две недели прошло после срока, когда ребята должны были вернуться. Родители уже в панике, лекции давным-давно начались, учеба идет. С ними точно что-то случилось.

Николаев прокряхтел что-то неразборчивое, покраснел еще больше, представляя неприятный разговор с генералом. Конечно, начальству хорошо: отдал идиотский приказ, придумал какую-то чепуху на постном масле с секретной экспедицией к вогульскому идолу, а потом отдуваться придется ему, Николаеву. Писать бесчисленные отчеты, давать объяснения, хорошо, если не показания, потеть на встречах с другими начальниками, признавать свои ошибки и недоработки на партсобраниях... Чертовы туристы действительно пропали, словно в воду канули. И опытный товарищ Зверев вместе с этими молокососами испарился, исчез где-то в тайге на Северном Урале. И рация не работает, сигналы не принимаются и не передаются очень давно. Неприятно, конечно, но придется сегодня написать рапорт генералу, объяснить ситуацию и начать действия по поиску пропавших туристов. Николаев сухо попрощался и вышел, пообещав позвонить в самое ближайшее время, а родителям пока велел говорить, что сведения о поисковых работах они получат буквально на днях. Втайне майор надеялся на извечное авось: вдруг эти студенты все-таки вернутся в ближайшие дни или как-то по-другому дадут о себе знать. Позвонят из Вижая, из Ивделя, передадут через кого-то сведения о своем местонахождении. Николаев понимал, что его надежды тают с каждым днем, но пока еще отказывался принять мысль о гибели экспедиции; все это было совершенно не ко времени, как, впрочем, любое несчастье. Странно устроен человек: стоит случиться беде или вот хотя бы болезни, как первое, что приходит на ум, — как не вовремя! Как будто судьбой выделено специальное время для всякого рода неприятностей.

Николаев тяжело вздохнул, представляя, какая поднимется сейчас суматоха. Самое ужасное, что скрыть факт пропажи десятерых человек совершенно невозможно; в прошлом году очень ловко удалось замаскировать нелепую гибель двух студентов-горняков при шахтных работах; дурачки сами нарушили технику безопасности, инструктаж по которой, впрочем, даже не был проведен. В итоге оба молокососа свалились в шахту, потом трудно было отскрести от каменного дна останки студентов. Николаева передернуло при воспоминании о двух кровавых лепешках, в которые превратились молодые, полные сил ребята. Но кое-что удалось изменить в судмедэкспертизе, кое-какие разговоры провести со свидетелями происшествия, указать на наличие алкоголя в крови. И в результате случай стал довольно банальным, докладывать никуда не пришлось, разобрались на месте. Родители погибших были из глухих деревень, так что искать правду и разбираться, кто прав, кто виноват, было некому. А куда денешь десять потерявшихся студентов? Черт бы побрал этого Зверева, на которого майор полагался, как на самого себя; нет, даже больше, чем на себя.

В мрачных мыслях Николаев добрался до работы и вошел в свой кабинет, где было не по-весеннему темно и холодно. Он присел к столу и принялся сочинять текст донесения, стараясь, чтобы в бесстрастных строках прозвучала лейтмотивом мысль о том, что именно приказание начальства выполнял Николаев, что именно решение генерала послужило поводом для организации этой экспедиции; он ни словом не обмолвился о собственных мыслях по поводу происходящего. Пусть начальство само теперь расхлебывает ту кашу, которую заварило. Майора угнетало то, что он не смог запугать Савченко и заставить его принять на себя хотя бы часть ответственности. Хитрый и опытный бывший чекист моментально сообразил, куда гнет Николаев, и недвусмысленно дал понять, что действовал по его приказанию. И в случае неприятностей будет настаивать на своем. И в самую последнюю очередь Николаев думал о самих ребятах, пропавших в лесах Северного Урала. Его нисколько не волновала судьба молодых людей; гораздо больше он переживал из-за своей карьеры, званий и пенсии, до которой было уже рукой подать. Все-таки Николаев был обычным земным человеком.

Прошло еще два дня. Весна набирала силу, растапливая снега и согревая все вокруг, обнадеживая и наполняя новой жизненной энергией. Солнце буквально жарило своими лучами, многие горожане сняли шапки, вернее, мохнатые треухи и ушанки заменили легкомысленными кепками и вязаными беретами, только-только вошедшими в моду. А толстые и грубые зимние пальто сменили на демисезонные изделия советской легкой промышленности. Толпа на улицах разительно изменилась, стала легче и ярче; и тем темнее и безнадежнее становилась тревога родителей тех, кто не вернулся из похода. Весна указывала на течение времени; перемены происходили во всем мире, время шло быстро, а ребята все не возвращались.

Пробовали дозвониться до Вижая, связаться с отделением милиции, получить хоть какие-то сведения — но ничего определенного узнать не удавалось. Отец Любы Дубининой обратился в райком партии в надежде, что партийные руководители помогут решить вопрос с поисками экспедиции; он не спал несколько ночей, высох и почернел, всей душой предчувствуя недоброе. Он стал выходить из роли верноподданного советского человека, во всем подчиняющегося решениям партии и правительства. Он ясно увидел, что все, кто несет ответственность за студентов, стараются изо всех сил эту ответственность переложить на кого-нибудь другого. Начальники с серыми, будничными лицами, похожие, словно близнецы, друг на друга, посылали его из кабинета в кабинет, из одной организации в другую; только Сергей, секретарь комитета комсомола, тоже фронтовик, поддерживал Дубинина и помогал ему в общении с равнодушными представителями инстанции.

— С ребятами произошло что-то плохое, — твердо сказал секретарь молчаливому и едва выносящему горе Дубинину. — Я слышал тут кое-что, поэтому будем действовать сообща. Надо идти в КГБ, они там что-то знают про отряд, но почему-то ничего не хотят предпринять. — И Сергей рассказал отцу Любы о том, что случайно услышал на днях. Дубинин слушал, прикрыв утомленные бессонницей глаза, но по нервным подергиваниям желваков было видно, что услышанное его потрясло.

— Что же это за сволочи... — медленно произнес Дубинин, сжав кулаки так, что узлами выступили вены, — что за сволочи! Они знали, что это не просто поход, отправили ребят без всякой подготовки, с какой-то странной картой, неизвестно зачем. А теперь молчат и кивают друг на друга! Я сейчас же обращусь в газеты, на радио пойду! Пусть немедленно организуют поиски!

Сергей только угрюмо посмотрел на Дубинина; он, видно, настолько потрясен свалившейся на него бедой, что полностью позабыл: все средства массовой информации находятся под контролем государства и без согласования с КГБ никогда не пропустят ничего лишнего. Даже заметки юных пионеров типа “Грачи прилетели” проверяются бдительной цензурой, даже сочетание букв может быть признано подозрительным.

В прошлом году разразился тихий, но с ужасными последствиями скандал, когда в заштатной газетенке, многотиражке какого-то завода, название славного города имени Ленина было напечатано так: “Ленингад”. Даже в либеральные времена, когда от наводящего страх Верховного Главнокомандующего остался только каменный профиль на фасаде Дома офицеров, дело кончилось исключением из партии всех сотрудников газеты. Так что шансов у отца практически нет. Единственное, что можно сделать, это написать коллективное письмо от родителей всех пропавших студентов. Почему-то в Советском Союзе коллективным письмам очень доверяют и немедленно откликаются на них; все-таки общественное у нас выше личного. Сергей изложил свои мысли Дубинину, и тот засуетился, вдохновленный возможностью хоть какого-то действия. Решили обойти всех родителей, позвонить отцу Руслана Семихатко, который занимал довольно высокий пост и мог как-то надавить на представителей власти, от которых зависело спасение ребят.

Весь вечер оба ходили по квартирам, заглянули в общежития, составляли текст письма. Измотанные, полные страшных предчувствий, стараясь скрыть свои тревоги даже от самих себя, они обрели подобие покоя в активной деятельности в разговорах и утешениях, которыми приходилось заниматься, взяв на себя большую часть ответственности. Сергей чувствовал себя подавленным и усталым, но в то же время потребность в водке, которая распирала его и мучила каждый вечер, полностью прошла. Он словно вернулся к тем дням, когда рядом рвались снаряды и грохотала канонада артобстрела; когда свистели трассирующие пули и падали убитые и раненые; когда с воплем “За Родину! За Сталина!” он шел в атаку, позабыв о собственной безопасности, о ценности своей жизни, когда надо было прикрывать тех, кто рядом, тех, кто зависит от тебя. Секретарь комитета комсомола ясно понимал, что его активность ему дорого обойдется; скорее всего, его снимут с работы. “Поеду в деревню”, — смутно думалось ему во время бесконечных хождений по мукам, долгих разговоров, слез и испуганных вопросов. От мысли о деревне ему становилось тепло.

Дубинин и Сергей столкнулись еще с одной трудностью. Активное участие в составлении письма приняли родители Семихатко, Раи Портновой, а вот отец Толика Углова валялся пьяный на полу своей каморки, на все вопросы отвечал хриплым мычанием. Вряд ли от него в ближайшее время можно было добиться какого-то толку. Феликс Коротич был круглым сиротой, не было родителей и у Жени Меерзона. Безуспешно разыскивали родственников Юры Славека. Страшно обеспокоенные слепые родители Олега Вахлакова немедленно подписали письмо, руки матери так тряслись, что Дубинину пришлось буквально водить ее кистью. Когда же поздним вечером мужчины приехали на окраину, к дому, где жил Егор Дятлов, соседи, отперев дверь, стали переглядываться, как бы прикидывая, стоит ли сообщать новость пришельцам или нет.

— Мы должны поговорить с матерью Егора, — спокойно объяснял Сергей опухшему мужичонке в застиранных тренировочных брюках, тупо разглядывающему незнакомцев, — нам надо спросить ее о сыне, об Егоре.

— С Тамаркой, что ль? — переспросил сосед, почесываясь. — Коли с Тамаркой, так тут такая беда вышла... В общем, нет ее, Тамарки-то...

— А когда она будет? — спросил безнадежно Дубинин, чувствуя, как уходят в этом разговоре последние силы. — Когда можно ее застать?

— А ее в дурдом отвезли, — включилась в беседу бойкая черноглазая женщина, отпихивая тупо застывшего на пороге мужичонку. — Тронулась она умом, вот что. И когда она будет, нам неведомо. А ейный сын ушел в поход с ребятами с института, скоро должен вернуться.

— Что произошло с матерью Егора? — поинтересовался Сергей, потрясенный обыденностью тона женщины. Он и сам был на грани психического заболевания, вызванного алкоголизмом, поэтому болезненно относился к любой информации о сумасшествии. Он все искал у себя симптомы и проявления скрытой болезни, начало которой предвещали изредка появлявшиеся крысы, шмыгающие под ногами после особенно глубокого запоя. Он понимал, как просто сойти с ума, это пугало его.

— А все пол разбирала, дескать, пахнет из-под него, — словоохотливо рассказала соседка, блестя черными мышиными глазками, — все искала какую-то падаль, вот, значит, и вскрыла пол. Хотела и на кухне, да мы не дали. И по радио с мертвым мужем все время разговаривала, плакала, говорила, что сыночек погиб. Включит радио на полную мощность и разговаривает, и разговаривает. А он будто ей и отвечает: дескать, не беспокойся, нам с Егором теперь хорошо. Про какую-то гору покойников все говорила с ним... Вот мы и вызвали “неотложку”, а то даже спать невозможно было. Нам же утром на работу, на завод.

Сергей, не веря своим ушам, еще раз спросил:

— Ей кто-то отвечал по радио?

— Она слышала, я же и говорю, — снова заговорила соседка, непонимающе глядя на гостей. — Спать невозможно, так радио орет. Мы потому и вызвали врачей, что уж больно громко. А так она женщина тихая, благородная, учительница, мы никогда бы ее не сдали, да уж вовсе невыносимо стало, глаз не сомкнешь! Ох, у меня каша подгорает! — с этими словами разговорчивая соседка метнулась в глубь квартиры, а визитеры, полные тревоги, побрели по домам.

Нелепый рассказ женщины с черными глазками-бусинами вызвал в душе Дубинина ужас и безнадежность; разговор по радио с мертвецом о судьбе сына, предполагаемая гибель Егора у горы Девяти Мертвецов, про которую обмолвилась и Люба перед тем, как уйти в поход — все это не укладывалось в голове Дубинина, но тревожило и причиняло боль, еще больше уверяя в беде, случившейся с дочерью. Он отпер дверь квартиры уже в двенадцатом часу. В большой комнате на диване сидела его жена, бледная и утомленная. Она подняла голову и взглянула на мужа; мгновенно прочитала на его лице тревогу, разочарование, страх и зарыдала, беззвучно и оттого еще более безнадежно, уткнув голову в колени. Дубинин присел рядом с женой; он обнял ее за плечи и молчал, не в силах найти слова, которые могли бы успокоить и утешить рыдающую женщину.

— Я все время вижу этот сон, — сквозь слезы пробормотала мать Любы, вздрагивая от того ужасного чувства, которое несли с собой одни только воспоминания о приснившемся. — Вижу Любино лицо подо льдом, вода колышет волосы, лед толстый и совсем прозрачный. Я все хочу разбить его, дать ей дышать, но не могу, силы иссякли, я только колочу по льду ногами, руками, а Люба смотрит на меня так грустно, будто прощается. Мне кажется, с ней что-то случилось. Они не могли заблудиться, они там бывали, в тех местах, у них и карта была. Там полно лагерей с уголовниками, они могли сбежать и напасть на ребят!

— Там полно лагерей, уголовники могли совершить побег и напасть на студентов! — высказал свое мнение Николаев. — Они шли как раз неподалеку от крупных зон, где содержатся особо опасные преступники. Нужно проверить, не было ли побегов.

— Побеги в тех местах — обычное дело... — раздумчиво ответил генерал. — Конечно, сделаем запрос, прямо сейчас, а кроме того, немедленно пошлем поисковую группу. Но мое мнение таково: надо трясти местное население. Эти манси точно что-то знают; не могла группа из десяти человек бесследно раствориться, пусть даже и в тайге. У них были ружья, рация, а самое главное — мы с ними отправили Зверева, так что все меры безопасности были соблюдены. Это местные шаманы. Или, в крайнем случае, стихийное бедствие.

Николаев чуть взметнул брови кверху, уловив тайный приказ начальника: следует в любом случае придерживаться этих версий. Если что-то случилось со студентами, то виновники несчастья — проклятые шаманы, готовые на все ради сохранения своего могущества. Или, в крайнем случае, источник беды — стихия. Например, лавина. Или непогода. Ну, и самая хлипкая версия, которой можно придерживаться, — это беглые зэки. Все остальное следует уже сейчас отмести как невозможное. Проклятые родители так и не успокоились, особенно усердствовал отец Дубининой и отец Семихатко, который, в сущности, и поднял всех на ноги, используя свое служебное положение, как мстительно подумал разгневанный неугомонными родственниками Николаев. Следовало сделать все возможное и невозможное, чтобы приглушить шум, грозивший вот-вот подняться вокруг пропавшей группы. Самое ужасное было в том, что все студенты имели множество друзей и знакомых, фамилии их были вписаны в кафедральные журналы, они числились на комсомольском учете, и каждый день десятки людей замечали пустые места рядом с собой, говорили об этом, строили предположения...

Майор прекрасно знал, что изначально следует оторвать человека от привычного круга общения, сделать так, чтобы его исчезновение либо было незаметным, либо — слишком пугающим, чтобы его обсуждать. Надо, чтобы человека забыли и перестали говорить о нем; даже расстрел в судебных приговорах звучал как “десять лет без права переписки”. Десять лет не давать о себе знать — это равносильно смерти, по крайней мере, в большинстве случаев. Люди забывчивы, это только в стихах и романтических пьесах главного героя ждут двадцать лет; на самом деле утрата забывается, и живые продолжают строить свою жизнь.

Николаеву было обидно; действительно, все складывалось очень хорошо сначала. У многих ребят не было родителей, у некоторых родственники оставляли желать лучшего, только единицы вроде Руслана могли похвастаться полной семьей и приличными предками, способными постоять за свое детище. А теперь эти единицы развили такую бешеную активность, что майор, того и гляди, слетит со своего места. Николаев со скрытой ненавистью поглядел на сытое лицо молодого генерала. Этот-то точно выкрутится, видать, есть у него наверху лапа, готовая защитить своего ставленника. Майор чувствовал себя страшно уязвимым, словно голым; он не привык зависеть от судьбы, от людей. Не привык бояться. А сейчас его тяготила ситуация, в которой он мог стать козлом отпущения и лишиться того, что честно заработал, заслужил за всю свое нелегкую жизнь. Он стал думать о себе в стиле газетных передовиц; он не был жадным, алчным, практически не имел сбережений, обстановка его квартиры была убога, а жена, Маруся Кошкина, и вовсе была равнодушна к мирским благам. Они привыкли довольствоваться малым. Однако только сейчас Николаев сообразил, что это малое не так уж мало. Квартира просторна и светла, хоть и скудно меблирована; это — государственная квартира, служебное жилье. Если что-то случится, если его погонят со службы, с жильем придется расстаться, переехать куда-нибудь в общежитие или в комнату в коммуналке. Он получает отличную зарплату, а о продуктах и вовсе не приходится беспокоиться: все распределяют прямо на службе, выдают пайки, так что майор ни разу не стоял в очередях, где часами давятся обычные люди. Ну, и пенсия, главное, пенсия. Без денег его не оставят, но он получит жалкие крохи, на которые только и можно будет вести полуголодное существование. Его разжалуют, лишат всех привилегий, он станет беспомощным пенсионером, а Маруся непременно уйдет от него. В этом не приходится сомневаться! Если она узнает, что его выгнали или наказали, она тут же напишет заявление о разводе и первая выступит на партийном собрании, обличая его моральное разложение и черт знает что еще. И во всем виноват этот хмырь, молодой, да ранний, задумавший всю историю с организацией экспедиции. Николаев почувствовал, что у него повышается давление, начинает ломить затылок, что часто происходило в последние дни.

— Завтра следует выехать на поиски вместе с военными, — продолжал начальник как ни в чем не бывало, весь самодовольный его вид говорил о том, что он заранее предвидел возможную гибель экспедиции и теперь точно знает, что нужно делать. — Прочешите всю местность, особо допросите местных жителей. Методы можно использовать всякие, тут не мне вас учить. Главное — добыть информацию. Пока мы связались с местной милицией и начальством лагерей, они окажут всю возможную помощь. И еще привлекли местного летчика, Патрушева, так что команда у вас подобралась отборная, замечательная. С такими товарищами вы быстро найдете туристов.

— Или то, что от них осталось... — вздохнул Николаев, не удержавшись, а на лице генерала появилось недовольное выражение. Он укоризненно погрозил пальцем:

— Что за пессимизм! Может быть, они просто заплутали в тайге или кто-нибудь заболел, вот они и не могут двигаться дальше. А рация просто сломалась, вот и все.

Николаеву показалась знакомой фамилия летчика. Где же он мог раньше ее встречать? И тут он вспомнил секретное донесение, там упоминалась фамилия Патрушева, видевшего странные огненные шары... Нужно будет подробнее расспросить этого товарища о том, что происходило, что он видел.

Ни к селу, ни к городу, Николаеву вдруг пришло на ум странное предсказание, сделанное ненормальным ученым по линиям его руки. Дескать, майору следует избегать всего необычного и удивительного, иначе его там ждет смерть. Удивительно то, что тогда майор и думать не думал о том, что ему самому придется ехать в дикие уральские леса, к горам с неприятными названиями, искать пропавших студентов. А теперь именно его начальство решило командировать с поисковой группой, чтобы избежать излишней утечки информации. Поистине, судьба играет человеком! Майор упрекнул себя в том, что впадает в мистику, и стал еще внимательнее вслушиваться в плавную речь генерала, говорившего о способах, с помощью которых можно было скрыть важные факты и уменьшить свою вину. Ему очень хотелось представить дело так, что родное ведомство вроде и ни при чем, обычный поход, обычные студенты, обычные проблемы. Если наверху узнают, как обстояли события на самом деле, могут полететь головы...

В отделение милиции поселка Вижай явился довольно грязный парень, в котором, однако, легко можно было узнать городского жителя. Он пришел на длинных спортивных лыжах, одетый в вогульскую меховую малицу поверх истрепанной куртки. Малица была расшита крупным бисером, что придавало грязному свалявшемуся меху довольно странный вид. Парень представился Анатолием Угловым, студентом политехнического вуза города Свердловска. Он был упитан, румян, но на лице его застыло тревожное и пугливое выражение

— Я хочу спросить... — путался парень в словах, стесняясь и робея, кротко глядя на участкового, источающего запах вчерашнего перегара. — Я хочу заявить... Вы не знаете, не возвращались ли студенты, то есть там один был не студент, а товарищ Зверев, они должны были вернуться за мной, но, возможно, пошли другой дорогой... Я ждал-ждал, но занятия в институте давно начались, а за мной никто не пришел, и ничего не сообщили...

— Значит, студенты, говоришь... — медленно соображал участковый, стараясь выплыть из сивушного дурмана хотя бы на пару минут. — Должны были вернуться и не вернулись... — Яркая вспышка мысли озарила милиционера. Пропавшие студенты! Ведь это из-за них все тут на ушах стоят уже неделю; ведут поиски, опрашивают местное население, рыщут по тайге, не дают спокойно жить! Задергали и заездили, в лагерях начались шмоны, ужесточили режим, ищут беглых, которых по весне всегда немало в этом краю, густонаселенном зоновским контингентом. А тут выходит из лесу вот этот парень и говорит, что он и есть студент из пропавшего отряда! В сознание медленным ручейком потекла радость, словно водка в стакан. Теперь он может получить и повышение, и благодарность, и ценный подарок; розысками-то занимаются люди из очень серьезного ведомства! Между тем студент продолжал:

— У меня нога заболела, и меня отправили обратно. Я долго ждал, почти две недели, но никто за мной так и не пришел. Мне кажется, товарищ милиционер, что они все погибли. Пожалуйста, прикажите начать поиски, может, еще можно что-то сделать!

Участковый мало что понял из объяснений парня и на всякий случай, придвинув к себе вырванный из ученической тетрадки листок, сурово спросил:

— Где жил, у кого, говори адрес, фамилию, судимости!

— У одной женщины в избушке, а адреса я не знаю, могу только показать... — забормотал густо покрасневший студент. — Я ей по хозяйству помогал, продуктами поделился, вот она меня и пустила пожить... — Толик совсем сник и уже готов был признаться, чем занимался долгими зимними ночами в вонючей избушке, однако милиционер что-то карябал на листочке, сохраняя суровое выражение лица, и переходил к новым вопросам, которые вовсе не касались пропавшего отряда, а отражали скорее бездну алкогольной фантазии служителя закона.

Он спросил, какие предметы изучал в институте Углов, хорошо ли учился, был ли судим, может ли убить человека и так далее. В конце концов, оставив в покое совершенно обескураженного и измученного парня, участковый с важным видом поднял тяжелую трубку допотопного телефона и принялся дозваниваться до Ивдельского отделения милиции. Это удалось только через час, на линии были помехи, так что дежурный уловил всего лишь, что нашелся потерявшийся студент. Информация немедленно ушла наверх, и через несколько часов в отделение милиции, представлявшее из себя убогую избу, ввалился весь поисковый отряд. Это были крепкие военные с незначительными полустертыми лицами, одетые в добротные полушубки, под которыми виднелись портупеи. Их было человек десять, и от присутствия здоровых крепких мужчин в помещении стало жарко и тесно, как в хорошо натопленной бане. Углова немедленно взяли в оборот, усадили лицом к свету и принялись с таким давлением допрашивать, что парень весь взмок от обильного пота. Особенно усердствовал Николаев. Он устрашающе равнодушно оглядывал Толика и снова, и снова повторял одни и те же вопросы:

— В какую сторону намеревались пойти туристы? Была ли у них подробная карта маршрута и собирались ли они придерживаться ее? Не было ли конфликтов с местным населением, угроз, нападений? Не видели ли они по пути подозрительных людей, похожих на беглых уголовников? В какую сторону намеревались идти туристы?

Толик мучился, путался, сбивался, страшно боялся, что его в чем-то подозревают, и только к концу допроса убедился с мрачной определенностью, что с ребятами произошло что-то непоправимое. Предчувствие несчастья не оставляло его и раньше, но теперь оно материализовалось в эту убогую комнатушку, в которой плавают клубы густого табачного дыма, в этих плотных, похожих друг на друга мужчин в военной одежде, в красном лице с черными прыгающими бровями, в заходящем за тусклым оконцем весеннем солнце. Несчастье обрело цвет, звук, запах, и от этого сердце Толика разрывалось от горя; одновременно он ощущал сильный страх при мысли о том, что его могут в чем-то обвинить. Он интуитивно чувствовал, что эти военные вместе со своим предводителем ничего не могут поделать, что за суровыми лицами и краткими сухими словами скрываются обыкновенная растерянность и беспомощность, которые эти люди пытаются выместить на нем. По мере того, как отпадала надежда получить хоть какую-то информацию о судьбе студентов, военные становились все грубее и бесцеремоннее, они с удовольствием применили бы пытки и истязания, но вряд ли этот умник в перекошенных очках, воняющий дублеными шкурами, мог быть им чем-то полезен...

Николаев тяжело вздохнул и отошел к окошку в надежде глотнуть свежего воздуха. Майора раздражал этот студент, от которого нет никакого прока; он рассказывает странные вещи, подробно описывает последнее местопребывание группы туристов, видно, что очень напуган и растерян. И, конечно, он не совсем откровенен; слишком заметен тайный страх, пугливость, нежелание останавливаться на подробностях похода. В истории с заболевшей ногой тоже чувствуется фальшь; скорее всего, этому Углову для чего-то понадобилось отделиться от ребят. Возможно, произошла ссора. У них ведь были ружья; Николаев с сомнением оглядел костлявую фигуру Углова. Нет, на убийцу он не похож. Придется искать дальше, продвигаться к этой растреклятой горе Девяти Мертвецов, шарить там в снегах и в тайге в надежде отыскать следы пропавшей группы.

— Ну, дайте товарищу хоть стакан чаю выпить, — добродушно произнес майор, отрываясь от созерцания унылого пейзажа. — Что вы на него так навалились? Вот передохнем и все вместе двинемся на поиски, постараемся отыскать ребят. Они, скорее всего, заблудились в тайге, такое здесь часто бывает.

Николаев не верил себе, но говорил для успокоения окружающих. На самом деле в течение двух суток никаких следов обнаружить не удавалось, хотя тщательнейшим образом были обысканы все окрестности, а местное население подвергалось непрерывным допросам. К несомненной удаче следовало отнести арест местного шамана. Некоего Ермамета схватили в первый же день приезда группы поисковиков; теперь дикарь сидел под замком в Ивдельском отделении милиции. Его убогий домишко обыскали с невероятной тщательностью, однако ничего подозрительного не нашли, кроме обычных предметов первобытного культа духов: бубен, какие-то травы, оленья лопатка, бутыль из-под странной настойки с кусочками почерневших грибов на дне. Николаев приказал приобщить все это к делу в надежде, что все-таки сумеет потом доказать причастность шамана к исчезновению туристов. На всякий случай арестовали также нескольких стариков-вогулов, виновных в распространении сказок про богиню-охотницу и прочих чудовищ. Вся эта теплая компания томилась в крошечной камере отделения милиции, а Николаев поздравил себя с первым успехом. Теперь есть подозреваемые, которых можно “пришить” к делу в случае чего; на этих неграмотных дикарей можно свалить любую ответственность. Вот и Углов тоже может пригодиться; от его показаний будет многое зависеть, поэтому следует сразу поставить парня в нужные условия, сделать его мягким и податливым, как глина.

Николаев много расспрашивал студента об угрозах, предостережениях, встречах с местным населением и с удовлетворением записывал все его показания, из которых следовало, что какие-то слухи, непроверенные сведения и страшные истории сопровождали студентов на протяжении всего похода. Майор уже плел свою паутину, спасая собственную шкуру, уже прикидывал, кто годится на роль главных подозреваемых, а кто может обойтись ролью свидетеля. От дыма многочисленных папирос слезились глаза, но окошечко было туго законопачено, весне в этих краях не слишком доверяли, уж больно коварным был уральский климат. Углов испуганно хлебал жидкий чай из мятой оловянной кружки, а военные негромко совещались, обсуждая планы поисковой экспедиции.

Участковый, пару раз отлучившийся в сени, окончательно приобрел малиновый цвет, уронил голову на стол и захрапел, оставив все попытки притвориться трезвым и бодрым. Майор с брезгливостью смотрел на дрыхнущего стража порядка и уже представлял рапорт, который непременно приобщит к делу: участковый вполне подходил для обвинения в халатности и пренебрежении служебными обязанностями. Чем больше будет виновных, тем лучше: пока разберутся с другими, до Николаева дело не дойдет.

Майор вспоминал белые глаза жены, когда она собирала его немудреные пожитки в эту поисковую экспедицию. Маруся хрипло кашляла, плевала на пол, иссохшие руки ее тряслись. Что-то она чувствовала, что-то происходило в ее неистовой душе, какие-то тревоги поселились там, но поделиться своими переживаниями она не могла и не умела. Да и не хотела; любой признак слабости, волнения она воспринимала с отвращением, поэтому на прощание только угрюмо сказала мужу:

— Попробуй только не выполнить задание партии и правительства! Я немедленно разведусь с тобой, понял? Жизнь отдай, но приказ выполни.

Николаев вдруг почувствовал себя постаревшим и жалким. Ему хотелось поддержки и внимания, а сухая, высохшая фигура Маруси в дряхлом рубище, заменяющем халат, напоминала о смерти, о бренности и безнадежности, как гравюра средневекового мастера. Он с некоторым облегчением покинул порог родного дома, где никогда не пахло пирогами, где не было ни уюта, ни тепла семейного очага, где в красном углу висел портрет товарища Сталина, напоминая о счастливых годах юности и порядка в стране. Теперь в этой мрачной тайге, на севере, Николаев испытывал нечто похожее на обиду. Все-таки он был привязан к жене, втайне он ждал от нее поддержки, хотя бы прощания, как у нормальных людей. Сам Николаев безоговорочно причислял себя к нормальным людям, к тем, кто вправе рассчитывать на нормальные отношения. Он уже с ненавистью взглянул на нелепую фигуру студента, на крепкие тела своих подчиненных, на само пространство избы, в которой по воле судьбы ему приходится сейчас лихорадочно строить планы на будущее, просчитывать шаги, от которых зависит его собственная жизнь.

Вдруг спящий мертвецки пьяным сном участковый поднял голову и внятно заговорил. Глаза его были закрыты, оплывшие черты лица удивительным образом разгладились и приобрели восковую правильность. Он откинулся назад, тело его бессильно висело, а рот двигался словно сам по себе, изрыгая странные слова:

— Они все мертвы. Они умерли, потому что пошли туда, куда нельзя ходить.

В ту же секунду в отделении воцарилась полная тишина, только тикали на стене допотопные ходики, отсчитывая время. Николаев бросился к столу, за которым сидел участковый, и сильно встряхнул его за шиворот:

— Что ты сказал? Повтори! Откуда ты знаешь, что они погибли?

Но пьяница уже моргал осоловевшими глазами, тупо, с изумлением барана разглядывая гневное лицо майора. Он ничего не мог внятно сказать по поводу только что высказанного предположения, лишь униженно извинялся, что, кажись, задремал, утомленный работой и бессонными ночами. Майор с силой толкнул ублюдка, так что он повалился со стула на земляной пол, но в душе Николаева поселился еще более сильный страх. Слишком странным и значительным было омертвевшее лицо милиционера, когда он говорил в пьяном угаре о судьбе пропавшего отряда.

А в камере томился шаман Ермамет вместе с тремя древними стариками-манси, отловленными в окрестных деревушках. Места было так мало, что приходилось сидеть на корточках, лечь было невозможно, а спертый воздух заставлял судорожно разевать рты. Ермамету было все же полегче, чем дряхлым вогулам; старики вряд ли долго выдержат такой режим. Шаман пытался вдохнуть в них немного своей жизненной силы, но это плохо ему удавалось, все его мысли были заняты тем, что теперь будет происходить с его народом. Пока его только допросили, обыскали жилище, насмерть перепугав Тайчу, у которой страх перед властью был врожденным, как, впрочем, у всех манси. Кто только не нападал на маленький народ, кто только не обманывал его, не грабил за эти несколько веков пребывания на Урале; а теперь вот эти туристы, отправившиеся в самое сердце страха, к горе смерти. Ермамет чуть пошевелил затекшими ногами и застонал от боли: словно миллионы иголок впились в тело. Спиной он прислонился к промороженной насквозь стене камеры и, откинув голову, все перебирал свои печальные мысли, ясно представляя, что будет дальше. Особенно он беспокоился за жену, оставшуюся на произвол судьбы; ее тоже могут арестовать, причинить ей зло, а ведь она носит маленького. Народ Ермамета и так вымирает, и так остались жалкие сотни манси, лет через двадцать вогулов придется считать десятками, как оленей.

Ну почему людям не сидится на своих местах? Отчего они так настойчиво стремятся попасть туда, где их подстерегают смерть и ужас, отчего они с упрямством младенца лезут туда, куда нельзя ходить?

Ермамет вздыхал, страдая от страшной духоты, обливался холодным потом, а рядом натужно сопели старые вогулы, вовсе не понимая, за что их заточили в эту камеру, чего от них хотят начальники, почему кричат на них и стучат кулаками по столам? Но на лицах стариков застыла маска печального равнодушия, привычного безразличия к несправедливостям и угрозам. Их узкие глаза были прикрыты, ноги поджаты к подбородкам, губы сжаты, только иногда они зевали, как рыбы, выброшенные на берег. Дважды за день им дали по куску хлеба и по миске отвратительного варева, именуемого баландой; вечером двери камеры открыли и вывели всех по одному на допрос. Шатаясь на онемевших ногах, бледные и слабые от недостатка кислорода, несчастные вогулы покорно поплелись за своими мучителями, чтобы тупо вслушиваться в однообразные вопросы, на которые не знали ответа. Единственное, на что они быстро и простодушно ответили, это на вопрос, кто является главным шаманом. Старики зажевали губами, запереглядывались и немедленно указали на Ермаметку, нового молодого шамана, сменившего старого Приказчикова. Они признались, что шаман да, лечил людей, да, предсказывал будущее, давал советы... Власти нет, не ругал, никогда не говорил, что Хрущев плохой или партия плохая. Только лечил, да. Угрюмые милиционеры и военные торопливо записывали изобличающие показания вогулов, заполняя многочисленные анкеты и бланки допросов, а Ермамет впал в состояние равнодушия и спокойствия, ясно представляя, что последует за допросами, когда тела туристов будут обнаружены. Он, понурившись, сидел на колченогом стуле, отвечая на вопросы сменявших друг друга военных, стараясь говорить кратким, тусклым языком, упирая на свою неграмотность и глупость, когда в кабинет ворвался молодой военный в расстегнутом полушубке и с порога закричал:

— Кажется, нашли группу Дятлова! Сейчас с нами связался летчик Патрушев, он их видел с самолета!

Все засуетились, забегали, забыв временно о Ермамете, который горестно покачал головой, вздохнул и постарался поудобнее вытянуть ноги, чтобы они немного отдохнули перед долгими днями и ночами в камере.

Летчик Патрушев был пилотом, что называется, от Бога. Он прошел всю войну, сбил десять фашистских самолетов, раз ходил на таран, чудом остался жив. И после войны вот уже пятнадцать лет летал на небольшом самолете гражданской авиации. Его делом были лесные пожары, наводнения, поиск беглых зэков, так что работы хватало. Он любил летать один над тайгой, над равнинами и горами, испытывая ни с чем не сравнимое чувство оторванности от земли, замечательное ощущение полета. Но было место, которое он не любил пролетать; он всегда стремился немного изменить маршрут, потому что черные отроги скал внушали ему безотчетную тревогу и страх. Он много слышал вогульских рассказов о странных богах, населявших эти проклятые места, но не они заставляли его сердце тревожно сжиматься; это было незримое ощущение чьего-то пристального внимания, чьих-то злых глаз, внимательно наблюдающих за его самолетом. И всегда Патрушеву казалось, что он становится крошечным и беззащитным, как песчинка.

Несколько раз в этих местах он видел страшные огненные шары, летавшие с немыслимой скоростью, однако все его сообщения об аномальных явлениях оставались без ответа, и Патрушев просто решил огибать опасный участок полета. Однажды все приборы на самолете внезапно отказали, стрелки закрутились в разные стороны, а самолет стал болтаться в небе, почти потеряв управление. Казалось, что невидимая сила схватила самолетик и играет с ним, толкая его туда-сюда, забавляясь страхом и растерянностью пилота. Патрушев уже попрощался с жизнью, но в последний момент самолет выровнялся, встал на крыло и полетел дальше, как ни в чем не бывало. Вот только часы на руке летчика отчего-то пошли назад, стрелки упорно отсчитывали время, бегущее в прошлое, а не в будущее, как положено. Этот случай летчик никому не рассказывал, справедливо полагая, что ему никто не поверит, а вот летать могут запретить.

И вдруг пришло сообщение о пропавшем отряде туристов, снова Патрушева вызвали в военное ведомство и дали задание прочесать местность, с воздуха попытаться найти следы лагеря студентов. Надежды было маловато, увидеть палатку в густой тайге было нелегко, оставалось рассчитывать, что студенты вышли на открытую местность, где их можно было обнаружить. Летчик несколько раз вылетал в разные точки, пристально всматривался в лесные массивы, в белые снежные покровы, но не мог обнаружить следов экспедиции Дятлова. И только сегодня, почти на закате солнца, потеряв надежду найти туристов, он увидел в том самом месте, у горы Девяти Мертвецов, палатку, ясно выделявшуюся на снегу. Видны были следы костра, но никакого движения не было заметно. Патрушев сделал круг, потом — второй. Горючее было уже на исходе, так поневоле пришлось возвращаться, связавшись по рации с поисковиками. Увиденное потрясло летчика; отчего-то он был твердо уверен, что студентов нет в живых: сиротливая, казавшаяся жалкой и крошечной, как спичечный домик, палатка, мрачные нагромождения камней вокруг, стройные однообразные деревья и полная неподвижность картины внушали ему эти мысли. Патрушев спешил как можно быстрее добраться до маленького Ивдельского аэродрома, чтобы подробно описать увиденное и, заправившись, вновь полететь туда, где он видел следы группы туристов. Он все же надеялся, что кому-то можно помочь, кого-то можно еще спасти. Он был с лихвой наделен чувством ответственности и порядочности, не раз в бою рисковал своей жизнью, чтобы отвести гибель от товарища. Поэтому Патрушев был потрясен, когда бровастый майор КГБ с простой русской фамилией Николаев коротко распорядился:

— Все, товарищ Патрушев, вы свое дело сделали, теперь наша очередь. Завтра с утра мы отправимся туда с отрядом военных, все обыщем и обнаружим, что нужно. А вы отдыхайте, я обязательно упомяну о вас в рапорте. Благодарю за службу!

— Служу Советскому Союзу! — машинально гаркнул летчик, непонимающе глядя на бровастого майора. — Как же так, товарищ Николаев? Может быть, туристам нужна немедленная помощь? Они могли не заметить самолет; возможно, они ранены или больны, не могут выйти из палатки или еще что случилось! Давайте мне запас провизии, медикаменты, пусть ваш товарищ со мной летит, мы попытаемся помочь ребятам, покружим там, над стоянкой, может, они нас заметят. Нельзя откладывать до завтра, ведь речь идет о человеческих жизнях!

Николаев ощутил прилив злобного раздражения. Этот летчик-идеалист норовит спутать все карты; какого черта он лезет туда, куда не положено ему вмешиваться! Мало ли что там произошло! Задача Николаева успеть все убрать, спрятать все ненужное, странное, привести все в порядок, а если туристы живы, первым их допросить. Майор с неприязнью взглянул на обветренное, испещренное ранними морщинами лицо летчика. Вот такие идеалисты и мешают работе, вечно суют свой нос куда не нужно, пишут всякие рапорты и петиции, а расхлебывать кашу приходится другим. Теперь нужно во что бы то ни стало отделаться от назойливого помощника. Николаев пересилил гнев и сказал:

— Хорошо, давайте сделаем так. Сейчас я свяжусь с начальством и попрошу, чтобы рано утром к нам вылетел вертолет. Мы погрузимся всем отрядом и полетим, а вы полетите с нами. Сейчас предпринимать что-то бессмысленно; посмотрите, уже темнеет, через час ни зги будет не видать, только проблем наживете на свою голову. Заправьтесь пока, отдохните, а ранним утром, на восходе, полетим все вместе.

Патрушеву пришлось согласиться, хотя сердце его отчаянно билось в тревоге. Действительно, ночной полет и поиски ничего не дадут, придется поневоле ждать до утра. Он пожал протянутую руку Николаева и отправился к самолету, чтобы проверить мотор, который в последнее время что-то стал барахлить. А Николаев принялся дозваниваться до генерала, надеясь переложить на того львиную долю ответственности, сообщить о находке Патрушева и спросить совета по поводу дальнейших действий. Он твердо решил отвязаться от надоедливого доброхота Патрушева и утром полететь в указанное место без него. К тому же даже крошечный самолетик вряд ли сможет приземлиться у скал. Лишние свидетели Николаеву не нужны, так что утром Патрушев останется в Вижае, а группа военных отправится на обнаруженное место стоянки.

Серый рассвет едва пробился на востоке сквозь сырые тяжелые тучи. В рассеянном мертвенном свете еще трудно было различить детали картины, представшей взорам поисковой группы, но с первого взгляда было ясно, что вокруг нет движения человеческой жизни. Палатка стояла уныло, чуть скособочившись, костровище темнело на снегу, а вокруг было пусто и мрачно. Особенную угрюмость пейзажу придавали черные камни и скалы, покрытые кое-где снегом. Вертолет долго кружил в воздухе, выискивая удобное место для приземления, а потом примостился неподалеку от высокого кедра. Еще крутились лопасти, еще вибрировал корпус вертолета, а военные уже выпрыгивали на снег, озираясь в поисках дятловцев. Именно так теперь в официальных документах стали именовать группу туристов-лыжников, пропавших в этих краях. Командовал поисковыми работами сам майор Николаев, издерганный и злой, как черт.

— Смотрите, следы! — закричал один из военных, указывая на четко различимые на плотном снежном покрове следы нескольких пар человеческих ног. — Идут из палатки, в двух разных направлениях!

Николаев, задыхаясь, метнулся к плотному здоровяку, указывавшему на цепочки следов, отлично сохранившихся при сухой погоде и отсутствии ветра. Подбежав к палатке, Николаев рывком распахнул обледеневший импровизированный полог и заглянул внутрь. Как и следовало ожидать, внутри было темно и пусто. Майор зажег фонарик и посветил: несколько расправленных спальников, кучка смерзшихся бутербродов, опрокинутый чайник... Он забрался глубже: все очень странно, впечатление такое, что люди только что покинули свое убежище. Вот валенки, ботинки, в беспорядке сваленные в кучу, вот валяются чьи-то скомканные брюки, ватник лежит в углу, ожидая своего хозяина. Николаев знал, что ищет. Он увидел рюкзаки, схватил один из них, вывалил содержимое на землю и принялся копаться в вещах. Когда кто-то из группы заглянул в палатку, майора злобно зарычал:

— Обыскивайте окрестности, здесь я сам разберусь!

И тут же взгляд его упал на то, что он с таким остервенением искал. Это была небольшая тетрадка в коричневом переплете, исписанная четким почерком. Дневник! Майор сунул тетрадь за пазуху и продолжил поиски. Наверняка не один командир отряда вел записи; девушки обожают записывать свои романтические мысли и чувства, писать письма родным и знакомым; точно, вот еще блокнот с нарисованной розой. Майор впился глазами в записи: последняя была датирована вечером 28 февраля. Блокнот последовал за тетрадью. Это главные улики и доказательства, которые могут сыграть роль при ведении следствия. Майор еще раз окинул глазами пространство палатки, покачал головой, глядя на кучку бутербродов, так и не съеденных туристами, стал уже медленнее и аккуратнее обыскивать вещи, чтобы найти рацию. Записей Зверев не вел, это было не в его правилах, он всегда полагался на свою отличную память, а вот рацию следовало обнаружить и спрятать, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что это был обычный поход, простая лыжная прогулка веселых студентов, отправившихся прогуляться в северные части Урала. Рации нигде не было, хотя рюкзак Зверева майор обнаружил на месте и тщательнейшим образом обыскал каждый укромный уголок. Он расшвыривал вещи, рыскал по углам, переворачивал спальники, а потом уставился на разрез в одной из стен палатки. Разрез был большим, длинным, но плотная ткань не давала возможности сразу обнаружить прореху. Николаев присвистнул и теперь уже спокойно позвал остальных, указывая им на следы поспешного бегства туристов из палатки.

— Кто-то проник в палатку, когда они ужинали, — заявил майор значительно. — Кто-то напал на студентов, а они выбежали из укрытия и где-то попытались спрятаться.

Военные оглядывали место последнего ужина группы дятловцев, негромко переговаривались, а майору опять повезло: в рюкзаке он нашел еще одну тетрадку, только совсем не похожую на те, что обнаружил раньше. Ее листы пожелтели от старости, от долгих-долгих лет, которые прошли с того момента, как была сделана последняя запись. Майор украдкой спрятал и эту находку поглубже в бушлат. Может статься, там есть что почитать, из чего сделать выводы! Чекист был доволен своими находками, его беспокоило только отсутствие рации, но это было не так важно по сравнению с дневниковыми записями, от которых зависело все. Двое военных осматривали разрезанный брезент палатки, когда снова раздались крики:

— Одного нашли! Идите сюда, товарищ майор!

Николаев выбрался из палатки и заморгал от яркого света. Несколько секунд он постоял, давая глазам привыкнуть, потом торопливо зашагал туда, где стояли несколько человек в бушлатах. Они наклонились над чем-то темным, продолговатым, наполовину вмерзшим в снег. Метрах в ста пятидесяти от палатки лежал молодой человек; его ноги были скрючены, пальцы впились в снег, голова бессильно повернулась набок. Смерть настигла его в последнем усилии, в напряжении всех мышц; безжалостный мороз убил его почти рядом со спасительным убежищем, где были теплые вещи, примус, пуховые спальные мешки...

Начали искать остальных; теперь надежды на то, что кто-то остался в живых, не было. Довольно скоро нашли “тех, что у кедра” — так впоследствии стали именовать в документах обнаруженные у высокого дерева тела. Николаев взглянул на изувеченное тело Зверева, отметил ужасные повреждения, явно нанесенные кем-то сильным и могучим, а потом коротко приказал:

— Постарайтесь убрать следы побоища. Прикопайте кровь, кое-какие следы тоже надо убрать, прежде чем фотографировать место происшествия. Пока ни к чему волновать народ. Дело будет скрыто под грифом “Совершенно секретно”, так что выполняйте приказ. Скорее всего, произошел несчастный случай. Их что-то напугало, кто-то заставил выбежать из палатки, и они все замерзли. Может, тут лавина сошла.

Абсолютно ровное пространство доказывало нелепость предположения Николаева, но военные немедленно принялись выполнять приказ майора. Торопливо счищали окровавленный снег, притаптывали лишние следы, переодевали труп Степана Зверева в найденную в палатке одежду. Окровавленные тряпки сожгли. Тела Раи, Феликса и Руслана не имели никаких видимых повреждений, так что их оставили, как есть. Засверкала вспышка фотоаппарата, военный следователь торопливо описывал место происшествия и расположение тел под диктовку майора, страстно желавшего как можно вернее создать картину несчастного случая. В крайнем случае можно свалить все на хулиганствующих шаманов, на этих дикарей-вогулов, способных напугать студентов до полусмерти и заморозить их на холоде уральской ночи. Николаев распорядился также обыскать другие направления, равнодушно и даже враждебно оглядывая скорченные тела студентов и своего коллеги Зверева. При виде мертвого Егора Дятлова майор испытал даже прилив злобного раздражения:

— Вот так вот справился ты с заданием, молодой человек! — саркастически прошептал он. — Вот и полагайся на таких умников! Грош цена твоему образованию!

Егор молча лежал под кедром, безразличный к упрекам. Майору следовало отыскать еще четверых, что оказалось делом нелегким; склон, ведущий к ручью, был покрыт глубоким рыхлым снегом, в котором утонули трупы. Чтобы найти четверых студентов, пришлось использовать металлические щупы, соединяя их по два. Вороша снег, тыкая щупами в глубину покрова, военные с огромным трудом, уже ближе к вечеру, нашли Женю Меерзона, Олега Вахлакова и Юру Славека. Только на заре следующего дня, при содействии все-таки прилетевшего Патрушева, обнаружили в ручье Любу Дубинину. Сквозь матовую поверхность льда военные увидели бледное и замороженное лицо, волосы, колышимые течением, вмерзшую кое-где в лед одежду. Патрушев едва не потерял сознание, когда, поскользнувшись на льду ручья, ненароком обнажил кусочек подводной панорамы и на него глянуло мертвое лицо девушки. Лед пришлось скалывать несколько часов, так прочно вморозилось туда тело несчастной.

А самым ужасным было то, что на всех без исключения лицах туристов застыло выражение нечеловеческого страха, ужаса перед чем-то запредельным, мистическим, чем-то таким, что не мог вместить человеческий мозг. Даже видавшие виды поисковики испытали прилив страха, глядя на эти перекошенные гримасой, замерзшие лица.

Тела складывали около кедра, одно рядом с другим, чтобы потом погрузить на вертолет и отвезти в морг при областной больнице Свердловска, на судебную экспертизу. Патрушев ужасно раздражал Николаева, путался под ногами, высказывал свои нелепые предположения, находил ненужные улики, так что майор твердо решил сразу после возвращения написать на летчика рапорт “куда следует”, чтобы с неугомонным помощником разобрались и велели ему не лезть в чужие дела. Особенно, если это дела государственной важности.

Майор уже точно знал, какое донесение он составит, какую версию изложит в документе. Вернее, это будут две версии, одна из которых касается преступной деятельности шаманов, благо, все они пойманы и содержатся под арестом. А вторая... Вторая касается природного катаклизма; скажем, лавины, которая хоть и прошла мимо, но своим ужасным грохотом до смерти напугала туристов и заставила их покинуть палатку, убежать босиком, полураздетыми в разных направлениях, чтобы потом в муках замерзнуть... Ночью майор сжег дневники Любы и странного путешественника Глотова; ни к чему осложнять дело баснями об идолах, огненных шарах и чудовищах. Девять трупов — этого достаточно, чтобы дело рассматривалось на правительственном уровне, поэтому картина места гибели студентов должна быть предельно понятной для материалистического мировоззрения. Следы кровавого побоища были уничтожены, на фотографиях не осталось ни капли крови, щедро разбрызганной повсюду. Повреждения туристы могли получить от ударов о камни, в темноте, когда они бежали в панике, не разбирая дороги. Упали, ударились головой, спиной, сломали ребра... Николаев поздравил себя с победой; фактически невозможно было теперь восстановить картину гибели группы Дятлова. А коллеги-поисковики давали присягу, подписку о неразглашении, так что на них вполне можно положиться. Что касается честного идеалиста Патрушева, то придется принимать самые серьезные меры; которые иногда приходится применять к опасным дуракам. Как говорится, нет человека — нет проблемы. Николаев равнодушно поглядел на трупы, сложенные у кедра, на копошащихся в снегу военных, на вертолет, готовый подняться в воздух и понести в своем железном брюхе людей, таких жалких и уязвимых перед силами природы, таких наглых и дерзких, повсюду сующих свой нос. Николаев устал от напряжения, которое испытывал в последние дни, но, кажется, все прошло хорошо, даже отлично, если учесть первоначальную картину, открывшуюся его глазам.

Майор почти всю ночь изучал дневники, прежде чем сжечь опасные записи. Часть дневника Дятлова он сохранил, благо, листочки держались на пружине, их можно было вырывать совершенно незаметно, а каждую запись, касающуюся нового дня, Егор начинал на новом листке, сверху помечая число, часы, минуты и место нахождения экспедиции. Остальные записи превратились в пепел и золу, развеялись по ветру. Однако напоследок Николаев решил сходить к пещере, о которой было написано в дневниках. Ему хотелось поглядеть на идолов, по возможности поискать сокровище и, конечно, замаскировать вход, чтобы последующие отряды поисковиков, если такие будут, не обнаружили тайное место. Смутная надежда на находку сокровища, надежно скрытого шаманами, желание убедиться в существовании тайного капища, в котором стоят светящиеся в темноте каменные идолы, погнала благоразумного и циничного майора к опасному месту. Впрочем, он не ощущал никакой опасности: вокруг кипела работа, разговаривали люди, работали следователи и военные, сам он был вооружен и опытен.

Николаев, естественно, никому не рассказал о том, что собирается делать; он незаметно отделился от остальных и стал пробираться к той скале, о которой писал в дневнике Егор Дятлов. Идти было все труднее, снег был довольно глубок, но майор, пыхтя, пробирался к цели, движимый странным чувством необходимости попасть туда, где сидят в каменной неподвижности идолы вогулов. Его сознанием уже управляла та тайная невидимая сила, что манила и притягивала всех жертв, нашедших здесь мучительную смерть; его приковывал мистический магнит древнего капища, но майору казалось, что он действует в здравом уме и полном рассудке, поскольку сознание его уже изменилось. Так человек в глубоком гипнотическом трансе уверен в том, что его действия логичны и разумны, а сознание избавлено от внешнего управления. Николаев брел упорно, вытаскивая ноги из глубокого снега, пока не оказался в окружении черных валунов, рядом со склоном скалы, в котором не так-то легко было заметить трещину, служившую входом в пещеру. Майор не замечал негромкого жужжания, похожего на гудение высоковольтной линии или трансформаторной будки, оно словно растворилось в его сознании, сопутствуя трудному продвижению вперед. Он долго рассматривал поверхность склона, пока не заметил змеящуюся трещину в скале. Матерясь сквозь зубы, спотыкаясь и почти падая, майор рванулся к манившему его входу в неведомое. Он был почти оглушен вибрациями энергии, когда протискивался в чрево страшной скалы, и остановился только поневоле, оказавшись в непроницаемой мгле.

Николаев достал фонарик и лучом стал обшаривать пространство, окружавшее его. Луч скользил по влажным каменным стенам, пока не обнаружился тот самый узкий проход, что вел в потайную пещеру, в которой ждали поклонения древние боги вогулов. С трудом протиснувшись внутрь, Николаев увидел слабый голубоватый свет, излучаемый каменными фигурами жестоких богов. Он, не отрываясь, смотрел на уродливых и величественных идолов, сияющих призрачным светом в дальнем углу обширной пещеры. Николаев устремился к угрюмым божествам, спотыкаясь об острые камни, в изобилии усыпавшие каменный пол пещеры. Мельком он увидел иссохшее тело путешественника Глотова, которому принадлежал старинный дневник, но даже не подошел к нему, притягиваемый могучей силой ближе и ближе к гигантским фигурам, громоздившимся в ореоле призрачного свечения. И вдруг он ощутил прикосновение чьей-то руки к своему плечу.

Это было так неожиданно и дико в пустынной пещере, обиталище идолов, что Николаев тихонько взвизгнул и обернулся. Нет, не рука человека коснулась его; прямо перед майором сидел гигантский белый волк, устремив на него бешеные зеленые глаза. Голова огромного зверя была вровень с лицом майора; морда морщилась то ли в глумливой улыбке, то ли в гримасе ярости. Николаев инстинктивно отпрянул, приходя в себя, словно после глубокого пьяного сна, начиная отражать свое положение: один, в пещере, где никто не услышит его воплей, не придет на помощь, в самой сердцевине горы Девяти Мертвецов! Он протрезвел от одурманивающего тумана, застилавшего доселе его мозг, попытался бежать, но ноги стали ватными, потеряли способность слушаться своего хозяина... Волк негромко рявкнул, под сводами пещеры раздалось эхо, раскатилось по всему каменному мешку, ставшему западней для майора Николаева. Зловонное дыхание зверя обдало несчастную жертву, и майор даже поморщился, прежде чем адский зверь впился ему в горло своими белоснежными клыками. Хлынула кровь, раздался хруст шейных позвонков, и в корчах Николаев повалился на каменный пол пещеры.

И можно было видеть, как на грубых лицах идолов появились довольные улыбки, а свечение на миг стало ослепительно-ярким. В этом невероятном свете растаяла фигура зверя, вновь вернувшегося в мир мертвых. А изуродованное тело майора осталось лежать у подножия древних богов. Лежит оно там до сих пор, а неподалеку тихо сидит путешественник Глотов, поджидая, не составит ли кто еще компанию им двоим...

Поиски исчезнувшего майора продолжались двое суток; часть военных улетела вместе с телами туристов на вертолете, а на смену им прислали нового командира, из того же ведомства, что и пропавший Николаев. Он был моложе, бровей не имел вовсе, на круглой голове топорщился ежик альбиносно-белых волос, что не мешало Сергееву выглядеть вполне угрожающе. Он с ходу понял то, что пытался донести до него генерал, с удовольствием убедился, что никаких серьезных улик не осталось, и принялся допрашивать вогулов. Допрашивал с таким пристрастием, что один старик умер от переохлаждения, а Ермамет почти все лето провалялся на лавке, борясь с двухсторонним воспалением легких.

Сергеев выдвинул версию о преступной группе шаманов, которые выгнали студентов на мороз, предварительно проникнув в палатку через разрез. Поэтому для выбивания показаний молодой капитан выставлял подозреваемых на двадцатипятиградусный мороз без одежды, приказывая признаться в совершенном преступлении. Только пришедшее заключение экспертов о том, что разрез был сделан изнутри, о чем свидетельствуют ворсинки ткани, остановило вошедшего в раж капитана. Он тут же переключил свое внимание на беглых зэков, но побегов, как назло, не было, так что свалить вину на урок тоже не удавалось. Сергеев долго приглядывался к Толику Углову, и так, и сяк примеряя на него роль убийцы или предателя, но даже его криминальной фантазии оказалось маловато, чтобы в этом нелепом и безобидном юноше увидеть черты отъявленного мерзавца, погубившего девятерых товарищей. Альбинос окончательно проклял свалившееся на него дело, когда стало известно, что материалы о смерти девяти студентов (постарались зрелого товарища Зверева представить еще одним студентом) легли на стол первому секретарю ЦК партии Хрущеву. А тот, как известно, шутить не любил... И сейчас товарищ Хрущев приказал во что бы то ни стало найти виновных и сурово покарать их. Однако виновных найти никак не удавалось. Судмедэксперты давали разнообразные заключения, которые немедленно скрывались в папках с грифом “Совершенно секретно”; выяснилось, что двое студентов были заражены радиоактивным излучением, да так сильно, что частички одежды продолжали светиться от обилия попавшей на них радиации. Утечка произошла в той самой лаборатории, где трудился Егор Дятлов. Радиации приписали и странный оранжевый цвет, который приобрели тела погибших. Изуродованные тела нескольких студентов и Степана Зверева вскрывали и вскрывали, подвергали разнообразным анализам, описывали повреждения, но так и не смогли прийти к определенному выводу. Все же следователю удалось доказать наличие несчастного случая, жертвой которого и стали легкомысленные туристы: это была лавина! Глупость такого умозаключения была очевидна для всех, на Урале лавины — редкость, тем более такие, которые могут повлечь человеческие жертвы, но в Москве с мнением товарища Сергеева согласились и приняли решение: дело сдать в архив вплоть до выяснения обстоятельств. А студентов решено было похоронить незаметно, без пышных проводов и оркестра, чтобы не привлекать внимания к трагедии, причиной которой стало халатное и легкомысленное поведение...

Сильно пострадал Аркадий Савченко: ему вынесли выговор с занесением в учетную карточку. Савченко выговор воспринял смиренно и кротко; он за день до собрания коммунистов института имел приватную беседу с самим генералом и очень смело заявил ему прямо в лицо:

— Я, товарищ генерал, следовал приказам майора Николаева, делал все, как он велел. Товарищ Николаев был вашим подчиненным и действовал с вашего ведома, так что я на собрании сразу расскажу, как было дело. И пусть родители разбираются, пишут письма, запросы посылают. Это их право!

Генерал мрачно покрутил головой, подумал и в конце концов позвонил в партком института, предложив не принимать слишком серьезных мер; не так уж Савченко и виноват, чтобы карать его жестоко изгнанием из партии и с работы. Надо уметь прощать и понимать! Слова генерала, конечно, были приняты к сведению, так что Савченко продолжил свою работу на той же должности, постаравшись как можно меньше думать о том, что постигло девятерых его подопечных студентов.

А капитан Сергеев получил повышение по службе и вскоре уже занял кабинет пропавшего Николаева, поиски которого тщетно велись на протяжении целого месяца. Никаких следов майора обнаружить не удалось, так что решили, что он утонул в ручье и тело его было затянуто под лед, а потом унесено бурным весенним течением в глубокую реку.

Маруся Кошкина повесила в комнате портрет молодого Николаева, веселого, бровастого парня, с глазами, искрящимися чекистской хитринкой. Таким она его повстречала, таким он запомнился ей на всю оставшуюся жизнь; она стала вдовой героя, лучшего и желать было нельзя для такой преданной делу партии особы. Это было как бы завершение ее судьбы, звездный час ее брака, ради которого она когда-то и вышла замуж за будущего майора.

А папки с многочисленными листами дела о погибших студентах в конце концов легли в сейфы КГБ, где им предстояло лежать много-много лет. Об этом деле постарались забыть еще до похорон; место для братской могилы выбрали самое дальнее, незаметное, рядом с ветхим зеленым забором, огораживающим кладбище. Под сдавленные рыдания родителей могилу торопливо забросали землей, а председатель профкома и секретарь комитета комсомола сказали краткие речи по бумажкам, каждое слово в которых было тщательно проверено и завизировано тем самым ведомством, что отправило студентов на погибель к горе Девяти Мертвецов. Родственники и друзья во время траурной церемонии чувствовали на себе пристальные взгляды нескольких крепких мужчин с одинаково невыразительными лицами, облаченных в темные костюмы; эти люди следили, чтобы не произошло каких-то эксцессов, не было сказано ничего лишнего. В некрологе, напечатанном в студенческой многотиражке, и вовсе намекалось на разгильдяйство и безответственность самих туристов, которые по собственной вине стали жертвой несчастного случая. От всего этого веяло такой мрачной безысходностью, что даже отец Любы Дубининой отказался от дальнейших жалоб и требований расследования трагедии. Единственное, что позволили родственникам, это установить скромный памятник, на котором разместились девять фотографий ребят. Веселые, юные, улыбающиеся лица смотрели прямо в глаза тем, кто пришел попрощаться с ними. Только Степана Зверева похоронили отдельно, на дальнем Западном кладбище.

И вскоре уже деревья зашумели зеленой листвой, словно и не было суровой и страшной зимы в этом каторжанском краю, куда испокон веков ссылали людей в наказание за преступления. И вместо снега зазеленела трава, расцвели маргаритки и анютины глазки, небо стало синим и высоким, изредка по нему пробегали белые облачка, гонимые веселым теплым ветром.

К середине лета и Ермамет вышел из своей избы, где в полубеспамятстве провалялся почти три месяца. Сильно хворал Ермамет, харкал кровью. Следователь выставлял шамана на мороз, заставляя признаться в нападении на студентов. Так и не добившись толку, милиционеры выбросили Ермамета на снег рядом с отделением милиции, на прощание пнув его несколько раз по ребрам. Еле живой, не помня себя, добрался Ермамет до дому. Если бы не Тайча с ее травами да не весна, когда стало можно выкапывать целебные корешки, добывать березовый сок и дикий мед, быть бы шаману в нижнем мире, где давно поджидал его вредный дядька Приказчиков.

На слабых ногах Ермамет выполз из дома и присел на бревнышко, лежавшее у порога. Он вдохнул свежий летний воздух, прищурился, поглядел на удлинившиеся к вечеру тени, посмотрел на круглый живот жены, где пихался крепкими ножками будущий маленький вогул. Тайча осунулась и похудела, но сейчас была весела и довольна; мужик ее жив, скоро будет здоров, скоро в избе заголосит младенец, снова пойдет та жизнь, к которой привыкла Тайча. Она, освободясь от тягости, вновь пойдет в тайгу, будет бить белку, зайца, добывать шкуры, а Ермамет возьмется за новый бубен, примется камлать и говорить с духами, которые сильно гневались на него, да вот, видать, простили, коли дали выздороветь. Ермамет все смотрел на заходящее солнце; где-то там, вдалеке, стоит заповедная гора Девяти Мертвецов, а в потайной пещере спрятались от человеческих глаз страшные идолы, ждущие крови и смерти. Только вот помирает народ, все меньше остается на земле манси, все меньше энергии поступает к сердцам злых богов, повелителей жизни и смерти; скоро и вовсе зачахнут они, захиреют, впадут в глубокий сон, похожий на оцепенение.

Ермамет вздыхал и думал, скорбел о судьбе своего древнего племени — и в то же время ощущал сильную радость оттого, что он жив, что скоро станет отцом, что его путь продолжается и много еще охот будет впереди у молодого шамана. Скоро заалеют в лесу шляпки мухоморов, можно будет снова отправляться к батюшке-медведю, бродить и летать по странным просторам нижнего мира, населенного духами и душами умерших.

— Ну что, пойдем утром в магазин за водкой, — улыбаясь, предложила Тайча, сглатывая набежавшую слюну. — Шибко хочется мне водки, Ермамет! Отдадим шкурки, что я выделывала за время твоей болезни, купим водки, кильки в томате, и будет нам весело!

Ермамет рассмеялся довольным смехом, еще чувствуя тупую боль в груди, ласково посмотрел на жену. Когда еще созреют мухоморы; а до водки рукой подать. К завтрашнему утру совсем полегчает шаману, и неспешно они побредут с выносливой беременной Тайчой к заветному магазинчику, унесшему жизни не одной сотни несчастных вогулов. Зеленая тайга приветливо раскроет им свои объятия, они услышат пение птиц и щелканье белки, шум деревьев, рокот ручья; а на обратном пути, пьяные и довольные, они будут ощущать невероятно прекрасное чувство умиротворения и целостности с чудесным миром. А бедные глупые студенты будут лежать в сырой холодной земле, души же несчастных теперь навеки томятся в рабстве у богини Сорни-Най, великой охотницы, похитившей их возле горы Девяти Мертвецов.

Тайча присела рядом с мужем, чуть навалилась на него округлившимся боком, запела-заныла какую-то старинную песню, почти без слов, с тягучим и однообразным напевом. А в избе сам собою принялся позвякивать новый бубен, которому предстояло сотни раз сопровождать своего хозяина в небесных странствиях, помогать ему в камланиях, в общении с духами, в изгнании болезней. Все плохое осталось позади, и Ермамет, привыкший жить сегодняшним днем, как все вогулы, уже успел забыть пытки и избиения, угрозы и унижения, которым подвергся из-за гибели туристов. Манси незлопамятны, добры, им бы только не мешали проживать короткую жизнь на суровой уральской земле, не лишали бы их недолгого наслаждения тихой природной жизнью; и шаман Ермамет присоединил свой голос к пению жены, выражая в песне обуревавшие его чувства. Он пел, полузакрыв узкие глаза, склонив голову на плечо, покачиваясь всем сухопарым телом, иссохшим за время болезни, а Тайча подпевала ему. Так они сидели вдвоем на бревнышке, освещенные лучами заходившего солнца, которое скоро скроется за горизонтом; дни уже становились короче, пора было думать о зиме, которая так недавно закончилась.

Объявление

“Коллектив Ивдельского аэропорта с прискорбием сообщает о трагической гибели летчика П.И. Патрушева, происшедшей 15 июля 1959 года. Прощание с погибшим будет происходить в актовом зале Дома культуры завтра, в 12 часов”.

Эпилог

Путь в школу лежал мимо зеленого забора, за которым стыдливо скрывалось старое кладбище, где давно никого не хоронили. Часть кладбища с довоенными могилами уже превратили в чахлый парк, за которым стояло серое здание типовой четырехэтажной школы. Остальное обнесли забором взамен старого, сгнившего. Но и в этом заборе появилась дыра, образованная тремя выломанными досками: в отверстии виднелся скромный гранитный памятник с девятью овальными фотографиями студентов. Пройти к могиле через все кладбище было почти невозможно: путь преграждала заброшенная церковь, в которой находился склад, старые могилы с поломанными оградами, поваленные сгнившие деревья.

Когда-то администрация института специально распорядилась захоронить восьмерых студентов подальше от людских глаз, чтобы толпы заплаканных и негодующих родственников не смущали покой советских людей, не устраивали сборища и гражданские панихиды. Школьники часто заглядывали в дырку, с любопытством рассматривая юные лица трагически погибших ребят. Версии происшедшего были многочисленны, но, по сути, однообразны: несчастный случай произошел по вине самих туристов. Ходили слухи, что один из них рассорился с остальными, сбежал и тоже погиб, а туристы отправились его искать и замерзли, заблудившись. Оттого-то в могиле лежат только восемь ребят, а один, плохой, похоронен на другом кладбище, на самой окраине города. Иногда школьники видели пожилого человека в черном пальто, в шляпе и в очках, который понуро стоял у могилы, размышляя о чем-то. Детям он казался немолодым; на самом деле возраст мужчины едва перевалил за сорок, просто очки и седина делали его старше. Это был преподаватель физики и математики, кандидат наук, скромный ученый Анатолий Павлович Углов. Он курил, думал, мысленно разговаривал с друзьями, прибирал могилу, а сердце его даже через годы продолжало болезненно сжиматься от горя. Он мысленно видел их перед собой: забавного толстячка Руслана Семихатко, красавицу Любу Дубинину, круглолицую Раю Портнову, серьезного Егора Дятлова, разбитного Юру Славека, доброго и тихого Женю Меерзона. Он вспоминал Олега Вахлакова и Феликса Коротича, всех своих друзей и товарищей, с которыми много лет назад он отправился в лыжный поход, закончившийся так ужасно. Анатолий Павлович старался забыть о странных и необычных обстоятельствах, сопутствовавших тому полузабытому всеми походу, но в душе слишком ярко запечатлелись образы огненных шаров, прорезавших черноту ночного неба в самой сердцевине Северного Урала. И слишком хорошо помнил Анатолий Углов долгие допросы в милиции и КГБ, лица следователей, угрозы и давление, шантаж и запугивание, которым он подвергался.

В институте пришлось перевестись на заочное отделение, потому что присутствие его среди студентов было признано нежелательным. Анатолий пошел работать на завод, получил все-таки диплом инженера, поступил в аспирантуру. Но навсегда остался одиноким; больше у него не было друзей. И он не женился. Страх утраты навек парализовал его психику, его волю; человеческие существа казались ему настолько непрочными и уязвимыми, что он твердо решил ни к кому больше не привязываться и жить одному.

Иногда, по ночам, он вспоминал ту вогулку, с которой жил несколько дней в темной и тесной избенке; он скучал по ней, потому что только в те далекие дни чувствовал тепло и защиту живого человеческого тела. Он погрузился в науку, подсознательно стремясь в открытиях и законах получить уверенность в строгой закономерности мира, в его правильности и научной познаваемости. И параграфы учебников приносили ему желанное успокоение или иллюзию успокоения, в котором он так нуждался.

Походы на кладбище стали необходимы ему; он общался с друзьями, говорил с ними, чувствовал поддержку и тепло их незримого участия. Сидя на маленькой скамеечке, которую он сам смастерил, Анатолий Павлович курил одну сигарету за другой, а деревья ласково шелестели пожелтевшей уже листвой, напоминая о бренности всего сущего. И ни к чему разгадывать загадки и заглядывать в жерло вулкана, если и без того наступит миг полного прозрения. Жаль только, что это прозрение придет уже после всего, после этих теплых осенних дней, после синего неба и биения утомленного утратами сердца. Анатолий Павлович старел, а ребята на фотографиях делались все моложе с каждым годом; смерть избавила их от печальной участи всего живого.

— Милые, милые ребята... — шептал Анатолий Углов, ласково касаясь пальцами чуть выпуклых овалов с портретами. — Я скучаю по вам; я очень сильно скучаю по вам!

И в ответ ему шелестели буйными желтыми кронами высокие деревья, и в этом шелесте Анатолию чудились успокоение и поддержка, словно он слышал тихие, едва различимые голоса друзей:

— И мы скучаем... И мы тебя любим...

А школьники с любопытством заглядывали в широкую щель, тихонько показывая пальцами на странного дядьку, сидящего на лавочке у могилы туристов, погибших в страшно далеком пятьдесят девятом году.

Версия для печати