Николай Васильевич Ганебных — родился в 1946 г. в г. Михайловске. Преподаватель. Раньше писал стихи “по случаю”, серьезное отношение к ним пришло сравнительно недавно. Публиковался в журнале “Урал”, в коллективных сборниках. Первая книга, “Светлые ключи”, издана в 2004 г. Живет в Екатеринбурге.

***

Воду я доставал из колодца,

Где пятном среди мрака, на дне,

Под расплавом горячего солнца

Отблеск неба подмигивал мне.

Сколом зеркала в дали провала

Отражалась небесная гладь,

А силенок едва доставало,

Как большому, крутить рукоять.

Я выкручивал ворот колодца

Из цыплячьих неведомых сил,

Под лучами полдневного солнца

В дом свинцовую воду носил.

Лет в одиннадцать эту заботу

На себя мне пришлось перенять,

Чтоб, вернувшись под вечер с работы,

Отдыхала усталая мать.

Мать обычно подолгу молчала,

Но, набрав себе в ковшик воды,

Мне к колодцу ходить запрещала:

— Далеко ли, сынок, до беды!..

***

Вот он сидит у самовара,

Усталый, тихий старичок.

И струйки чайного угара

Плывут, клубясь, под потолок.

Я на его гляжу морщины

И на пергамент старых рук.

Передо мною лик мужчины,

Видавшего немало мук.

А руки, знавшие пшеницу,

Уже ослабшие давно,

Все продолжают шевелиться,

Как будто в них лежит зерно.

И он с ним занят разговором

О сене, внуках, о долгах,

И угасает вечер скорый

В его невидящих глазах.

***

Подходит женщина. Глядит в глаза.

И тотчас возникает из тумана

Подобье имени.

Кто это? Ольга? Анна?

Какие-то всплывают голоса.

Как это больно! Как я виноват,

Что стер уже в себе воспоминанье!

Как это странно!

Неужели Анна?

Я помню, что тогда была гроза.

И день какой-то сумасшедший был.

Дождь, хлынув, вмиг окурок затушил.

Нам оказалось вместе по дороге.

Мы шли в поселок, и гудели ноги,

Я ей отдал свой хилый пиджачок.

Она и я до ниточки промокли,

Дождь забирался даже под плечо.

Дорога вниз, к реке, пошла отлого.

А я на женщину восторженно глядел.

Я от дождя укрыть ее хотел.

Была, наверно, в этом воля Бога.

Рука ждала протянутой руки...

Дождь перестал.

И мы, найдя друг друга,

Навстречу солнцу шли

Вдоль берега реки.

Мы не хотели ничего разрушить.

О боже, как те годы далеки!

Мы не встречались больше.

Странно.

Да, Анна.

Ну, конечно, Анна.

Анна.

Теперь я знаю, что она меня ждала.

***

Жук маленький.

Две линзы темных,

Две точечки

по сторонам — глаза.

Как в микроскоп,

он смотрит в мир огромный,

где маки жаркие,

где на траве роса.

Ему понятны тучи, ветер, скалы.

Его влечет на чашечке пыльца.

Но он не видит: я сижу усталый,

Недвижен, будто

камень у крыльца.

А я, пожалуй,

не пойду к соседу.

У нас

взаимопониманья

нету.

***

В гостях я нынче у Рогожиных.

Какой тут будет аппетит? —

Завороженно, настороженно

Созданье пестрое глядит.

Передо мной колбаски крошечка —

Я ж им сосед, а не родня.

Сидит, глотая слюнки, кошечка

И ждет поступка от меня.

***

Где ты, шляло, ночевало?

Что так выглядишь устало?

Это где ж тебя носило?

Что ж ты дом-то позабыло?

Тихо шляло отвечало:

— Дайте мне поспать сначала.

Мне хотя б стаканчик чаю!

И без хлебушка скучаю...

Эх ты, шляло, шляло, шляло!

Неужели тебе мало

Кошки, дома, огорода,

Как у прочего народа?

Был бы ты один на свете!

У тебя в подворье дети!

Есть и верная жена,

Беспокоится она.

Что тебе так сердце гложет?

Кто беде твоей поможет?

***

Меж крупных, именитых звезд,

В ночи повиснувших над полем,

Есть нежный, слабый огонек,

С известным только мне паролем.

Ищу ее, мою звезду.

По ней свое сверяю зренье.

В тиши вечерней молча жду

Ее восхода и свеченья.

Бледней, чем полная луна

(Тому причина — расстоянье),

Передо мной горит она

Туманным центром мирозданья.

Я улыбнусь. Ее нашел.

Пока что с небом все в порядке.

Спокойно можно сесть за стол —

К своей приклеиться тетрадке.

***

Прекрасен мир чужих стихов,

В них виден тот же край любимый

Высоких чистых сосняков

И красно-восковой калины.

Рябины веточку несу,

Но дол чужой не мной ухожен.

А я люблю в своем лесу

Индейцев крики краснокожих.

Люблю трех лун зеленый свет

И чертиков в кустах крапивы,

Хрустально-чистый солнца след

На серебристом теле ивы,

Сиреневый неясный мрак

Недолгих солнечных затмений,

Багрово-красный крупный мак

Среди своих стихотворений.

Тут тот же запад и восток

И шум грозы и вьюги пенье.

Но все-таки —

чужой листок

И не мое стихотворенье!

***

Мы людям часто просто смотрим вслед.

Что ж мы чужим не следуем примерам?

Ужели в памяти и места нет

Трудам Тацита и стихам Гомера?

А надо помнить, как увял листок,

Исчез язык, погиб филистимлянин,

Как треснул камень, взвился вверх песок.

Как мудрый царь змею был ужален.

Мы тех не помним, кто великим был,

И тех, кто обжигал из глины плитки,

Кто с иероглифами камень огранил,

Кто создавал, хранил в Кумране свитки.

А память людям для того дана,

Чтоб жизнь не стала плоской водной гладью,

Чтоб высились дела и имена

Над городом, душою и тетрадью.

***

...А на глазу тогда сидел фингал,

Расплывшийся по физии до уха.

Старуха-бабка, кашлявшая сухо,

С меня смывала грязь, а я орал.

Светило солнце, и стояли лужи.

Я кулаками бил по облакам

И плакал, растирая неуклюже

Слезу по скулам и по желвакам.

Не слишком были силы велики,

Но безрассудно шел за правду биться.

Как это все потом могло забыться,

Вы это объясните, мужики!..