Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2005, 7

Охота Сорни-Най

Роман

Продолжение. Начало в № 6, 2005.

Журнальный вариант

Часть вторая

На свердловском вокзале было тесно и шумно, как никогда. Усталые и измученные пассажиры, ожидавшие свои вечно опаздывающие поезда, улыбались и светлели лицами, глядя на веселую толпу студентов, обвешанных и обставленных невиданным количеством багажа. Громадные рюкзаки топорщились от втиснутых в их нутро нужных вещей; гигантский тюк, едва поднимаемый двумя крепкими парнями, был сшитой из двух поменьше палаткой; кроме того, пучились боками два баула, прочно перетянутых ремнями. И лыжи, отличные, проверенные в походах лыжи, смазанные великолепной мазью, которую пришлось два часа выманивать у прижимистого Руслана Семихатко — он хотел иметь эту классную штуку в единоличном пользовании. Ну, разве что с верным Толиком Угловым поделиться. На Руслана насели с мольбами и угрозами, так что пришлось ему “угостить” товарищей. Молодые люди были одеты довольно просто: незатейливые куртки, полушубки с плохо обработанным, косматым мехом, тренировочные костюмы из синей шерсти, грубая обувь, меховые шапки из кролика. Однако от всей группы веяло такой энергией, такой силой молодости и радости жизни, что на одежду можно было не обращать никакого внимания.

— На лыжах собрались, в поход, значит, — доброжелательно сказал полный старик женщине средних лет, утомленной долгим ожиданием. — Хорошо им, молодым, сил много… Вот и палатку тащат…

— И руководитель у них молодой, — заметила женщина, присматриваясь к группе студентов, среди которых выделялся смуглолицый, посверкивающий золотыми коронками Степан Зверев. — Конечно, со старым на лыжах-то не больно покатаешься. А этот такой молодец!

— Старики тоже могут себя показать, послужить Родине! — немного обиделся толстенький старичок. — Я сам умею на лыжах кататься!

Между пассажирами завязался оживленный разговор; они шутили, смеялись, словно подпитавшись бесшабашной энергией молодости. В огромном зале ожидания стало светлее и теплее, а ребята, не замечая устремленных на них взглядов, шутили и хохотали каждой шутке, радостно предвкушая будущий поход, общение, испытания, чудесные вечера у костра, посреди леса или снежной равнины.

Егор Дятлов немного ревниво следил за поведением Степана Зверева, в глубине души опасаясь, что старший товарищ может незаметно взять власть в свои руки, а его, Егора, отодвинуть на второй план. Слишком много надежд возлагал Егор на этот поход, поэтому он никак не смог бы смириться с главенством какого-то приблудного туриста, пусть и старшего годами. Конечно, благодаря Степану ребятам разрешили взять с собой два отличных охотничьих ружья и патроны, которые, понятно, будут использованы все до одного — кому не хочется пострелять куропаток или зайцев, чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной-добытчиком, а потом готовить собственноручно настрелянную дичь на костре посреди леса, дикой первобытной природы… Но главным все равно назначили именно Егора, поэтому он постарается сразу показать Степану, что не уступит ему ни йоты своей власти. Егор с замиранием сердца вспомнил важный разговор, состоявшийся вчера в кабинете ректора института. Большой, кряжистый, седовласый ректор, всю жизнь отдавший устройству и работе технического института, лучшего на Урале, да и в стране, пожал Егору руку, как равному, и называл его на “Вы”, предлагая занять пост заместителя декана факультета теплофизики. Дятлов был ни жив, ни мертв от сильного волнения, он едва выдавил из себя слова благодарности и заверил, что постарается справиться с оказанным доверием. Его диссертация практически закончена, так что сразу после похода Егор будет готовиться к защите и диплома, и кандидатской работы, а пока он, возможно, лучше отдохнет и расслабится.

Егора беспокоила ситуация с матерью, которая даже не нашла сил помочь собраться в поход любимому сыну. Все ее внимание было приковано к шумам и шорохам, доносившимся из-под развороченных половиц; теперь к отвратительному запаху падали присоединились еще и звуки, издаваемые живыми огромными крысами. Мать была страшно обижена на нерасторопного сына, который никак не мог найти источник зловония, отговариваясь тем, что под полом слишком мало пространства, слишком темно и вообще, мол, там ничего нет. Она замкнулась в себе и почти перестала разговаривать с Егором, слегка раскачиваясь на своем древнем стуле, проверяя ученические тетрадки. Иногда ей казалось, что от некоторых листков, испещренных детскими каракулями, тоже припахивает, и она с возмущением на оплывшем лице принюхивалась к воображаемой вони, разгоняя ее взмахами ладони… Егор был рад, что уезжает. Он решил пока не думать о странном поведении мамы, а решить этот вопрос после возвращения: посоветоваться с доктором.

Егор снял шапку — ему стало жарко, пригладил волосы и обратился к Любе Дубининой, весело смеявшейся вместе с ребятами:

— Как самочувствие, Люба?

— Ой, отлично, Егор! — радостно ответила девушка. — И настроение замечательное. Как жаль, что это наш последний поход! В этом году все разъедемся, разбредемся, получим распределение кто куда, больше уж никогда не сможем собраться вот так, все вместе…

— Почему это? — включился в разговор Руслан Семихатко, изогнув брови. — Мы всегда, каждый год будем ходить на лыжах, до самой глубокой старости. Вот товарищ Зверев уже немолод, а тоже потянуло его походить по лесам, побродить по горам!

Степан улыбнулся, показав драгоценные зубы, и ответил Руслану:

— Я еще не старик, друзья! Я еще вам покажу класс лыжного бега по местности, вам за мной не угнаться, пощады запросите! Я ведь тертый калач, в каких только переделках на фронте не доводилось бывать; так что рано вы меня в пожилые записали…

Степан старался говорить чисто, без акцента, но в его веселой, шутливой речи все равно явно слышался кавказский говор, чуть схожий с выговором товарища Сталина, чьи выступления запомнились всем ребятам с детства. Юра Славек раздумывал о странном несоответствии кавказской речи Степана и русских имени и фамилии; Зверев вскользь сказал, что родился на Кавказе, там прошла его жизнь и потому он усвоил такое необычное произношение. Если бы среди ребят был лингвист, он живо бы вычислил, что акцент Степана вовсе не связан с горными вершинами Кавказа; что у его речи скорее среднеазиатские корни, но студенты полностью поверили старшему приятелю, каким успел стать для них веселый и разбитной Степан.

Юра Славек расчехлил гитару, приладил ремень через плечо и заиграл знакомую мелодию, ее немедленно подхватили все ребята. Это была их любимая походная песня, состоявшая из огромного количества куплетов. Песня была глупая и очень смешная, в ней рассказывалось о перипетиях неудачливых охотников, выслеживающих мамонтов в бескрайней первобытной степи. Они молятся своим каменным идолам и просят помощи у комичного шамана, такого же глупого, как и они, а в припеве повторялись слова: “Я мамонта убью, и будем жрать! Я крупного убью, и будем жрать!”, что необычайно веселило студентов, так что каждый припев сопровождался взрывами хохота. Юра отлично играл на гитаре, песни следовали одна за другой, и ребята чуть не прозевали свой поезд, который прибыл к четвертой платформе.

— Поезд номер шестьдесят два сообщением Свердловск—Ивдель отправляется от четвертой платформы! — надрывался гнусавый голос в громкоговорителе.

— Бежим, ребята! — закричал Руслан Семихатко, подхватывая рюкзак, битком набитый банками тушенки и сгущенки, на вид совершенно неподъемный.

Остальные засуетились, разбирая вещи, Юра Славек и Егор Дятлов подхватили палатку, им на помощь пришел здоровяк Вахлаков, тоже оживленный и радостный. В эти часы он был нормальным парнем, также радовался предстоящему походу, общению, громко и фальшиво пел песни вместе с другими туристами. Вахлаков старался взять на себя большую тяжесть тюка с палаткой. Вдруг у него мелькнула мысль, что большая палатка — это очень хорошо, хорошо для тех дел, которые он задумал и, возможно, снова совершит в этом долгом и трудном походе. Подозреваемых будет вдвое больше, он точно останется безнаказанным, пройдя по самой кромке риска! Олег поймал себя на этих размышлениях и забеспокоился: он ведь хотел сдержаться и посвятить время только отдыху, только непринужденному и искреннему общению с ребятами, друзьями… Впрочем, анализировать свою психику было некогда, Олег взвалил на плечи тюк и прохрипел:

— Берите лучше рюкзаки и баулы, я сам справлюсь, — покачиваясь от тяжести, он поволок громадный тюк один, словно гигантский муравей.

Женя Меерзон хотел взять тяжелый рюкзак Зверева, но Степан сам выхватил его из груды вещей, а Жене протянул небольшой баул и зачехленные ружья:

— Слушай, Женя, возьми лучше это. Ты у нас, мне кажется, самый ответственный, поэтому присматривай за оружием.

Обиженный Женя сначала хотел возмутиться и вырвать из рук наглого указчика рюкзак: пусть он худенький и нелепо сложен, но сил у него ого-го сколько! Но беречь настоящее оружие — это действительно дело очень ответственное; как только студент осознал это, так и проникся к Степану благодарным чувством. К тому же, откровенно говоря, Женя страшно вымотался на почти трехсуточном дежурстве, оказавшемся самым трудным за все годы его работы медбратом в больнице. Он еле встал сегодня в половине пятого утра и, хотя радостно пел и шутил вместе с остальными, чувствовал, что голова у него гудит, а по ногам расползается противная слабость. Женя подхватил вещи и бросился в тоннель, который вел к платформе номер четыре. За Женей помчался жилистый Степан Зверев, неся на своих крепких плечах сразу два больших рюкзака. В одном из них была тщательно спрятана и упакована рация для связи с управлением, так что Степан не просто пожалел будущего доктора, а проявил бдительность и осторожность. Честно говоря, Степан не слишком верил в какие-то важные факты или полезную информацию, которую он сможет раздобыть в этом студенческом походе. Скорее всего, он просто проветрится, позанимается спортом на свежем воздухе, пообщается с молодежью, а вдруг удастся кого-то завербовать и сделать его (или ее) внештатным агентом КГБ, но провернуть это надо поближе к окончанию похода, чтобы не разоблачить себя раньше времени, не подорвать доверие, так быстро возникшее. Зверев был отличным исполнителем, он никогда не обсуждал приказы даже мысленно, поэтому к затее с походом отнесся вполне лояльно. Его больше тяготила неразрешенная ситуация с заведующим лабораторией: крыса должна была вот-вот попасться в ловушку, давно для нее приготовленную, и тут — пожалуйте в поход, товарищ Степан! Вот в прежние годы сначала спокойно расстреляли бы врага народа, а потом уже не спеша приступили бы к новому заданию; ну, да теперь Хозяин другой, активный, эмоциональный, экспрессивный, что не может не отражаться на работе главного ведомства по охране внутреннего и внешнего покоя страны. Зверев волок рюкзаки, с удовольствием чувствуя силу в каменно налитых мышцах спины и рук. Он обогнал девушек, тоже тащивших поклажу, и спросил на бегу:

— Помочь?

— Сами справимся, — пропыхтела Рая, дергая за лямки туго набитый рюкзак.

Степан побежал дальше, сравнивая двух девушек, так несправедливо на первый взгляд наделенных природой: одна красивая, светловолосая, синеглазая, нежнолицая, а другая — просто злобный колобок, хоть и старается скрыть свое постоянное недовольство, но у старого разведчика глаз наметанный. Ох, не надо бы Любе дружить с этой бровастой и щекастой Раей, хитрой и цепкой! Так и прыщет из нее зависть, словно разъедающая кислота, а Люба доверчиво льнет к подруге, поди, доверяет ей все свои сердечные тайны. Девушки взяли рюкзаки поудобнее и ускорили шаг, почти побежали, за ними быстро шагали Толик Углов и Руслан Семихатко с несколькими парами лыж. Феликс Коротич нес свой тяжелый груз, а в голове у него то и дело мелькало воспоминание о странном телефонном звонке дяди Коли и тети Вали. Он пытался отвязаться от этой неприятной мысли, твердо решив разобраться со случившимся после того, как вернется из похода. Он постарается узнать — вдруг это Петька и Вовка что-то подозревают, может, это их месть. А потом… Феликс и сам хорошенько не знал, что сделает потом, но что-нибудь он сможет предпринять, это уж точно. У него немного побаливала голова; опять началась перемена погоды, стремительно холодало, и Феликс решил попросить у Жени таблетку аспирина, когда все сядут в поезд.

Ребята гурьбой выбежали на перрон и помчались к девятому плацкартному вагону. Замерзшая проводница злобно проверяла билеты, выхватывая их из рук негнущимися пальцами. Егор Дятлов спокойно и с достоинством подал проездные документы на всю группу, чувствуя себя чрезвычайно важной персоной. Ребята сгрудились у него за спиной. Проводница махнула рукой, пропуская студентов в вагон. Она не любила этих веселых и шумных туристов, от которых весь день не будет покоя ни ей, ни другим пассажирам. И все же они лучше, чем те люди, которые часто едут в обратном направлении: освободившиеся зэки, поселенцы, жители северных селений и городков, вечно пьяные, агрессивные, вороватые, после которых вагон напоминает общественную уборную. Студенты пусть и горланят свои глупые песни, орут и шутят, но хотя бы писают и какают в унитаз, а не на пол и не лезут с объятиями или угрозами к уставшим проводникам. А в общих вагонах вообще творится ад кромешный, когда возвращаются с северных заработков шахтеры, начинающие пропивать заработанные нечеловеческим трудом деньги. Иногда едут в большой город и плосколицые вогулы, которым достаточно шкалика водки, чтобы прийти в невменяемое состояние… В общем, туристы — плохо, но остальные — еще хуже. Лучше всего, вовсе бы не было пассажиров, так и катался бы гулкий пустой вагон по стальным рельсам, туда-сюда, а проводница смогла бы единственный раз за всю сознательную жизнь выспаться и отдохнуть…

Ребята завалились в вагон, затащили багаж и принялись занимать места согласно купленным билетам. Это оказалось делом непростым: все хотели занять верхние полки, чтобы в одиночестве уютно лежать, вытянувшись на покачивающемся ложе, глядя в окошко на пробегающие деревеньки, промышленные городки, густые леса, снежные равнины… Внизу все рассядутся, сгрудятся, а наверху — полное блаженство единоличного пользования местом!

Заняли два купе и еще два боковых места, особо замечательных: там нижнюю полку можно было превратить в два сиденья и прекрасный удобный столик и ехать со всем мыслимым комфортом. Багаж распихали под нижние полки, разместили на третьих полках, под столиками, и свободного пространства почти не осталось. В вагоне народу оказалось очень много, пассажиры в основном были раздраженные и уставшие, хотя поезд отбыл почти вовремя. Все расселись, на минутку притихли, и вот раздался сигнал к отправлению. Через несколько секунд перрон тихонько дернулся и поплыл назад, сначала медленно, а потом все быстрее побежали назад фонари и здания вокзала. Студенты с каким-то смутным сожалением смотрели на то, что они покидали, все почувствовали неопределенную тоску и тревогу, которая сжала горло и сдавила грудь. Юра Славек снова достал гитару и заиграл грустную романтическую песню из популярного кинофильма. Ребята сначала неохотно, вразнобой, а потом все вместе, от души, затянули простые слова о мужестве и разлуке, о победе в бою, и грустное настроение постепенно сменилось лирическим. Егор Дятлов пел и смотрел на красивую Любу Дубинину, на ее пышные светлые волосы, которые особенно подчеркивали необычную светлость лица и глаз, словно умытых первыми лучами холодного уральского солнца. “Надо будет в походе поговорить с Любой, рассказать о своих планах на будущее, — размышлял Егор, — скоро распределение, я точно останусь в городе да еще стану заместителем декана. А вот ее могут послать куда-нибудь в Тмутаракань, так что можно и о серьезном поговорить. Например, сделать предложение…”

Люба даже не подозревала о мыслях Егора; она не сводила глаз с Юры Славека, прекрасно игравшего на старенькой гитаре и великолепно певшего. Юра пел словно только для нее, словно никого больше не было рядом… В душе Раи ворочались ревность и зависть; она специально подсела поближе к Егору, чуть навалилась на него плечом, но он этого не замечал, только немного отодвинулся от жаркого и потного Райкиного бока. Песни следовали одна за другой, пассажиры реагировали по-разному: кто-то с удовольствием слушал веселых студентов, кто-то раздраженно поглядывал в сторону компании, бурча себе под нос ругательства. Степан Зверев тоже пел вместе со всеми; у него оказался приятный баритон; он не знал некоторых куплетов, но мастерски имитировал пение, нисколько не нарушая общей гармонии. Поезд набрал ход и мчался теперь на всех парах, чуть покачиваясь на стыках рельсов, громыхая железом вагонов. Когда все песни были спеты, ребята принялись рассказывать анекдоты, смешные истории, и Степан просто превратился в слух; он надеялся подловить кого-нибудь на политических шутках и опасном остроумии; в самом деле, надо же извлечь хоть какую-то пользу из этого времяпровождения! Феликс Коротич молчал и смотрел в окно на пробегающие мимо дремучие уральские леса, казавшиеся темными и непроходимыми, невзирая на самое начало дня.

— Чай будете пить? — неприветливо спросила замотанная и усталая проводница, поправляя свалявшиеся, как войлок, волосы. Она не спала нормально уже несколько суток, набрав побольше работы. Муж ее пил, поэтому о пропитании семьи приходилось думать самой. Помогали прожить чаевые, которые щедро отваливали пьяные старатели и шахтеры, но от группы студентов никаких лишних доходов не предвиделось, так что не стоило и выдавливать из себя подобие улыбки.

Все радостно засуетились, освобождая столики, доставая припасы; ребята успели изрядно проголодаться. Из недр рюкзаков и сумок появились буханки хлеба, масло, повидло — намечался царский завтрак — или обед, это уж кому как угодно. Девушки споро принялись резать хлеб и намазывать бутерброды, поближе к ним тут же переместился обладавший отменным аппетитом Руслан Семихатко, пристально следя за честным дележом.

— Люба, ты неправильно делаешь бутерброды! — авторитетно заявил Руслан, выхватывая у Любы нож. — Этак ты все масло раньше времени прикончишь; надо потоньше мазать, смотри! — Руслан со знанием дела стал показывать неумелой Любе, как правильно распоряжаться продуктами, к которым он испытывал поистине трепетную любовь. В кармане штанов у него лежали две шоколадные конфеты, и сейчас он мучился, размышляя, стоит ли угощать Толика Углова или лучше скушать шоколадки самому, тайком, чтобы никто не видел. Слов нет, поступок нехороший, но на всех все равно не хватит, а сладкое необходимо молодому организму Руслана… К тому же Толик может сдуру предложить конфетку девушкам, тем самым как бы разоблачив своего приятеля… Руслан ощущал приятное волнение, когда пришла очередь сала попасть под острое лезвие ножа. Отличное сало, в меру просоленное, с розовой кромкой мяса, с толстенькой шкуркой, обсыпанной крупной солью.

Вахлаков тоже неравнодушно смотрел на еду, примериваясь к лучшему куску, который следовало схватить сразу, пока никто к нему не потянулся. В душе Вахлаков пожалел, что его товарищи не слепые, как его родители! Дома Олег всегда брал лучшее; родители и сами норовили сунуть Олежке кусочек послаще, но особенно приятно парню было не спеша выбрать то, что ему нравилось. Он тихонько отодвинул в сторону горбушку, за обладание которой боролись все поголовно, почему-то предпочитая твердую кромку хлеба мякишу.

Степан Зверев был невзыскателен в еде: во время работы ему приходилось есть крыс и даже насекомых, а в болотах, отсиживаясь с партизанским отрядом, он заставлял товарищей есть отвратительных жирных червей. Некоторых рвало, кто-то даже под дулом пистолета отказывался взять в рот эту мерзость, но выжили те, кто послушал Степана. В червях содержалось приличное количество животного белка, который мог поддержать истощенный холодом и голодом организм. К пище Степан относился как к топливу для организма, не более того. Если что он и любил по-настоящему, так это мамины лепешки с курагой и инжиром, в детстве казавшиеся ему слаще меда. Он мечтал вскоре повидать Фатиму и попробовать снова удивительные белые лепешки из земляной печи, по которым скучал так же сильно, как и по родному домику с белеными стенами… Сало он ел спокойно, хотя по канонам ислама употреблять в пищу свинину категорически запрещено; однако жизнь сделала Степана прекрасно приспособленным ко всем продуктам человеком.

Проводница принесла стаканы с горячим чаем в железных подстаканниках; сахара и заварки в чае почти не было, но на это никто не обратил внимания. Студенты — народ неприхотливый, а пассажиры плацкартного вагона уральского поезда — тем более. Чтобы чай казался темнее, умная проводница схимичила — добавила в заварку соды, от которой напиток потемнел, как настоящий. Ложечки брякали о стенки стаканов, стаканы — о подстаканники, все с аппетитом жевали бутерброды с салом, маслом и повидлом.

Рая ела быстро, как говорится, в три горла, забыв о твердом намерении похудеть. Каждый раз при виде еды она забывала о своих страданиях из-за фигуры и каждый раз, наевшись до отвала, горько переживала очередное падение. Аккуратно, маленькими кусочками, стараясь не крошить, кушал Женя Меерзон, бесшумно прихлебывая горячий чай, тогда как всхрюкивания и чавканье остальных могли бы напугать какого-нибудь эстета. Толик Углов высасывал чай из стакана, вытянув губы трубочкой и издавая звуки плохо смазанного насоса, но никто не обращал на это внимания. Толику очень хотелось взять последний кусочек хлеба с удивительно вкусным салом, но он стеснялся, так что вожделенный бутерброд исчез в пасти чавкающего Олега Вахлакова, в уме подсчитывающего количество сожранного. С этим куском получилось гораздо больше, чем съели остальные. Егор Дятлов жевал, глядя на Любу, которая тоже ела с аппетитом, не слишком опрятно, но не теряла при этом своей красоты. Воспитания и изящных манер ребятам неоткуда было набраться; почти все они происходили из рабочих или крестьянских семей. Юра Славек, поев, полез в карман и протянул Любе Дубининой что-то замечательное.

— Угощайся. Только не глотай! — конфетка с иностранной надписью в ярком фантике оказалась на ладони девушки.

— Ой, что это? — заинтересовалась Рая, просовывая голову к конфете. — Заграничная!

— Это жевательная резинка, — объяснил Юра. — Меня товарищ угостил.

Глаза-маслины Степана Зверева вспыхнули огнем, и он осторожно, стараясь не спугнуть Юру, поинтересовался:

— Где же он взял такую замечательную вещь?

Юра растерялся на миг и тут же придумал:

— Он был на конференции за рубежом, вот и привез.

— Из какой страны? — небрежно спросил Зверев, тщательно примечая, куда Люба положит фантик, чтобы потом незаметно взять его и проверить слова Юры, которым, кстати говоря, Степан не поверил ни на грош.

Очевидно, паренек занимается фарцовкой, вот оно что. Или связан с кем-то из окружения иностранцев… Очень любопытный факт, который Степан непременно приобщит к делу, а из Юры постарается вытянуть побольше информации. Мальчишка не слишком умен, любит внешние эффекты, вот, специально приберег жвачку для того, чтобы вручить ее Любе в присутствии других ребят, похвастаться. Пока Юра врал что-то насчет Венгрии, Степан оживленно разговаривал уже с Егором Дятловым, стараясь не пропустить ни одного слова Юры мимо ушей. Егор объяснял Степану основы атомной физики, разгорячившись и став просто красавцем с румяными щеками, чуть растрепавшимися волосами, горящими от возбуждения глазами. Рая влюбленно глядела на своего кумира, а Степан про себя подмечал любовный треугольник: Юра Славек нежно беседует с Любой, Рая впилась глазами в Егора, а Егор до этого все прикидывал и рассуждал что-то про себя, рассматривая красивую Любу. Получается даже не треугольник, а четырехугольник! “Посмотрим, как будут разворачиваться события дальше”, — решил Зверев.

За едой отвлекся от мрачных предчувствий и Феликс. Руслан Семихатко похлопал себя по животу и радостно засмеялся от ощущения сытости, довольства и умиротворения. Он снова стал сыпать анекдотами, довольно плоскими, но наевшиеся туристы весело смеялись его незамысловатым шуткам. На душе у всех было хорошо: отлично начинался их поход наивысшей категории сложности! Поезд мчался и мчался, проводница собрала пустые стаканы и удалилась в свое крошечное купе, предварительно выдав всем по комплекту дурно отстиранного, сырого и серого белья, похожего на непропеченное тесто. Ей хотелось как можно скорее покончить с работой и прилечь хоть на часик, но проклятая молодежь опять завела свои идиотские песни.

— Потише, вы пассажирам мешаете! — раздраженно гаркнула проводница. На несколько минут студенты притихли, но вскоре, забыв о замечании, снова принялись галдеть. Кто-то кому-то что-то бурно доказывал, Егор Дятлов лихорадочно чертил на бумажке какую-то схему, показывая Юре Славеку преимущества одного двигателя перед другим, Семихатко визжал от смеха, рядом бубнил Толик Углов, девушки визгливо рассказывали наперебой историю про старого профессора, человека исключительной рассеянности. Даже тихий Женя Меерзон разошелся и смешил Феликса и Степана Зверева забавными медицинскими историями. Вахлаков громко хохотал, вплетая в смех истеричные дикие нотки… В общем, шум стоял невообразимый! А предстоящие испытания только еще больше воодушевляли компанию, весело было даже Степану, чуть-чуть забывшемуся в этой шумной ватаге молодых ребят.

Руслан Семихатко решил посетить одно уединенное местечко, стал пробираться в узком проходе между полками и боковыми сиденьями. Отяжелев от сытной еды и смеха, он случайно зацепил ногу здоровенного мужика, по виду — старателя, с красным, оплывшим от водки лицом. Да и сейчас мужик источал запах могучего перегара: видно, успел только немного опохмелиться с друзьями, которые вдохновенно резались в карты на столике, обильно засыпанном рыбьей чешуей.

— Ах ты, сучара! — с каким-то радостным изумлением захрипел мужик, хватая Руслана за ляжку огромной пятерней. — Сейчас я тебе, бацилла гнойная, зенки повыколупываю! — старатель стал подниматься во весь свой оказавшийся немаленьким рост. Его чуть пошатывало в такт движениям поезда, на красной морде отразилась радость оттого, что сейчас он сорвет на ком-то свою похмельную злобную ярость. — Оборзели уже туристы эти, покоя нет, так еще вздумал по рабочему человеку ногами ходить!

Перепуганный Руслан принялся было извиняться, но этим только пуще разозлил детину, уже занесшего над ним свой кулак. Товарищи орангутанга с любопытством наблюдали сцену, готовые в любой момент прийти на помощь дружку, немножко поразмяться. Убивать студентишку никто не хотел, но пару раз врезать ему по почкам и по яйцам — с превеликим удовольствием!

— А ну, пойдем выйдем! — хрипел богатырь, толкая Руслана в сторону тамбура, где и намеревался от души оторваться.

В душе мужика бушевала настоящая классовая ненависть, как у пролетария с булыжником. Он уже почти затолкал Семихатко в тамбур, к дверям туалета. Руслан что-то пищал в ужасе, но неумолимый великан полностью деморализовал его своим нападением.

— Я т-тебе, курва! — с наслаждением произнес мужик и вдруг, ойкнув, начал оседать на грязный, заплеванный пол.

Лицо его из красного стало снежно-белым, глаза так и остались открытыми, но остекленели и закатились. Словно мешок, набитый паклей, он бесшумно рухнул на пол и затих. Руслан с изумлением и радостным облегчением увидел Степана Зверева, брезгливо вытиравшего руку о подол свитера.

— Ничего, сейчас очухается, — негромко сказал Степан. — Я ему слегка передавил сонную артерию, пусть полежит немножко, подумает о своем поведении.

Мужик зашевелился, постанывая, взгляд становился осмысленным и напуганным. Степан наклонился над поверженным громилой и внятно спросил:

— Вам плохо, товарищ? Зачем же столько пить, если организм слабый? Один знакомый вот тоже выпил, и нашли его мертвым, под откосом — выпал спьяну из поезда. Смотрите, с вами так же может случиться. Посторонитесь-ка, молодому человеку нужно в туалет.

Верзила на четвереньках отполз в угол, потом медленно, держась за стену, поднялся на дрожащие ноги. Степан, не мигая, смотрел ему в глаза; и, видно, было в этом взгляде что-то такое, от чего пьяница заерзал, задрожал и поспешно ретировался, шатаясь. Плюхнулся на свое место и на тихие расспросы дружков только молча мотал большой головой.

Руслан вышел из туалета, пропустил Зверева, затем дождался его и спросил:

— Товарищ Зверев, где это вы так научились?

— На фронте, — кратко ответил Степан и быстро пошел на свое место.

Ему не слишком хотелось обсуждать с Русланом боевые искусства, которыми он владел в совершенстве. “А парнишка-то трус!” — понял Степан и порадовался тому, что сразу определил характер Руслана, еще во время первой встречи в туристическом клубе. Трусоват товарищ Семихатко, трусоват. Степан ни за что не позволил бы затолкать себя, как щенка, в узкий тамбур и махать перед носом пудовыми кулачищами; он лучше бы дал себя убить, уничтожить, чем унизить. Правда, сейчас никто и не пытался задеть Степана, в каких бы переделках ему ни приходилось бывать. Слишком сильная энергия исходила от мускулистого звериного тела, слишком непроницаемо глядели черные глаза, а золотые зубы сверкали в усмешке… Степан забрался на верхнюю полку и стал смотреть в окно, хотя на самом деле наблюдал за сидящими внизу студентами, слушал их болтовню, про себя отмечал интересные моменты, с которыми надо бы поработать.

А внизу происходили интересные вещи, Люба Дубинина раскладывала карты, уверяя всех, что отлично умеет гадать.

— Меня бабушка учила, когда я еще маленькая была, — фантазировала Люба, не заставшая в живых ни одной своей бабушки. — Вот эта карта означает любовь, — Люба показала червовую даму. А вот эта — приятное знакомство. А вот туз пик острием вниз обозначает смерть. — Все эти нехитрые познания Люба получила от девчонок из общежития. От Светки Мальцевой в основном; мать Светки обучила дочь премудростям толкования карт.

— Погадай мне, Люба! — попросил Юра Славек, не сводя с девушки голубых глаз. — Хочу узнать свою судьбу.

“Опять Любка в центре внимания, — злилась Рая, в то же время с любопытством заглядывая в карты, выложенные на столике в виде прямоугольника. — Мало ей, что вскружила голову стиляге, так еще на Егора зарится!” Ни на какого Егора Люба и не думала зариться, просто Егор сам пристально разглядывал девушку, в уме прикидывая, когда будет удобно подойти к ней с серьезным разговором. Или лучше — сначала с несерьезным, с шуткой, установить первый контакт.

— И мне погадай, Люба, — неожиданно для себя попросил Егор, заядлый материалист, истово верящий в преимущество знания над любыми чудесами и загадочными явлениями. — Я тоже хочу узнать свое будущее.

Люба задумчиво разложила карты, открыла первую со словами:

— Вот ваше будущее, молодые люди!

В ее руке острием вниз чернел пиковый туз. На долю секунды Юра почувствовал неприятный укол в сердце, а Егор помрачнел и поморщился:

— Какая-то глупость получается. Почему это — “ваше будущее”? Мы что, умрем вместе с Юрой, что ли?

— Погибнем в бою! — засмеялся Юра, стараясь не показать испуга. — Глупая затея это гадание, давайте лучше сыграем в буру или в дурака, что ли…

В игру включились Толик Углов и Руслан Семихатко, которого быстро оставили в дураках. Рая Портнова постаралась запомнить значение карт, рассказанное Любой, и при первой возможности решила все-таки погадать, спросить у карт про любовь Егора. Человеческая натура всегда остается неизменной, и даже честные комсомольцы тяготеют в душе к магическому и таинственному — но только тогда, когда это совпадает с их интересами.

Степан Зверев со своей верхней полки видел все карты в руках игроков и совершенно точно предугадывал ходы, которые они делали в игре. Толик Углов все время взвешивал, раздумывал, осторожничал, рассусоливал, поэтому оставлял выгодные карты на самый конец игры, так что они уже и не пригождались вовсе. Пару раз он остался в дураках с козырными королем и дамой, жалея использовать удачу для того, чтобы побить противника, загнать его в тупик взятыми назад картами. Руслан хитрил, ловчил, потом начинал горячиться и попадал впросак, страстно стремясь к выигрышу. Запутать его было легче легкого; он так хотел выиграть, что тут же проигрывал, управляемый эмоциями и страстями. Рая играла истово, прикусив нижнюю губу, стараясь тайком заглянуть в чужие карты; иногда ей это удавалось, и тогда в глазах девушки появлялся алчный блеск, как будто игра шла на крупную сумму, вот-вот готовую перекочевать в ее карман. Люба играла с воодушевлением, смеясь и волнуясь, но с проигрышем смирялась легко, тут же забывая о неудаче и принимаясь за новую игру в отличном настроении. Несколько раз она поддалась Руслану, один раз пошла навстречу Рае, чтобы те получили вожделенную победу. Егор Дятлов играл чрезвычайно рассудительно и умно, но в случае неудачи расстраивался заметно, волновался и переживал, словно шла не игра, а какое-то важное, серьезное дело. Иногда он замирал, рассматривая Любу, ее красивое раскрасневшееся лицо, тонкие пальцы, высокую грудь, вздымавшуюся при смехе… Не сводил глаз с девушки и Юра Славек, который играл эмоционально, активно, смело и размашисто, но при этом с какой-то шутливой небрежностью, ни на секунду не забывая, что все происходящее — всего лишь глупая игра, ставка в которой — всего лишь чувство удовлетворения и успеха. Он смотрел на Любу пристально и многозначительно, во взгляде мерцали загадочная нежность и приязнь.

Степан отметил про себя, что Юра хорошо играет и в карты, и в любовь. Нетрудно обмануться, глядя в эти голубые глаза, в это открытое и красивое нежной юношеской красотой лицо, в котором, однако, опытный взгляд Степана различал едва уловимую порочность и эгоизм. Нет, не принесет такой красавчик счастья той, что влюбится в него. Поматросит да и бросит. Сначала одурманит страстью и нежностью, обманет красивыми словами, в которые и сам поверит, привлечет сладкими речами и томными манерами, опытными ласками и крепкими объятиями, а потом… Потом вдруг станет холоден и скрытен, неизвестно отчего отшатнется и начнет избегать встреч, таких желанных и долгожданных раньше. И бедная девушка тщетно будет пытаться выведать у него, в чем дело, чем не угодила она своему повелителю… А ни в чем. Просто — надоела, разонравилась, опостылела, как только стала его собственностью, стала принадлежать ему телом и душой. Юра и сам не знает своего характера; расскажи ему Степан сейчас о своих мыслях — и паренек обидится, примется защищать свое нежное чувство, доказывать искренность. Искренность-то искренностью, да вот недолговечна любовь таких, как Юра Славек.

Степан подумал о Егоре — видно, что и он влюблен в Любу, если можно назвать влюбленностью это странное честолюбивое и продуманное чувство, скорее относящееся к области разума, рассудка. Такой замурует предмет страсти навеки в холодном сердце, в правильном и упорядоченном течении жизни, постепенно выдавит все страсти и эмоции из нежного сердца любимой, и станет она несчастной, холодной, рассудительной хозяйкой аккуратного дома. Или, что гораздо чаще встречается в жизни, — неудовлетворенной истеричкой, донимающей врачей и близких загадочными симптомами выдуманных болезней. Холодный парень, слишком холодный, хотя одна страсть все-таки имеется, она главная, основная в жизни — желание власти, славы, стремление к лидерству любой ценой.

Степан так быстро разгадывал примитивные ходы и замыслы игроков, что ему стало немного скучно. “Все-таки количество человеческих характеров ограничено, — подумал Степан. — Стоит посмотреть на то, как человек играет в карты, или готовится к экзамену, или занимается еще чем — и все становится ясно. Даже неинтересно. Вот гораздо сложнее обстоит дело с этим здоровенным парнем, который так и не включился в общее развлечение, сидит себе у окошка, глядя на проносящиеся мимо деревья, домики и столбы с километровыми отметками. Ох, непрост этот с виду открытый и смешливый паренек, много кое-чего у него за душой!

Непрост и второй крепкий и здоровый юноша, почти такого же калибра, как и ухмыляющийся тайком Вахлаков. Феликс, его зовут Феликс Коротич; он отвернулся от товарищей и тихонько шевелит губами, словно повторяя про себя важные слова, которые боится забыть. Кожа на лбу собралась гармошкой, углы рта опустились книзу, спина сгорбилась, как у старика. Дружок его, еврейчик Женя, тоже озабоченно смотрит на товарища, беспокоится, переживет. Мягкая душа у него, у этого медика, будущего доктора. Хороший парень, но слабый, чересчур мягкий; и деньги любит больше, чем следует советскому человеку. Экономный, расчетливый выйдет из него муж и глава семьи. Хотя и добрый, заботливый и нежный”. Пожалуй, из всех студентов Степану нравится только Женя; но для работы он непригоден, для работы подошел бы Егор Дятлов, с небольшими оговорками. Неплох и Феликс, если разузнать про его тайные мысли и печали, полечить от неврастении. Ну, и конечно, Рая.

Эта-то Рая — настоящий клад для разведывательной деятельности, для работы в органах, для участия в боевых и секретных операциях. Некрасива, активна, завистлива, энергична… Прекрасные качества, которые и нужны для агента. Могла бы карьеру сделать в том ведомстве, в котором всю сознательную жизнь проработал сам Степан Зверев. Пожалуй, слишком жестока и агрессивна, хотя сама пока об этом и не догадывается. Вот если бы тебе, женщина, дали власть в руки — ты бы поняла, на что способна. В тридцатые годы такие, как Рая, безжалостно отправляли в лагеря и ставили к стенке предполагаемых врагов народа, оформляли их детишек в спецлагеря, подписывали без тени колебания приговоры и письма в газеты, в которых предлагалось уничтожить бывших товарищей по партии, как бешеных собак…

Нет, Степану не нравились такие особы, рьяные исполнители решений правительства и коммунистической партии, но с ними было удобно. Спокойно. Всегда знаешь, что ожидать. И на допросах в гестапо такие никогда не выдавали, как их ни пытай. Замученные своими, они пели “Интернационал” в чудовищных камерах следственной тюрьмы, считая, что все происходящее — ошибка, провокация, о которой ничего не известно гениальному товарищу Сталину. Степан вздохнул, вспомнив о тех товарищах и коллегах (друзей у него никогда не было), что погибли ни за синь-порох в тюрьмах и лагерях. В их виновность Степан ни на секунду не верил, но не вмешивался и, если было нужно, подписывал бумаги, положившись на кисмет — предначертанную каждому человеку земную судьбу.

Зверев погрузился в воспоминания, машинально отмечая про себя все высказывания и шутки ребят; его слегка укачало на верхней полке, он почти спал, но это был особый сон, незаметный для окружающих, в любую секунду готовый прерваться и стать бодрствованием.

Женя Меерзон тихонько встал и отправился в туалет. Он очень стыдливо относился к отправлению естественных надобностей, беспокоился, что кто-нибудь из ребят заметит его маневр и грубо пошутит по поводу туалета. Бочком-бочком, аккуратно переступая через вытянутые в узкий проход ноги пассажиров и выставленные мешки и баулы, Женя прошел в конец вагона и подергал ручку туалета. Так и есть, занято. Теперь придется нелепо ждать, у всех на виду, а эти зверского вида мужики-старатели будут шутить и скалить зубы. Женя застеснялся и рванул дверь, ведущую в лязгающий и гремящий проход между вагонами, откуда вырвался порыв ледяного ветра. Колеса стучали неистово, пол под ногами ходил ходуном, но стеснительный студент предпочел терпеть неудобства, а не стоять столбом под любопытными, как ему казалось, взглядами пассажиров. Он минутку потерпит, подождет, а потом ловко проскользнет в освободившийся туалет, никем не замеченный.

Внезапно Женя ощутил головокружение и сильную истому во всем теле, словно его пытались разбудить от глубокого сна, от наркоза. Он едва держался на ногах, пол поплыл куда-то в сторону, потом и вовсе исчез, стены раздвинулись, растворились в открывшемся пространстве. И там летели какие-то синеватые и фиолетовые облака, шумела странная серебристая трава, которой поросло все, куда падал взор удивленного студента, бесшумно текли серые воды широкой неспешной реки, а из них то и дело выглядывали рыбьи морды, плескали радужные хвосты, блестела чешуя… Холмы и горы на горизонте переливались всеми цветами радуги, над ними распространялось слабое сияние, освещавшее удивительный мир.

Женя почувствовал страшной силы толчок в спину, он был таким сильным, что у студента потемнело в глазах, он инстинктивно выставил руки и уперся в трясущуюся грязную стенку вагона. Под ногами грохотали колеса, хлопнула дверь в тамбур. Женя в полумертвом состоянии зашел-таки в освободившийся туалет, долго не мог пописать от ужаса и оцепенения, все еще разлитого по телу. Он держался за металлические прутья на замазанном белой краской окне, вздрагивал и прислушивался. Женя умылся, постарался унять дрожь во всем теле и сам себе сказал так:

— Ты, Женя, страшно переутомился. Ты дежурил почти трое суток и при этом совсем не спал. Умер человек на твоих глазах, да еще оказался старинным знакомым по концентрационному лагерю, где происходили самые жуткие вещи. Твоя нервная система потрясена, мозг утомлен, давление прыгает. Надо лечь сейчас на верхнюю полку и заснуть, иначе может приключиться какой-нибудь психоз и тебя, Женя, ссадят с поезда на первой же станции, сдадут санитарам, отправят в сумасшедший дом — и тогда прощай, карьера, работа, образование и все будущее. Иди и ляг спать, а потом подумаешь о своем состоянии, посоветуешься с доктором Рабиновичем, который преподает на кафедре нервных болезней, но сделаешь это тихо и осторожно, чтобы не навлечь на себя подозрений. Доктор выпишет тебе успокаивающее, посоветует что-нибудь физиотерапевтическое, вроде душа Шарко и массажа, и ты будешь больше себя беречь, как велела бабушка Двойра.

Женя тихо-тихо прошел в свое купе и, ни слова не говоря, забрался на верхнюю полку, оказавшуюся свободной. Там он крепко уснул, едва коснувшись щекой подушки, и никаких страшных снов не видел, а просто отдыхал телом и душой от тяжелой работы и выпавших на его долю потрясений последних дней.

Степан Зверев был удивлен бледностью вернувшегося Жени. Наверное, устал парнишка. Или что-то с желудком. Не хватало только возиться с заболевшим животом будущего медика! Время не ждет, следует как можно скорее приступить к выполнению задания, чтобы с чистой совестью отрапортовать начальству: все проверено, ничего инфернального не происходит, все под контролем партии, КГБ и государства! Между тем вскоре внимание Зверева было привлечено интересной сценой, разыгрывающейся внизу.

Свет в вагоне еще не включили, серые сумерки незаметно заползли во все углы и закоулки пространства, смазывая резкие контрасты, смягчая цвета и затеняя лица пассажиров. Темнело рано, зимний день на Урале короток. Ели и сосны в лесу стали черными, снег побелел, заискрился. Юра Славек что-то говорил на ухо Любе, полагая, что их никто не замечает. Ребята по-прежнему играли в карты, Олег Вахлаков задремал, свесив крупную голову на грудь, обтянутую пушистым свитером, заснул и Феликс Коротич, продолжая во сне хмуриться и что-то бормотать. На верхней полке безмятежно похрапывал уставший Женя. Рая все ближе подсаживалась к ничего не замечавшему Егору Дятлову, которого беспокоил только резкий запах пота, исходивший от раскормленной Райки. Юра Славек поднялся, с хрустом потянулся, разминая уставшие конечности, и пошел в конец вагона. Через пару минут встала и Люба, направившись туда же. Райка проводила влюбленных зорким взглядом и еще сильнее навалилась на Егора.

Юра Славек поплотнее захлопнул за собой дверь и вслушался в стук колес. Он рассматривал в потемневшем стекле свое, казавшееся прекрасным, лицо. В самом деле, он очень похож на поэта Есенина! В дрожи охватившего его желания, в приступе нарциссизма, Юра почувствовал, как холодеют руки, как вся сила, энергия его молодого организма стягивается к низу живота… Когда в тамбур вошла красная от волнения Люба, Юра тут же притянул ее к себе и стал целовать горячие губы девушки. Юра с Любой забились в самый угол, чтобы пассажиры не могли видеть происходящее сквозь стеклянное окошко в двери. Юра прижал Любу к деревянному мусорному ящику и жадно хватал за грудь и бедра. Люба сопротивлялась, шепча: “Тише, тише, осторожнее!”, но ее страстный шепот только прибавлял сил распалившемуся молодому человеку. Оба испытывали невероятное напряжение страсти, оба боялись зайти слишком далеко, и от этого страха их еще больше и непреодолимее влекло друг к другу. Ледяная рука Юрия уже нащупала застежку бюстгальтера и возилась с неподатливыми пуговицами, а другая лезла за резинку спортивных шароваров. Люба часто и глубоко дышала, продолжая шептать что-то боязливо-укоризненное. Молодые люди так увлеклись своей борьбой, что не заметили, как раздались шаги и хлопнула дверь. Они с ужасом уставились на проводницу, втиснувшуюся в тамбур с совком, полным мусора, и грязным ведром с помоями.

— Это что здесь такое происходит? — яростно вопросила невыспавшаяся проводница, вплотную (что было необходимо в столь тесном пространстве) придвигаясь к испуганной парочке. — Развратом тут занимаетесь?

Проводница специально говорила громко, почти кричала, чтобы привлечь внимание пассажиров, выставить напоказ обнаглевшую молодежь. Совком с мусором она почти ткнула в полуобнаженную грудь Любы. Глаза свирепой фурии сверкали под тонкими нитями выщипанных бровей. Она испытывала наслаждение при мысли о том позоре, на который сейчас обречет этих распоясавшихся молодых лодырей, которым нечем заняться, проклятых интеллигентов с их глупыми гитарами, палатками, походами… Им не нужно заботиться о куске хлеба насущного, о воспитании детишек, выполнять тяжелую грязную работу: одного этого было достаточно, чтобы выставить их на всеобщее поругание и осмеяние. Проводница набрала полную грудь воздуха, чтобы продолжить свои пронзительные вопли, но Юра торопливо полез в карман и достал несколько бумажек. “Деньги!” — поразилась Люба, не понимая от ужаса, что к чему. А Юра довольно спокойно протянул ассигнации (несколько трехрублевок) мегере и внятно сказал:

— Успокойтесь, никакого разврата тут не происходит. Мы просто на минутку вышли подышать, в вагоне душно, вот девушке и стало плохо. Возьмите за беспокойство.

Деньги, как всегда, сыграли магическую роль. Проводница схватила бумажки свободной рукой, запихнула их в карман форменной тужурки, не забыв мысленно пересчитать, и, злобно бормоча, удалилась в туалет, звякая ведром. Молодые люди старались не смотреть друг на друга, особенно Люба, испытывавшая невыносимый стыд. Как она могла забыть о чести и достоинстве, об умении беречь себя! Могло произойти ужасное: скандал, жалоба в комитет комсомола, письмо по месту учебы… Ее могли бы заклеймить позором в стенгазете, исключить из вуза, написать папе на работу… Ужасные перспективы настолько испугали Любу, что она стала тихонько плакать. Юра вздохнул и погладил девушку по голове; она испуганно отстранилась и буквально побежала в вагон, села на свое место и уставилась в окно, за которым пробегали деревья и избушки северных селений.

Юра, немного подождав, побрел следом. Его сопровождало злобное бормотание подкупленной проводницы, которая, взяв деньги, все же не могла отказать себе в удовольствии выразить свою ненависть к “золотой молодежи”. “Чтоб вам сдохнуть!” — бурчала она с яростью, моя отвратительное ведро под жалкой струйкой ледяной воды. Ей хотелось обвинить кого-то в своих несчастьях, в неудавшейся жизни, загубленной молодости, в этой бессмысленной работе, вечно на колесах, вечно в движении, без покоя и отдыха. А белая высокая грудь Любы, которую женщина увидела, вызвала у нее дикую зависть к молодости и красоте девушки. “Чтоб тебе сдохнуть!” — персонально пожелала Любе проводница, принимаясь отскабливать унитаз от дерьма.

Райка внимательно наблюдала за подругой, внутренне усмехаясь. Она прекрасно поняла, зачем Люба выходила вслед за красавчиком Славеком, и теперь испытывала чувство морального превосходства. Она спросила у подруги:

— Что, Любка, голова болит?

— Что-то укачало… — благодарно посмотрела на Райку заплаканная Люба. — Сильно заболела.

— Надо у Жени взять пирамидон, — посоветовала Рая с ложным участием.

— Ничего, сейчас пройдет… — тихо ответила Люба, вовсе отвернувшись к окну, чтобы никто не видел ее красных, заплаканных глаз.

Ее терзали стыд и страх; а что, если проводница не удовлетворится мздой и все-таки примет какие-нибудь разоблачительные меры? Люба представила себе комсомольское собрание, посвященное разбору персонального дела студентки Дубининой; сотни глаз с любопытством и осуждением смотрят на нее, все перешептываются, обсуждают происшедшее, как казавшаяся приличной девушкой Дубинина в грязном тамбуре поезда занималась развратом со стилягой Славеком и была поймана на месте преступления бдительными работниками железной дороги… Какой ужас! Лучше покончить с собой! Люба украдкой посмотрела на Юру, который, как ни в чем не бывало, включился в карточную игру. Только следы румянца на его лице напоминали о случившемся. Нет, все-таки Юра молодец; как он спокойно протянул этой стерве деньги, как уверенно говорил с ней! В сердце Любы опять шевельнулась любовь, временно вымещенная страхом. Другой бы стал что-то мямлить, оправдываться, умолять о пощаде, а Юра поступил по-мужски, защитил честь своей девушки, избавил ее от грандиозных последствий публичного обвинения в аморальном поведении. Люба вся сжалась, когда мимо их купе прошла, грохоча шваброй и ведром, злая проводница, а Юра продолжал сдавать карты, смеясь чьей-то шутке. Казалось, он полностью спокоен и позабыл о неприятном эпизоде, о котором Люба, например, не забудет до конца жизни.

На самом деле и у Юры на душе тоже было неспокойно. Черт принес эту злющую бабу в самый ответственный момент! Теперь придется преодолевать Любино сопротивление, успокаивать ее, заново переходить рубежи… Да и у Райки в глазах таится насмешка и укоризна: она все поняла. Юра уставился Рае в глаза и подмигнул нахально, как бы давая понять, что ему все нипочем. Райка слегка покраснела и уткнулась в карты Егора Дятлова.

— Егор, у тебя же бубновая дама! — жарко зашептала Рая. — Ходи с нее, им придется забрать!

Егор послушно хлопнул дамой о столик, а Толик Углов, вздохнув, забрал пухлую колоду, едва умещавшуюся у него в руке. Райка, воодушевившись, принялась давать Егору советы, которым он покорно следовал, привыкнув с детства подчиняться матери. Райка чем-то напоминала его мать: толстая, громкоголосая, активная… Студент сам не заметил, как поддался влиянию девушки. Рая довольно хихикала, нетерпеливо поглядывая в окно; ей очень хотелось, чтобы поскорее стемнело. В сумерках сближение произойдет еще быстрее, а красноватое сальное лицо Раи станет мягче и привлекательнее при слабом свете крошечных лампочек. Егор сидел рядом, такой доступный, такой притягательный; она ненароком касалась то рукава его свитера, то бедра, обтянутого спортивными штанами. Прикосновения отзывались в груди и в животе мучительным сладким чувством.

— Я, пожалуй, спать пойду, — нарочито зевнул Углов и положил карты на стол. — Все равно я проиграл, как обычно! — и Толик ушел в соседнее купе, где залез на верхнюю полку и почти сразу заснул.

Задремал наконец и товарищ Зверев, оказавшись в родном городе, под раскидистой чинарой. Вот его беленький глинобитный домик, двор, ярко освещенный жарким солнцем. Больше нигде нет такого солнца, только в родном краю. Рашид увидел, как из дверей беленького дома выходит его мать, постаревшая и печальная, в погребальных одеждах. Она молча смотрит на своего сына пронзительным взором отчаяния, протягивает к нему руки и двигает бескровными губами, желая сказать что-то. Листья на могучей чинаре вдруг чернеют и осыпаются, словно пепел, домик дрожит и рассыпается. Степан в ужасе проснулся, весь липкий от пота, и несколько секунд не мог сообразить, где он находится: качающиеся стены, стук колес, узкая жесткая кровать, перед глазами — потолок. Потом очухался, несколько раз глубоко вздохнул, чтобы прогнать остатки сна. Да, начал давать сбои железный организм, нервы пошаливают, а для его профессии, работы это просто неприемлемо, невозможно. Следует дать себе краткий отдых, вот хоть в этом походе, быть поближе к ребятам, кстати, совершенно нормальным комсомольцам. Вот только этот угрюмый взгляд Феликса Коротича и странное поведение Вахлакова беспокоят его…

Поезд должен был прибыть на нужную им станцию под утро, около пяти часов. Еще играли в карты, травили безобидные байки и анекдоты, умывались, чистили зубы, пробовали было попеть под гитару, но остальные пассажиры и злобная проводница подняли такой скандал и крик, что пришлось замолчать и отправляться на боковую. Проводница демонстративно потушила свет в вагоне, остались гореть только несколько тусклых лампочек. Девушки не стали раздеваться, так и легли в синих толстых шароварах и свитерах, чтобы не путаться ранним утром в тряпках; так же поступили и остальные. Рая и Люба разместились на двух нижних полках, ребята легли кто куда, но всем не спалось — напряжение от предстоящих приключений, охоты с настоящим ружьем, встреч с неведомым миром не давало покоя.

Вахлаков тщетно надеялся, что все скоро уснут; он не то чтобы хотел пошарить в карманах или рюкзаках; просто ощущение своего превосходства дарило ему бодрствование в те моменты, когда все спали. Все были слепы, а он — зряч; все были беспомощны, а он — силен! В эту ночь сон сморил его первым, вскоре здоровяк захрапел, вольготно растянувшись на полке. Степан Зверев не спал, смотрел в окно на черные густые леса, на изредка пробегавшие мимо деревушки, вспоминал свой сон и детство. На душе у него было тревожно и неспокойно. “Чего бояться?” — спрашивал себя разведчик. У них есть два ружья, масса патронов, тайно он везет с собой рацию для связи с Центром. Их десять человек, восемь крепких спортивных мужчин и две тренированные девушки, которые любого мужика могут заткнуть за пояс. Они находятся на территории своей страны, Советского Союза, и даже своей области; об их маршруте знают в КГБ и в туристическом клубе института. Бояться и тревожиться незачем, совершенно незачем, все под контролем. А в потайной кобуре у Степана — именной черный пистолет системы “Макаров”, из которого он может бить белку и птицу на лету… Однако сон все равно не выходил у него из головы.

Если бы участники похода больше доверяли друг другу, если бы они не боялись быть обвиненными в увлечении мистикой и банальной трусости, они бы рассказали друг другу о странных знаках и предостережениях. А впрочем, молодость легкомысленна в любые времена, видения и предзнаменования не были поводом для отступления даже в Древнем Риме, где всем управляли авгуры-гадатели — их гадания всегда толковались в благоприятном для Цезаря смысле. Поэтому Степан пытался найти своему сну рациональное объяснение, успокоиться и набраться решимости и сил для успешного проведения операции.

Вскоре весь вагон спал, воздух наполнился миазмами ночных испарений нечистых тел, снятой обуви, размотанных портянок. Это был обычный человеческий смрад, в котором можно было найти даже что-то уютное и успокаивающее. Проводница тайком выпила свою чекушку, закусив карамелькой, и тоже улеглась, проклиная студентов, которых придется будить в четыре утра. Пока они соберутся, пока выволокут в тесные тамбуры свою поклажу, перебудят весь вагон, и все потащатся в туалет, чтобы прибавить несчастной женщине еще больше тяжелой и грязной работы. Впрочем, один из компании проводнице понравился — чернявый, с золотыми зубами, гораздо более взрослый, чем молокососы-студенты. И еще одно приятное событие прошедшего дня — разоблачение развратной парочки на мусорном ящике, которое само по себе было связано с приятным волнением да еще принесло несколько трехрублевок… Выпитая водка разошлась по телу, успокоила душу, и проводница, еще раз пробормотав, зевая: “Чтоб вам сдохнуть!”, сладко уснула под привычный стук колес мчавшегося на север поезда.

Ранним утром студенты зашевелились на своих полках, разбуженные хриплым ором проводницы. Они еле двигались, хлопая заспанными глазами, зевая во весь рот, чуть не вывихивая челюсти. Один только Степан был бодр и свеж, хотя уснул всего два часа назад, обдумывая, прикидывая, вычисляя, сопоставляя, пытаясь разоблачить тоску и тревогу, найти их настоящую причину. Так и не нашел, уснул в напряжении, снов больше не видел или не запомнил. Теперь он негромко распоряжался, доставая из-под нижних полок здоровенные баулы и рюкзаки; с третьих полок вещи доставали Феликс и Егор Дятлов, передавая их Вахлакову, Семихатко и Углову. Девушки тащили связанные лыжи в чехлах, несколько рюкзаков полегче; вещи ставили в узком тамбуре. Вскоре пространство было полностью загромождено, встать было негде, и все заспанные студенты разместились в проходе между полками, на которых недовольно бурчали и ворчали сонные пассажиры. Поезд замедлил ход, и туристы через несколько секунд уже прыгали на низко расположенный перрон, полностью занесенный снегом, бросая рюкзаки, тюки и баулы прямо на землю. Остановка поезда была очень короткой — всего три минуты, так что поневоле приходилось торопиться. Морозный резкий воздух наполнил легкие, освежил лица, хотя было еще совсем темно, край неба посветлел, и видно было золотистый диск луны, несколько белых далеких звезд, черные кроны высоких кедров в отдалении…

Шум, разговоры, короткие резкие команды, активное движение развеселили ребят, а Степан Зверев незаметно принял командование на себя, что ужасно раздражило и оскорбило Егора Дятлова, но не мог же он вслух высказать свое недовольство! Ему очень не нравилось, что золотозубый Степан ведет себя именно так, как он, Егор, боялся — вот уже все ребята покорно выполняют указания загадочного Степана, никто и не пробует роптать.

Поезд тронулся, проводница взмахнула грязным флажком и захлопнула с громким скрежетом двери вагона. Наконец-то она избавилась от этой шумной компании нищих студентов! Оставшиеся четыре часа поездки она сможет спокойно проспать, а пассажиров разбудит перед самой конечной станцией, чтобы они не успели ни чаю потребовать, ни туалет загадить.

Студенты уже шутили и смеялись, снова распределяя груз, пересчитывая рюкзаки и чехлы с лыжами, наконец тронулись к дощатому зданию вокзала с покосившейся, едва освещенной вывеской. Идти было трудно — в глубоком снегу протоптали узкую тропинку, шагали след в след, гуськом, иначе можно было начерпать полные валенки снега. Было очень холодно, градусов двадцать пять мороза, так что пришлось опустить уши у шапок и поднять воротники. Вот уже скрипнула дверь вокзала, и толпа студентов ввалилась в небольшое полутемное помещение, в углу которого топилась голландская печь. Ребята облепили печку, успев замерзнуть на холоде, прикладывали к ее круглым, выкрашенным серебристой краской бокам холодные ладони, шутили и смеялись; казалось, от них веет чистой энергией молодости и радости. Егор Дятлов постучал в закрытое фанеркой окошко кассы:

— Извините, вы не скажете, когда электричка до Вижая?

Из амбразуры окошечка высунулась старушечья голова и с недовольством поглядела на шумных посетителей.

— Не будет сегодня никакой электрички! — с радостным ехидством сообщила старуха, замотанная в серый пуховый платок. — Отменили все электрички из-за аварии на путях. Там сейчас работает ремонтная бригада, а электричек не будет до завтра.

— До завтра? — обескуражено переспросил Егор, поглядывая на шумную толпу товарищей, на груды багажа, на синий мрак за окном. Ничего себе перспектива — сутки или того больше сидеть в этом курятнике и ждать у моря погоды. Неприятное начало похода, что ни говори!

— Или до послезавтра, — еще более радостно выкрикнула кассирша, оглядывая студентов. — Или — до после-послезавтра! Шут его знает, когда починят. От недавних морозов рельсину повело в сторону, вот чуть поезд под откос не ушел, так что теперь будут чинить. А когда починят — тогда и починят, тебе, небось, докладывать не станут.

Уже откровенно хамя, злая бабка водрузила фанерку на место, а через минуту вывесила коряво написанное объявление: “На электричку билетов нет”. Студенты стали переговариваться и решать возникшую проблему. В принципе, можно было ехать на попутке; несколько раз они сами и другие группы туристов так и поступали, но сейчас с ребятами было огромное количество багажа, так как предполагалось сделать по пути специальный лабаз — хранилище для продуктов и некоторых вещей, которые собирались использовать на обратном пути. Конечно, ждать электричку было бессмысленно; зимой ремонтные работы могли продлиться очень долго, а может, к ним еще и не приступали.

— Ну, ребята, постараемся поймать машину и договориться с шофером, — подвел итог спорам и размышлениям Зверев, поднимая тяжелый рюкзак. — Что время зря терять!

Спокойный, уверенный тон Степана приковал к себе всеобщее внимание; больше уже никто не спорил, не шумел, не возмущался ситуацией; ребята споро разобрали свои рюкзаки, другие вещи и стали выходить из здания вокзала, снова в синий мороз и темень, чтобы пройти к проезжей дороге, где ходят машины.

Нужен был вместительный грузовик, чтобы с комфортом добраться до нужной станции.

— Куда вам, ребята? — спросил немолодой шофер, приоткрыв дверцу кабины.

— Нам, товарищ, до Вижая! — солидно сказал Дятлов. — Подбросьте нас, если нужно, мы заплатим.

— Да какие там деньги, ребята! — хмыкнул шофер, улыбаясь в заиндевевшие усы. — Лезьте в кузов, а девчат можно и в кабине разместить. Давайте, бросайте вещи, я как раз еду в Вижай, так что с удовольствием подброшу молодежь. Небось, в поход собрались?

— В поход! — многоголосо ответили студенты, залезая в промерзший кузов, прикрытый брезентом. Рая вскарабкалась в кабину, плюхнулась на сиденье, а Люба предпочла ехать в ледяном кузове, вместе с остальными ребятами. Степан руководил погрузкой вещей, пристально наблюдая за своим серым армейским рюкзаком с многочисленными кармашками и ремешками, туго стягивающими его нутро. Аккуратно передал Руслану Семихатко чехлы с ружьями, разложил вещи так, как будто не час-полтора следовало трястись в разваливающемся “ЗИЛке”, а ехать долго-долго… Степан во всем любил основательность, даже в партизанских отрядах он был аккуратен и домовит, обихаживая и прибирая свою землянку или шалаш. Студенты, радостно возбужденные столь быстрой удачей, расселись по углам, вдоль бортов кузова, цепко схватившись за промерзшие доски, чтобы не попадать вповалку на ухабах зимней северной дороги. Шофер просигналил весело, и машина тронулась, Люба взвизгнула от неожиданности, остальные крепче вцепились в деревянные борта… Увлекательное путешествие началось. С каждой минутой светлело, снег становился светло-серым, таким же, как половина неба на востоке, а стройные стволы сосен и кедров четко вырисовывались на фоне северного рассвета. Вдалеке виднелись убогие избушки, покосившиеся заборы, слышался лай собак; грузовик быстро мчался по дороге, а шофер вел с Раей интересные разговоры:

— Куда же вы в поход-то собрались? В горы, что ли?

— Ну да, на перевал, — с удовольствием рассказывала девушка, вдыхая запах бензина, кожи и чего-то еще специального, дорожного, водительского. — Пойдем на лыжах вдоль перевала, к горе Сяхат-Хатыл, там разобьем лагерь, осмотрим окрестности… Очень трудный маршрут на этот раз, но мы бывалые туристы!

— Очень трудный маршрут! — задумчиво повторил шофер, крутя баранку. Его пожилое приятное лицо помрачнело. — А чего вас вдруг туда потянуло? Там места не больно хорошие, или ты не слыхала?

Рая ничего такого не слыхала, но твердо и самоуверенно ответила:

— Предрассудки. Болтают всякие глупости, вот что. Мы уже в этих местах не первый раз, изучили природу, маршрут знаем хорошо, вот только до самого перевала еще ни разу не доходили — там ветра страшные дуют, часто бывает пурга. Это опасно.

— Это опасно, — снова эхом отозвался водитель, внимательно вглядываясь в дорогу, расстилавшуюся перед ним. — У меня там в позапрошлом году товарищ пропал. Выехал, как обычно, и пропал. Искали долго, машину нашли, все в ней в порядке, даже бензина чуть не полный бак. А его нет. И вот что странно — ватник его и полушубок в кабине остались, аккуратно так сложены, понимаешь? А морозы были в ту зиму — под пятьдесят. И никаких следов. Наст вокруг грузовика абсолютно чистый, даже зверье не пробегало. Стоит машина на обочине, вроде и в снегу не увязла, от дороги метрах в пяти; снег чистый, наст не тронут. Кругом лес и снега на много километров. А Петра нет. Его искали-искали, потом плюнули и написали, что пропал без вести. Вроде как ушел в лес по нужде и заплутал или на медведя напоролся — здесь ведь места медвежьи, дикие, зверья всякого полно. Так и пропал Петька-то…

Рая с интересом слушала рассказ шофера и прикидывала, как таинственно и загадочно перескажет она услышанное вечером у костра, как будет смотреть на нее Егор Дятлов, как вся иззавидуется Любка…

— И, говорят, Петька не первый тут пропал, — продолжал водитель, сворачивая на более узкую дорогу, ответвлявшуюся от главной. — Тут много народа исчезает бесследно. Года три назад летом одна баба из деревни пошла в лес за ягодой, с дочкой лет семи. Шли рядом, в двух шагах; в кедровнике она видела дочку так же ясно, как я тебя сейчас вижу. И вот ребенок зашел за кустик и не вышел.

— Как это? — не поняла Рая.

— А вот так, — мрачно пожал плечами шофер. — Только что была девчонка — и вот не стало. Мать давай аукать, кричать, искать — а ребенок как сквозь землю провалился. Потом вызывали поисковиков — тоже ничего. Нет девочки, и все тут. Так и не нашли. Местные вогулы шибко эти места не любят, в леса даже за шишками кедровыми и за грибами не ходят, охотятся в других краях, километров за двадцать. Тут и названия-то окаянные: гора Мертвецов, ручей Мертвеца, гора Плачущего Ребенка… Тут раньше, сто лет назад, шаманы верховодили, даже людей, говорят, в жертву приносили…

— Человеческие жертвы? — зябко поежилась Рая, представив окровавленного дикаря с острым ножом, занесенным над связанной девушкой. — Ужас какой!

— Дорога туда открыта только по зимнику, месяца три в году, и то мы стараемся не ездить. Там мало жителей осталось, в основном одни вогулы, а им чего туда возить? За водкой в магазин они и сами на лыжах прибегут, хоть за сто километров. Шибко они водку любят; через эту отраву почти все и повымерли. Раньше их тут жило много, несколько племен, и у каждого — свой шаман, колдун, значит, вроде наших попов. И вогулы никогда не ходят к этому перевалу, только, рассказывают, раз в году собирались ихние шаманы и тайком, ночью, отправлялись в эти места. Говорят, некоторые до сих пор раз в году там собираются, шаманят, замаливают своих богов. Зря вы туда собираетесь, сходите лучше к Денежкину камню, в тайге вот хорошо погулять, пострелять, поохотиться. Там чего вы не видали? Снега одни да острые черные скалы; немного кедров, леса, и того нет…

Рая заворожено слушала таинственный рассказ шофера, но тут опомнилась и строго ответила:

— Маршрут похода уже утвержден, а насчет шаманов вы зря нас пугаете, товарищ шофер! Все это сказки дикого местного населения.

Водитель вздохнул и спросил:

— И про Петьку, значит, сказки?

— Ну, ваш знакомый просто мог заблудиться… — начала объяснять Рая, — заплутал в тайге и не нашел дороги обратно.

— А следы?

— Может, они были, да их не заметили. Или снегом занесло… — уверенно развивала свою версию Рая.

— А девчонка пропавшая? — мрачно спросил водитель, вглядываясь в белое полотно дороги. — Куда подевалась девочка-то?

— В яму какую-нибудь провалилась! — решительно ответила Рая. — В лесу много всяких ям, болото, опять же; заброшенные медвежьи берлоги…

— Вот как у тебя все просто… — задумчиво протянул собеседник. — Все-то ты знаешь, на все находишь ответ. Прямо как наш председатель колхоза и следователь из города, которого присылали. Они тоже все сразу объяснили, поняли и нам, дуракам, рассказали. Только уж поверь мне, в этих местах очень нехорошо, это тебе каждый водитель скажет, кто здесь давно работает. И люди тут пропадают испокон веку, и следов их не находят. А если и находят, так такие ужасные вещи, что лучше про это и не говорить. А то напугаю тебя, все удовольствие испорчу.

Рае было очень приятно, что ее версия случившегося совпала с мнением следователя и председателя. Она свысока смотрела на шофера, внутренне усмехаясь: все-таки какие люди бывают суеверные, как много в их головах сохранилось предрассудков и поповских небылиц, как легко они приписывают потусторонним силам вполне обыденные события и ситуации. Вот и этот довольно милый шофер: сразу видно, что нет у него образования! Райкины родители тоже из простых, из деревенских — вот и мама верит в приметы и колдовство, обвиняет каких-то родственников, что те сглазили когда-то маленькую Райку… Чушь и глупость, хотя разговоры на такую интересную тему взволновали девушку и подарили ей немало приятного страха. Шофер замолчал и больше ничего не рассказывал, видимо, осознав Раины превосходство и ум, а может быть, немного обиделся. Рая стала глядеть сквозь заиндевевшее стекло на белые равнины и далекие холмы, поросшие двухсотлетними кедрами. Равномерное покачивание утомило ее, она закрыла глаза и вскоре задремала, посвистывая красным лоснящимся носом.

А в кузове замерзшие и окоченевшие ребята только успевали придерживать рюкзаки и тюки, чтобы те не раскатились в разные стороны по дощатому полу. Несмотря на крайнее неудобство и сильный холод, всем было весело: они уже начали свое увлекательное путешествие, уже приближались к заветной цели. Они — самые смелые, активные, сильные и уверенные в себе люди; таких не могут испугать небольшие трудности. В сущности, за этим они ведь и отправились в поход — чтобы испытать себя, почувствовать поддержку верных товарищей, ощутить победу над дикой природой… Только Степан Зверев не верил в эту романтическую чушь; его чутье заставляло тонкие ноздри тревожно трепетать, а сердце — стучать чуть более учащенно, чем обычно. В воздухе словно скопился электрический заряд громадной мощности; Степан готов был поклясться, что ощущает запах озона, как во время сильной грозы. Светлое, уже совсем утреннее небо, восходящее морозно-красное солнце, черные стволы деревьев, белые снега — картина умиротворяющая, спокойная, но Степан оттого и сберег свою жизнь, что в самом мирном пейзаже или самом милом человеке видел мгновенно след опасности и угрозы. Точно в полученной информации есть какая-то доля истины; что-то здесь не так, что-то заставляет организм разведчика работать в режиме тревоги и напряжения. Степан зорко вглядывался в раскрывающиеся перед ним дали, параллельно общаясь со студентами, смеясь немудрящим шуткам и так же вцепляясь в ледяные борта кузова, сжимая в окоченевших пальцах рюкзак.

Юра Славек держал в руках чехлы с ружьями, которые ему доверили перевозить; его распирало от сознания собственной значимости и знакомого каждому мужчине волнения владельца оружия, настоящего оружия, из которого можно убить животное или даже человека. В щели брезента, укрывавшего кузов, виднелись только пробегающие сугробы и край неба с ярко-багровым солнечным диском, Юра с удовольствием смотрел на открывавшуюся ему часть пейзажа.

Руслан Семихатко с удвоенной осторожностью и вниманием держал рюкзаки, битком набитые провизией — он опасался, что продукты могут помяться и испортиться от тряски грузовика; вот, скажем, отменная корейка на косточке — не пострадает ли она от грубых ударов о борта машины? И изумительный сыр в красной корочке — ему тоже приходится нелегко, как бы не превратился он в лепешку от невыносимых побоев… Лучше уж пусть потерпят немного бока Руслана.

А Вахлаков из своего угла цепко следил за Степаном Зверевым; его очень заинтересовало, что товарищ Зверев не выпускает из рук именно свою поклажу, хотя в дороге груз распределяли как попало, каждый брал то, что сподручнее было нести. А этот все хватался именно за свой груз; вот и теперь впился в свой набитый мешок. Интересно, что там лежит? Не деньги ли? Или еще какие ценные и любопытные вещи? Вдоль позвоночника Олега прошел холодок, руки стали влажными от волнения, от азарта, накатившего внезапно. Ничего, если не сегодня ночью, то следующей обязательно Олег залезет в этот загадочный мешок. Нет, он не будет теперь брать все деньги; он возьмет только часть, это будет такой приз, типа спортивного кубка; если остальные люди так глупы и легкомысленны, то награду должен получить смелый и хитрый! Олег Вахлаков представил себе, как в ночной тьме, в тесноте палатки, под мерное дыхание спящих товарищей он осторожно развязывает тесемки рюкзака, засовывает руку в плотно набитое брюхо, шарит там, нащупывает что-то скользкое, тугое, припрятанное на самом дне — о, это большое портмоне, в котором даже на ощупь можно различить пачки купюр! Лицо Вахлакова приобрело идиотическое выражение, нижняя губа отвисла, он походил на маньяка, в которого и превращался с невиданной скоростью.

Толик Углов плотнее кутался в шарф, натягивая шапку на самые глаза, втайне ужасно боясь простудиться и умереть. Он с тревогой прислушивался к биению сердца, к собственному дыханию, которое казалось мнительному Толику слишком прерывистым и хриплым — не бронхит ли это? В поезде Толик незаметно надел шапку, когда ложился спать — чтобы не надуло в уши от находившегося рядом окна. Но этой меры оказалось недостаточно, теперь он может захворать и умереть… На ухабах все внутренности поднимались к горлу, и Толик переставал бояться простуды, начиная тревожиться по поводу возможного разрыва печени или селезенки. Он никак не мог настроиться на удовольствие от похода; его все что-то беспокоило и тревожило, пугало и угнетало. В душе он даже пожалел, что пошел в этот трудный и обещавший большие испытания поход. Что-то было не так, а что — Толик не мог бы объяснить даже самому себе. Вроде все как обычно, все в порядке, а на случай болезни у них есть с собой отличная аптечка, в которую лично он, Толик, положил два запасных бинта, йод в большом пузырьке и несколько порошков аспирина. И есть еще отличный медик Женя Меерзон, который без пяти минут врач, ему уже доверяют лечить больных и ассистировать при сложных операциях. При мысли о Жене Толику стало легче; всегда испытываешь облегчение, если есть человек, на которого можно переложить ответственность!

А Женя и сам почему-то чувствовал себя не в своей тарелке, ему не давал покоя тот странный случай в узком и грязном тамбуре вагона, где он столкнулся с неведомым. С неведомым в собственной психике — так поправил себя Женя; он внутренне настраивал себя на спокойствие и уверенность. Надо будет хорошенько отдохнуть и заняться физическими упражнениями, чтобы переключиться с умственной активности на телесную; дать мозгу необходимый отдых. Женя прижимал огромный баул к борту грузовика, а рядом Юра Славек помогал Любе держать тюк с палаткой и несколько пар лыж.

Люба все еще чувствовала какую-то неловкость, старалась отстраниться от Юры, но он придвигался все ближе, прижимался все крепче, в тряском кузове, на сильном морозе это давало ощущение покоя и защищенности, так что Люба сама не заметила, как оказалась почти в Юриных объятиях, скорчившись за тюком с громадной палаткой, предназначенной для ночевок сразу десяти человек. С другой стороны тюк подпирал силач Феликс Коротич, который чувствовал себя хорошо — оттепель кончилась, мороз принес с собой перемену атмосферного давления, и голова у Феликса пришла в порядок, перестала кружиться и болеть. Он дышал полной грудью, чувствуя себя свободным и почти счастливым, сильным и молодым. Ему нравилось абсолютно все, даже грязный и неимоверно тряский кузов, в котором ребят бросало из угла в угол, словно картофелины.

А Егор Дятлов был так погружен в свои мысли относительно руководства походом и наглости товарища Зверева, что почти не чувствовал толчков и ушибов. С каменным лицом и мрачным огнем в светлых глазах Егор представлял себе серьезный разговор, на который он вызовет этого нахального Зверева при первой же возможности, прямо в лесу, в походе, или у костра, вечером, когда ребята будут укладываться спать. Так они ехали, с каждой минутой приближаясь к станции Вижай — крошечной деревушке, затерянной на самом севере области.

— Ну, вот и приехали! — услышала Рая сквозь дремоту и открыла глаза.

Водитель затормозил, грузовик стоял на обочине узкой дороги, рядом с бревенчатым домиком, на котором красовалась надпись: “Магазин”. В отдалении виднелось несколько изб с пристроенными сарайками: сараи высились на столбах, чтобы дикие звери и собаки не могли полакомиться запасенными продуктами. На шестах были распялены свежевыделанные шкуры, которые охотники сдавали в потребсоюз за небольшие деньги. Слышался лай собак и карканье ворон.

— Все, конечная остановка! — сказал шофер и, кряхтя, вылез из кабины, чтобы откинуть борт кузова. Он принялся помогать ребятам выгружать багаж, хотя его не просили об этом. Помощь пришлась кстати, разгрузили все быстро и весело.

Шофер попрощался с ребятами, ни словом не обмолвившись о мрачных слухах, которые так легко опровергла Рая. Ему было как-то неловко: и впрямь все эти истории, байки, рассказанные у костра или в полутемной избе, за бутылочкой “Столичной”, показались ему теперь бабьими выдумками. И он хорош: принялся пугать девчонку какими-то россказнями. Хорошо, что она так его отрезвила, а то даже совестно. Нет, он ничего не скажет больше этим веселым студентам, чтобы не выставить себя дураком и трусом. Но это была только часть правды.

На самом дне души, в потемках и сырости подсознания, копошился противный липкий страх, первобытный ужас перед табуированными местами, идолами и демонами, следящими за каждым шагом смертного человека немигающими раскосыми глазами. Что-то связало язык шофера, затуманило его мозг, заставило забыть о предупреждениях и страшных историях, которые с таким смаком рассказывали друг другу жители глухих северных деревень и поселков, где о телевизоре даже не слышали, а радио было только в красном уголке, у председателя колхоза; газеты же доставлялись крайне нерегулярно и только две: “Правда” и “Звезда коммунизма”. А там, как известно, ничего о таинственных историях и исчезновении людей не печатают.

С противным чувством облегчения пожилой человек забрался в кабину и стал разворачиваться; ему нужно было заехать к охотоведу и забрать заготовленное мясо. Он напоследок посмотрел на ватагу молодых и веселых ребят, шумно спорящих по поводу груза и маршрута. Они уже забыли о нем, только Егор Дятлов на прощание помахал рукой в пушистой рукавице. Шофер помахал в ответ и дал газу, стараясь не думать об источнике смутного беспокойства, поселившегося в душе. Чем дальше он отъезжал от студентов, тем глупее казались ему собственные слова, поступки, мысли и чувства. “Тьфу, черт!” — выругался на самого себя водитель и закурил “Казбек”, внимательно вглядываясь в дорогу перед машиной.

А туристы решили зайти в магазин, чтобы прикупить каких-нибудь продуктов повкуснее — вдруг в этом убогом уголке есть деликатесы и вкусности, о которых ребята уже забыли в городе с его тотальным дефицитом? Система распределения была такова, что в глухом ауле можно было встретить банки растворимого кофе, на который с отвращением поглядывали местные аксакалы, в сельповском чуме у северных народов найти дорогое душистое мыло, которое с неменьшим отвращением употреблялось в пищу чукчами… Да еще хотели купить про запас побольше папирос и спичек — курили почти все мальчишки, кроме Жени Меерзона. Папиросы в походе быстро кончались, гораздо быстрее, чем в городе, так что нужно было подстраховаться и взять побольше пачек с нарисованным черным силуэтом всадника на фоне кавказских гор. Да и просто интересно зайти в магазин, поглядеть на полки с товарами, похихикать, поприцениваться, в общем, развлечься перед дальней дорогой.

Было уже около половины девятого; Егор Дятлов первым взялся за ручку хлипкой двери и вошел в неказистое маленькое пространство, где сначала он ничего не увидел — настолько темно было в помещении. Вслед за Егором вошли и другие туристы, оставив Феликса Коротича и Женю Меерзона караулить вещи. В магазине пахло какими-то сушеными травами и грибами; в темных углах грудой были навалены товары широкого потребления: зеленые эмалированные кастрюли, вещь очень дефицитная, редкая, распределяемая только на заводах и предприятиях, алюминиевые бидоны, керосиновые лампы, чугунные сковородки, байковые теплые рейтузы, кальсоны, грубые керамические тарелки и кружки, коврики, тут же лежали буханки серого хлеба и стояли бутылки подсолнечного масла с прозрачными от подтекавшего жира этикетками. Ну, и самое главное — в ящике заманчиво мерцали головки водочных бутылок, а в другом, чуть побольше — темнели бутылки портвейна для любителей благородных напитков.

— Товарищ продавец! — строго позвал Егор Дятлов и даже постучал по самодельному деревянному прилавку согнутым пальцем, — Есть тут кто?

— Чего стучишь? — яростно прохрипел кто-то из-под прилавка. — Чего колотишь, чего стучишь, делать тебе нечего, да? — из-под доски появилось красное лунообразное лицо продавщицы.

Тяжелый запах перегара заставлял задуматься — а не провела ли она ночь именно здесь, на рабочем месте, свалившись под конец рабочего дня от страшной усталости, вызванной непосильным трудом? В рыжих с проседью волосах продавщицы Тонечки застряло несколько соломинок, брови топорщились от раздражения, гневно сверкали красные маленькие глазки. — Я вот щас милицию вызову, ты достучишься! — Тонечка разговаривала с привычным хамством властелина мира, каким, в сущности, она и была в этом убогом краю. От Тонечки, от продуктов, а особенно — от драгоценной влаги в прозрачных бутылках зависели жизнь и смерть, здоровье и болезнь, радость и печаль. Она могла продать бутылку глубокой ночью страждущему и алчущему за тройную цену, а могла средь бела дня навесить на дверь магазинчика здоровенный амбарный замок и не выйти на работу. В такие страшные дни окрестные вогулы, пришедшие за десятки километров, чтобы приобрести огненную воду, умасливали и улещали продавщицу, как какого-нибудь местного духа или демона.

— Заболела я! — орала толстая Тонечка, уперев в крутые бока громадные кулаки. — Я на бюллетене!

Местный фельдшер, бывший заключенный из лагеря для врагов народа, окончательно спившийся и опустившийся старик, всегда выдавал Тонечке больничный лист. Для этого требовалось всего две бутылки водки и одна — портвейна. Вогулы смущенно перетаптывались у порога Тонечкиной избы, умоляюще глядя на свою жестокую повелительницу. Наконец кто-то из просителей вздыхал и выкладывал к ногам жестокосердной дамы драгоценную шкурку куницы или соболя. Продавщица молчала, крошечные глазки ее метали молнии; вид у нее был как у палеолитической Венеры, уродливой статуэтки, найденной археологами. Кряхтя, за шкурками лезли и остальные. Сдавать меха кроме как в потребсоюз строжайше запрещалось, это могло привести к лишению права охотиться, к тюремному заключению, но ради водки манси были готовы на все. Тонечка же и вовсе не тревожилась по поводу возможного наказания, поскольку за долгие годы работы в Вижае обнаглела, как какой-нибудь островной папуасский царек, весь мир для которого сузился до размеров собственного островка.

В ранней молодости Тонечка попала в лагерь за воровство; в лагерях, перенаселенных врагами народа и членами их семей, вчерашними профессорами и докторами, политическими деятелями и вредными педологами, очкастыми ботаниками и худосочными писателями, грубая и наглая девица почувствовала себя как дома. Вся уголовная часть населения лагерей жила очень хорошо, обирая и унижая вчерашних умников, к которым питала неистребимое отвращение и зависть. Так что лагерный срок Тонечка вспоминала даже с ностальгией; она приобрела необходимую закалку, которая так пригодились ей в жизни.

После отбытия срока наказания Тонечка решила остаться здесь, на севере области; в самом деле, зачем ей было возвращаться в небольшой промышленный городок и всю оставшуюся жизнь горбатиться на вредном производстве, где у старых рабочих любимой шуткой было продергивание носового платка через дыру в носовой перегородке. Так разъедали плоть ядовитые выбросы и химикаты, количество которых никто даже не пытался измерить или тем более уменьшить. Здесь Тонечка была царицей мира, королевой, которая могла делать все, что вздумается. Жаль только, что фантазии у Тонечки было немного, поэтому дальше вымогательства шкурок у алкоголиков-манси она не продвинулась.

Ну, разве что любовные похождения, когда всесильная тиранша временно приближала к себе какого-нибудь охотника и “жалела” его, по ее собственной формулировке. Смутное желание любви, душевной близости трансформировалось в совместное распитие спиртных напитков в неограниченном количестве, во время которого Тонечка жарко обнимала очередного фаворита и говорила ему специальные “жалкие” слова, потчуя от души колбасой, салом, маслом, вареньями и соленьями, подливая водки в граненый стакан, демонстрируя душевную щедрость и открытость. Слегка пьяна Тонечка была почти постоянно, но именно в недельные загулы наливалась водкой беспрестанно, раздувалась, как жаба, и вообще теряла человеческий облик.

В такие дни бесполезно было приносить шкурки и просить водку; все знали, что пришло время воздержания — божество загуляло, ушло то ли в нижний, то ли в верхний мир, и по земле бродит только неприкаянная бессмысленная оболочка с всклокоченными волосами и безумным взором маленьких глаз. Счастливчик же пользовался всеми благами, которыми одаривала его щедрая госпожа, но к концу недели обязательно оказывался на улице, с разбитым и окровавленным лицом. Вчерашняя госпожа орала ему вслед нецензурные проклятия и угрозы, навеки расставаясь с любимцем, чтобы снова приступить к своим нелегким обязанностям.

Дольше всех продержался какой-то беглый зэк, который сумел прожить в алкогольном дурмане почти месяц, кое-как справляясь с необъятной плотью повелительницы магазина. Местное население стонало и выло, проведя несколько недель в вынужденной трезвости; хотели даже прибить наглеца, выследив его в огороде, когда он пойдет по нужде, но страшная рожа, металлические зубы и испещренное синими наколками жилистое тело беглого урки внушали всем страх и трепет, так что дальше разговоров дело не пошло. Кончились запасы муки и макарон, давно уже не было масла и крупы, но самое главное — не было спиртного, которое лилось рекой в широкие глотки Тонечки и ее фаворита. Кто знает, чем кончился бы этот “екатерининско-потемкинский” роман, если бы однажды утром в деревню не примчалась машина с милиционерами, которые окружили Тонечкину избу и арестовали беглеца, а затем в наручниках, согбенного и страшно избитого, бросили в машину и отвезли обратно в лагерь.

Самой продавщице ничего не было, во-первых, благодаря связи с местным участковым, во-вторых, оттого, что сама Тонечка стойко утверждала — про то, что с нею жил беглый урка, она и знать не знала, мало ли народу шатается по северному Уралу, край-то испокон веку каторжанский, самый отчаянный… Это как раз дело легавых — следить, чтобы одинокая женщина могла спокойно спать в своем доме после трудового дня, а не спасать свою молодую жизнь, ублажая опасного уголовного преступника, как выясняется теперь.

Тонечка так орала, материлась, рвалась, кидалась, словно цепная сука, что следователи оставили ее в покое, понимая, что перед ними — тертый калач, опытная дама, которую не возьмешь на испуг. Да и делов-то было на копейку; урка не успел никого убить или ограбить, попав в руки к красавице продавщице, продержавшей его в плену алкогольного дурмана крепче, чем в тюремном застенке.

Вот эта лихая Тонечка и выползла теперь из своего ночного убежища и гневно таращила свои поросячьи глазки на студента, моментально напомнившего ей времена уголовной юности: точно, профессор недорезанный, будущий очкастый глист!

— Какая милиция? — недоуменно спросил будущий профессор у продавщицы. — Мы просто хотели папирос купить, видим — нет никого, вот я и постучал.

Тонечка захрипела и зарычала от злости, но профессиональные обязанности все же выполнила: улыбнулась студенту железными зубами и выдавила:

— Еще чего хотел?

— Скажите, а из продуктов что у вас есть? — вмешался обжора Семихатко, подталкивая в возбуждении локтем Толика Углова. — Нам надо что-нибудь с собой взять, а что-нибудь — здесь скушать. Очень проголодались, пока добрались до Вижая. А в поезде не успели покушать, — с сожалением закончил Семихатко. В животе у него громко заурчало, словно желудок подтверждал справедливость сказанного.

— Пожрать, — задумчиво переспросила Тонечка, тоже очень любившая это занятие. — Пожрать — возьмите треску горячего копчения, два дня назад завезли. Ух, скусная треска! И вот еще венгерский шпиг, для себя берегла, да уж ладно, я вам отрежу кусок.

Разговоры о еде и приятный вид толстенького Руслана умиротворяюще подействовали на монстра. Ей на секунду захотелось “пожалеть” аппетитного туриста, ущипнуть его за пухлую щеку, но тут она заметила остальных:

— А ну, пошли на хрен отсюда! — доброжелательно завопила Тонечка, взмахивая гигантским ножом. — Ишь, налезли, как сельди в бочку! Останься ты и ты, а вы, суки, пошли вон, прилавок вон мне чуть не снесли!

Ужаснувшись, туристы покорно выбрались наружу, оставив в логове продавщицы Руслана Семихатко и Степана Зверева, который сохранял удивительное равнодушие к происходившему. На крылечке ребята принялись обескуражено переглядываться и негромко возмущаться поведением похмельной торговки, однако никто не решался говорить громко, опасаясь, что жуткая бабища услышит и тогда смельчаку точно не поздоровится.

— Это не советская женщина, а какое-то чудовище! — сказала Рая, вытирая нос. — Надо же, какая грубая!

— Настоящая хамка! — поддержал Раю Толик Углов, которому продавщица смутно напомнила собственную мамашу.

Ничего особенного лично он в поведении Тонечки не находил — подобные матерные вопли и угрозы регулярно издавали его собственные пьяные родители, но Толику хотелось выглядеть интеллигентным человеком. К тому же тетка согласилась продать все необходимое, так что причин для возмущения вроде бы и не было.

Ребята топтались на морозе, прикрывая носы варежками, тихонько переговариваясь, и тут раздался скрип лыж по затвердевшему от недавней оттепели снежному насту. К магазину приближался на смешных коротких и широких лыжах человек в меховом полушубке и мохнатой шапке, надвинутой на самые глаза. Он уверенными, быстрыми движениями достиг крыльца и сбросил с плеч не тяжелый, но туго набитый мешок.

— Здравствуйте вам! — певучим звонким голосом поздоровался незнакомец, кивнув огромной шапкой. Его смуглое плоское лицо с раскосыми глазами выражало искреннюю приветливость и доброжелательность.

— Доброе утро, здравствуйте! — нестройным хором ответили туристы, радуясь возможности переключить внимание с хамоватой продавщицы на приветливого смуглолицего человека.

От груды багажа к товарищам подошли Феликс и Женя Меерзон. Мужчина скинул и лыжи, аккуратно вдел одну в другую, положил у крылечка, отряхнул валяные сапоги и спросил:

— На лыжах собрались, гляжу? В поход, что ль?

— Точно, товарищ, в поход! — ответил Егор Дятлов. — Хотим посмотреть ваши местные достопримечательности, поближе с природой познакомиться.

Егор внимательно вглядывался в лицо мужчины: он вспомнил о задании, о местных слухах и решил завести хитрую, умную беседу, чтобы побольше выведать о предрассудках и тайнах местного населения. Потом он занесет сведения в специально купленный блокнот в кожаной обложке, заполнит разграфленные страницы четким почерком вечного отличника, кое-что выделит красным карандашом и покажет все собранные материалы руководству КГБ. Безусловно, его обязательность и наблюдательность оценят по достоинству! Этот туземец, кажется, добродушен и разговорчив.

— Там пока ребята в магазине покупают, сейчас выйдут, а то очень тесно! — сказал Егор. — Вам нетрудно немножко обождать?

— Чего не обождать? Времени много у меня, торопиться некуда, можно и обождать! — легко согласился вогул, снимая косматую шапку с разгоряченной головы. От мокрых черных волос тут же повалил пар. — Ишь как быстро лыжи бежали, вся голова взопрела! У меня лыжи короткие, у вас — длинные, но мои быстрее бегут!

— Нет, наши удобнее! — заспорила упрямая Рая. — Наши лыжи разработаны по науке, на них специальные крепления для ботинок, еще вот импортной мазью намазали их, так что наши быстрее. Ваши вон какие неуклюжие, широкие!

— Широкие — чтобы в снег не провалиться, в берлогу к медведю-батюшке! — засмеялся вогул. — Наши лыжи как раз для такого наста сделаны, на таких еще дедушка мой ходил на охоту, всегда добывал много белки, много соболя и куницы. Да и я метко бью дичь. Хотите посмотреть шкурки?

— Давайте! Хотим! — обрадовались туристы.

Вогул развязал тесемки на кожаном мешке и вывалил на снег настоящее богатство: переливающиеся, прекрасные шкурки чернобурой лисицы, белки и куницы. Шкурки были отменно выделаны, они искрились и лоснились в лучах холодного зимнего солнца, и даже у никогда не видевших такой роскоши ребят возникло ощущение драгоценности меха, его баснословной цены. Пальто с цигейковым воротником уже было предметом роскоши, а лисьи воротники изображались в основном в журнале “Крокодил” на карикатурах, обличающих и бичующих прожигателей жизни и расхитителей социалистической собственности. На белоснежном покрывале чистейшего снега лежали лучшие меха северного Урала, которые поистине были дороже золота. Вогул посмеивался, наблюдал за реакцией туристов, пошевеливал некоторые шкурки, чтобы они ярче играли, переливались на свету.

— И куда вы эти меха? — робко спросила Люба, в глубине души страстно мечтая получить вот хоть лисий хвостик для своего зимнего пальто, пошитого три года назад в центральном ателье.

Она даже стала считать наличные деньги в уме; кажется, пятьдесят шесть рублей…

— Я водки хочу купить, — бесхитростно заявил вогул, вновь запихивая богатство в мешок. — Дам Тонечке шкурки, она мне даст водки две или даже три бутылки. Ох, хорошая водка есть у Тонечки!

— Что вы такое говорите! — возмутился Егор Дятлов, который чувствовал себя ответственным за все происходившее. Он — лицо юридическое, облеченное властью, и на его глазах сейчас совершится обмен, достойный испанских конкистадоров и наивных индейцев. — Насколько я знаю, меха надо сдавать государству, а не продавщице; и, кроме того, это очень дорогие шкурки, они стоят куда дороже, чем даже ящик водки, чем, наверное, даже вагон вашего зелья. Ни в коем случае, товарищ, не меняйте эти шкурки на водку, да еще у этой бабы. Это просто какое-то преступление!

— Она вас обманывает! — сочувственно заголосила Рая, алчно поглядывая на мешок. — Вот какая мерзкая тетка! Пользуется, что вы пьете, и обманывает вас. Здесь у вас меха хватит, чтобы несколько пальто пошить, да еще на муфточки останется…

Юра Славек сосредоточенно глядел на простодушного вогула, на плотно набитый мешок, что-то соображал в уме, потом полез в карман и на ощупь пересчитал наличность. Немного, но вполне хватит на несколько бутылок отравы. Вогул вполне симпатичный, главное — друзей как-то отвлечь, отойти незаметно с этим узкоглазым простофилей за угол и совершить обоюдовыгодный обмен! Эх, как недурно можно было бы заработать на этой простой сделке! И никакого тебе риска, никаких проблем, как с иностранцами; шкурки можно продать в ателье, можно — частным портным и просто знакомым, которые с радостью уплатят неплохие денежки за этакую роскошь. Вот только как бы отвести в сторонку этого туземца с его сокровищами?

— Знаете, товарищ, давайте, мы сами купим эти отличные шкурки! — предложил тихий Женя Меерзон, неслышно придвинувшись к вогулу. — Вы скажите, сколько они стоят, а мы купим вам то, что вы хотите, чтобы эта женщина вас не обманула. Хорошенькое дельце — за целый мешок такого меха две или три бутылки! — в интонациях советского студента прозвучали национально-ростовщические нотки, в крови закипел азарт, генетически полученный от десятков поколений Жениных предков — менял и торговцев. Егор Дятлов с негодованием посмотрел на Женю и отрезал:

— Никто ничего покупать не будет! Мы шли в поход не для того, чтобы вступать в незаконные сделки и покупать водку. Но и происходящего я одобрить не могу; вы, товарищ, покупайте себе спиртное на деньги, спрячьте свой мешок и отправляйтесь домой.

Вогул по-детски заулыбался и непонимающе посмотрел на Егора. Всем стало неловко, и тут из магазина вышли Степан Зверев и Руслан Семихатко, распихивая по карманам съестные припасы и спички с папиросами. За ними выглянула распаренная похмельная Тонечка.

— Тавлалейка, чего пожаловал? — почти вежливо прохрипела торговка, успевшая увлечься курчавым красавцем с золотыми зубами, которого ей не хотелось отпугнуть. — Чего тебе надо, сучий сын?

— Водки, Тонечка, пожалуйста, дай! — подобострастно залепетал вогул, помахивая мешком перед носом бабищи. — Много меха принес, настрелял тебе и куницу, и белку, и соболя! Дай мне три бутылки, пожалуйста!

— Ты очумел, что ли? — с недоумением проорала продавщица, запахивая драный халат. Мороза она, по-видимому, не боялась. — Какие такие шкурки, поганец? Давай деньги, будет тебе водка, а нет — пошел на хрен!

— Так у меня нету денег! — чуть не заплакал Тавлалей. — Где же я их возьму? Вот шкурки принес, настрелял…

Степан Зверев внимательно наблюдал за происходящим, не вмешиваясь. Он оценил хитрость продавщицы, понял, что подобные обмены — дело привычное, что Тонечка — стреляный воробей и не пойдет сейчас ни на какие действия. А Люба что-то зашептала Юре Славеку, прикрывая рот рукавичкой; Юра выпрямился и произнес:

— Уважаемая, продайте мне две бутылки водки и одну — портвейна.

Тонечка захрипела от злости, прожигая несчастного вогула ненавидящим взглядом, однако вошла обратно и чем-то зазвенела остервенело. Юра вошел вслед за ней и негромко заговорил. Егор Дятлов не мог больше мириться с происходившим нарушением всех норм и законов; он рванул дверь на себя и шагнул в темное нутро магазинчика.

— Я тебе запрещаю покупать спиртное! — громко сказал Егор, обращаясь к Юре, спокойно пересчитывавшему деньги. — Что же это такое! Не успели начать поход, а ты уже водку покупаешь, спаиваешь местное население. Вот я поставлю вопрос на комсомольском собрании о твоем поступке!

— Успокойся, Егор! — внятно ответил Юра. — Я никого не спаиваю, а шкурки лучше пусть у товарища останутся. Я просто хочу его угостить.

В душе Егор не только обвинял Юру в спаивании несчастного вогула; ему было очень неприятно, что именно к этому стиляге обратилась Люба с просьбой, что именно ему на ухо шептала она какие-то слова. Его мучила неясная ревность, предчувствие, что его предположения насчет девушки оказались преждевременными… Поэтому Егор довольно грубо сказал:

— Я тебе запрещаю как руководитель похода, слышишь?

— Ты ничего мне запретить не можешь, — рассудительно ответил Славек. — Что хочу, то и покупаю. Пить я не собираюсь, а все остальное, извини, не твое дело.

Тонечка шваркнула о прилавок две светлых прозрачных бутылки и одну темную, пыльную “бомбу”, наполненную восхитительной жидкостью из виноградной лозы. По крайней мере, так было написано на рваной этикетке. Ей было любопытно наблюдать спор между двумя туристами, один из которых побледнел от гордости и высокомерия, а другой упрямо глядел ему в глаза. Егор как-то сник и только пробурчал:

— Я вижу, ты и деньги не сдал в общую кассу!

— И это тоже — мое дело, — спокойно ответил Юра. — В позапрошлый раз вся касса, как ты помнишь, пропала. Виновного так и не нашли, так что я полагаю, в моем кармане деньги будут сохраннее.

Егор глубоко чувствовал свою вину и ответственность за пропавшие деньги. Он только вздохнул и еще больше побледнел, когда Юра столь бесцеремонно напомнил ему о том давнем случае. Вот так и теряется авторитет, наработанный годами.

— Ну, будешь брать? — прохрипела продавщица нетерпеливо, желая как можно быстрее освободиться и выскочить на крыльцо, поглядеть на курчавого южного товарища, очень симпатичного. — Давай побыстрее, у меня делов невпроворот! — сгребла деньги огромной ручищей и кинула их в выдвижной деревянный ящичек.

Студенты вышли на воздух из темной каморки, и Юра вручил вогулу водку и портвейн:

— Возьмите, товарищ, на память о смелых студентах технического университета! — громогласно произнес он, стараясь выглядеть солидно и красиво. Актерских способностей у Юры было немало; он описал свободной рукой полукруг и чуть поклонился опешившему вогулу. — Не поминайте нас лихом и больше не вставайте на скользкий путь спекуляции! Помните о том, что революция давным-давно освободила все отсталые народы от гнета всяких эксплуататоров, подобных этой милой даме.

Звереву ерническая речь Славека не очень понравилась, и он снова взял говоруна на заметку. Те, кто так шутят, не могут быть искренними комсомольцами и идеологически выдержанными товарищами. Наверняка за душой у этого красавца много всякого; вот и импортная жвачка в поезде, и кое-какие шутки, словесные обороты… Врет, выкручивается, красуется перед девушкой. Все, как говорится, в одной канве; впоследствии надо как следует разработать этого красавчика. Покопаться в его прошлом, найти материал, подослать дружка-приятеля… Очень интересный экземпляр.

Сердце Любы переполняли любовь и благодарность к великодушному Юре. Как он прекрасно поступил, какой он добрый и щедрый! Вот и вогул радостно запихивает бутылки в свой пухлый мешок, одновременно вынимая отличные шкурки куницы, протягивая их Юре:

— На, возьми!

— Спасибо, товарищ, не надо, — с достоинством отказался Славек, в душе страшно переживая, что нельзя на глазах у ребят взять это драгоценное сокровище и потом продать его наивыгоднейшим образом. Ну, зато стоит извлечь из ситуации все возможные плюсы, увенчать себя всеми лаврами! — Оставьте себе, а потом сдайте государству, а уж государство нашьет нам всем отличных пальто и ватников, отороченных соболями!

— Смотри, дошутишься! — недовольно сказал Егор Дятлов. — Кончай балаган, надо где-то расположиться и позавтракать, а потом трогаться в поход. Берите, ребята, вещи и пойдемте, чего зря время терять!

— Товарищ, пойдемте с нами, позавтракаем? — несмело позвала нового знакомого Люба. — Вы, наверное, издалека пришли, проголодались?

Остальные туристы тоже стали звать Тавлалея с собой, а товарищ Зверев солидно сказал:

— Вы, уважаемый, наверное, здесь все места хорошо знаете, всюду бывали. Вот и расскажете нам немного о здешних краях. Ребята неподалеку были несколько раз, а я вот — первый раз в походе на Северном Урале, так что ваша помощь и рассказ нам очень кстати придутся. Не откажитесь разделить с нами скромный завтрак; попьем чайку, покушаем и поговорим по душам. Вас, кажется, Тавлалеем зовут? А меня — Степаном.

Вогул проницательно посмотрел Степану в черные глаза, так что в душе разведчика что-то дрогнуло и затрепетало; на долю секунды ему показалось, что туземец разгадал его тайну, заглянул под маску, дотронулся до самого сердца. Но это ощущение прошло так же быстро, как и возникло, Степан сморгнул, и все встало на свои места. Вогул стал просто примитивным и диким вогулом, алкоголиком, готовым за бутылку отравы продать родную мать, а Степан — все тем же разведчиком, умным, ловким и хитрым. Степан взвалил на спину рюкзак, остальные тоже быстро разобрали поклажу и двинулись в сторону леса. Они шли по узкой тропинке, мимо вросших в сугробы изб, окруженных покосившимися заборами; вскоре маленькое селение осталось позади. Тавлалей шел вместе с ребятами, ловко ступая рядом с тропой на своих неуклюжих лыжах, которые действительно были очень удобны: наст под ними не проваливался, и вогул обогнал пыхтящих туристов легко, хотя тоже взвалил на спину, кроме своего мешка, еще и рюкзак Любы Дубининой. Группа вошла в лес, состоящий из высоких, подпирающих небо кедров и елей. Воздух был чист и прозрачен, мороз перехватывал дыхание, синее небо отражалось в снежном покрове, придавая насту голубой оттенок. Решили остановиться неподалеку от деревни, развести костер и впервые позавтракать уже как бы в начале маршрута, наслаждаясь покоем и красотой природы. Вскоре остановились и разбили первую стоянку; лыжи еще были зачехлены, а идти по глубокому снежному насту становилось все труднее и труднее.

Снова сложили в кучу многочисленный груз и стали собирать хворост для костра. С собой у ребят было три отличных туристических топорика, но рубить деревья не хотелось, надо было всего лишь вскипятить чайник. Для бутербродов было довольно хлеба и корейки, шпика и сыра, так что трапеза намечалась просто царская. Вот уже первые языки пламени весело взметнулись над сухими сучьями, затрещала хвоя в огне, полетели искры; ребята завороженно наблюдали за костром, от которого сразу повеяло теплом и уютом, даже в этом густом и диком лесу. Наломали еловых ветвей, устроили места для сидения, девушки нарезали хлеб и сало, засыпали в большой походный чайник добрую порцию заварки, чтобы крепким чайком взбодрить организм, собрать силы для дальнего похода. Нет ничего лучше первой походной трапезы, когда все полны энергии и надежд, когда кровь бурлит и играет в жилах, когда шутки и разговоры не прекращаются ни на минуту, а душа полна радостного ожидания чуда! Девушки разливали чай в большие алюминиевые кружки, раздавали толстые ломти хлеба с такими же толстыми кусками шпика и корейки. От кружек валил густой пар.

Дали полную кружку ароматного чая и новому знакомому Тавлалею, который с наслаждением стал прихлебывать почти кипящую жидкость, стремительно остывавшую на крепком морозце. Вогул с видимым удовольствием жевал серый хлеб с корейкой, даже мотал головой в мохнатой шапке, показывая, как ему вкусно, как нравится ему угощение. Плавленый сырок тоже произвел отличное впечатление на гостя; он жадно ел лакомства, которые пробовать доводилось очень редко. Хорошие, добрые туристы пришлись по душе Тавлалею; он полез было в мешок за бутылкой, чтобы угостить ребят ими же купленным спиртным, однако все дружно зашумели, закричали протестующе, и вогул покорно стянул завязки драгоценного мешка.

Юра Славек вздохнул украдкой; эх, если бы не Люба, быть бы ему обладателем отличных мехов, которые можно продать за бешеные деньги; но любовь требует жертв. Однако подсказка неплохая: в пути они еще могут встретить местных охотников, у которых Юра купит мех за смешные деньги. Он ведь может потом и самой Любе преподнести роскошный воротник или муфточку, которые ей очень пойдут. К этим светлым вьющимся волосам, к нежному белокожему лицу больше всего пойдет серая зимняя белка с ее жемчужно-перламутровым отливом или золотистый соболь, царь уральских лесов…

Люба, разрумянившаяся от мороза и костра, была чудо как хороша, и Юра с упоением смотрел на ловкие, красивые движения девушки, на искрящиеся глаза под тонкими темными бровями. А эта ее подруга еще лучше оттеняет красоту Любы, свежесть и нежность ее кожи, стройность фигуры. Рая словно услышала мысли Юры, подтянулась, развела плечи, выпятила грудь, поправила выбившуюся из-под шапки прядку серых волос и подошла к Егору Дятлову, который тоже не сводил глаз с красивой Любы:

— Егор, тебе налить еще чаю? Чайник вскипел.

Висящий на двух рогульках закопченный чайник фырчал и плевался кипятком, в который превратился девственно-чистый снег. В кипящее нутро старого походного друга полетела еще добрая пригоршня заварки, самой дешевой, с веточками и крошевом, но удивительно ароматной. Егор с удовольствием протянул Рае кружку и подумал, что Райка — хороший товарищ, умеет ухаживать за друзьями, вот хоть бы чайку подлить вовремя. А то каждый думает только о себе; Семихатко жрет, как лев в зоопарке после недельной голодовки, ишь, жует корейку с грубой, поросшей щетиной шкуркой. Толик Углов даже глаза прикрыл от удовольствия, вгрызаясь в ноздреватую плоть хлеба с голландским сыром, шумно втягивая очередной глоток горячего чая с сахаром. Феликс Коротич ест как автомат, откусывает, жует, глотает, снова откусывает. Не комсомольцы, а какие-то эгоистичные обжоры. Ну, кроме разве что Любы, добродушной Райки и вот еще товарища Зверева, который вызывал в душе у Егора смешанные чувства восхищения и ненависти. Зверев ел аккуратно, ловко, бесшумно и очень красиво, с аппетитом, но без малейших признаков жадности. Он ловко орудовал острым ножом с костяной рукояткой, разрезал бутерброд на небольшие квадратики и отправлял их в рот, не роняя ни крошки. Юра засмотрелся на Степана Зверева, а вогул в это время рыгнул и спросил:

— Вы куда собрались-то? Гулять, смотреть, белок стрелять? Тут шибко много белки, мало люди охотятся в этих краях, зверья много развелось. Все боятся.

— Чего боятся? — моментально спросил Егор, забыв об остывающем чае.

Он весь превратился в слух, чтобы не упустить ничего из ответа вогула. Вот тебе и слухи местного населения; через этого Тавлалея, пожалуй, можно подобраться и к самим вредным шаманам, творящим всякие мерзости.

— Так Сорни-Най боятся, — простодушно ответил вогул, потянувшись к папиросам Вахлакова.

Тот дал Тавлалею прикурить, весь сияя добродушной улыбкой; Вахлаков был сыт, спокоен, вогул ему нравился и еще больше нравился мешок, битком набитый дорогостоящей рухлядью. Эх, пошуровать бы в таком мешочке, выбрать шкурки получше и подороже! Вахлаков просиял еще более широкой улыбкой и взялся за надкушенный бутерброд. Вогул затянулся папироской, держа ее двумя желтыми от табака пальцами, и продолжил:

— Шибко злая Сорни-Най стала, много людишек убила. Раньше-то шаманы маленько колдовали, успокаивали ее, утешали, давали много жертв, много крови, а теперь шаманов стало мало, жертв мало, вот она и сердится. Вы не ходите далеко, держитесь этой стороны перевала, тогда будете живые.

— А если мы перейдем перевал? — с улыбкой спросил Руслан Семихатко. — Тогда будем мертвые?

— Тогда будете мертвые, — серьезно ответил вогул, утирая покрасневший нос. — Шибко плохо за перевалом, туда нельзя ходить. До ручья можно, а за ручей — нельзя. Там священная гора, в ней живет Сорни-Най, Золотая Баба. Там места для ее охоты, туда нельзя ходить.

— Это какие-то глупости, — отрезал Феликс Коротич. — Рассказываете, сами не зная что. Это все ваши шаманы придумали, чтобы вас пугать и выманивать деньги или что там у вас.

— Шаманы придумали… — согласно закивал Тавлалей. — Много-много зим прошло, как они придумали туда не ходить. Нельзя. Шаманы очень умные, они видят все, все знают, гостят в нижнем мире, надо их слушать. Не ходите вы за перевал, здесь и так много белки, куница есть, даже горностай. Зайцев постреляете, лоси, олени бывают. Только батюшку-медведя трогать нельзя, иначе его дух вам отомстит.

— Просто каменный век! — с презрением произнесла Рая, заискивающе поглядывая на Егора. — С ума сойти, в космос спутник запустили, а тут — батюшка-медведь и Золотая Баба. Это во второй половине двадцатого века, когда мы атомы делим и все такое.

— Нет, Рая, напрасно ты так! — ответил Егор, которому хотелось как можно больше узнать от вогула подробностей, которые принесут ему, Егору, успех и славу. — Пусть товарищ расскажет еще, это интересные местные легенды, фольклор, а мы должны его собирать, разве ты забыла?

Действительно, каждая экспедиция собирала обрывки местных легенд, песен, присказок и частушек; все это помогало в работе фольклористам из университета, да и просто было весьма интересным занятием. Всякие древние верования не слишком занимали самих ребят-технарей, но они честно исполняли свой долг. Тавлалей почувствовал внимание к своей персоне и принялся болтать всякую несуразицу; про духов, шаманов, которые лечат людей и предсказывают будущее, про охоту Сорни-Най, о которой он говорил шепотом, опасливо оглядываясь по сторонам. По его словам, выходило, что в диких лесах по ту сторону далекого перевала живет жуткое существо, обвешанное черепами, руками и ногами жертв, зеленоглазое, кривоногое и огромное, танцующее и бегущее по снегам, не оставляя следов. Если кто попадет на пути свирепой охотницы — тому уготован самый страшный конец, описать который боязно. Студенты слушали, Степан так и впился своими черными глазами в лицо рассказчика, а костер догорал, сучья почернели и съежились, превратились в уголь и золу, чайник уже не фырчал и не плевался… Пора было двигаться дальше, в поход.

— Ну, хорошенького помаленьку, а то мы объелись и отяжелели! — распрямился Феликс Коротич, которого беспокоили россказни нового знакомого.

Он стал испытывать страх и тревогу, это очень не понравилось спортсмену. Феликс встал и демонстративно принялся распаковывать чехол со своими лыжами. Остальные тоже неохотно задвигались, засобирались, упаковывая остатки еды, чайник, кружки, доставая лыжи и палки, с которыми был пройден не один трудный маршрут. Вот лыжи уже на ногах, валенки сменены на ботинки, затянуты ремни, застегнуты крепления, на спины приторочены тяжелые рюкзаки. Тавлалей тоже легко поднялся и подхватил свой мешок, в котором позвякивали драгоценные бутылки:

— Спасибо, однако! — с чувством поблагодарил сытый и одаренный щедро вогул. — Счастливой охоты!

— Спасибо и вам за рассказ! — ответил Степан Зверев.

Теперь Степан точно знал, что маршрут они выбрали самый верный, что идти надо именно за перевал, за ручей Мертвеца — в этих местах они могут найти разгадку и объяснение странных слухов и реальных событий. Эх, если бы вместо этих желторотых туристов со Степаном были бы два-три проверенных профессионала; да даже если бы он был один — другое дело! Выследить, подкрасться, пронаблюдать, собрать сведения, схватить и разоблачить — вот что можно было бы сделать; Степан чувствовал бы себя охотником, идущим по следу, а не карнавальной фигурой шпиона в окружении молокососов. Руководству, конечно, виднее, только не слишком-то большое значение придали в Центре полученной информации; не захотели тратить время и силы на разработку настоящей операции. Сунули старого волка Степана в группу юных дурачков, вот и вся операция. Однако настоящий профессионал в любых условиях остается профессионалом. Степан запомнил каждое слово болтливого манси, запомнил его самого, так что один ценный кадр уже есть на заметке, будет о чем сообщить в Центр ночью, когда все уснут…

Туристы заскользили по насту, смеясь и подшучивая друг над другом; давненько они не вставали на лыжи, давненько не были на природе! Тавлалей попрощался и отправился в сторону своего дома, легко ступая на своих широких лыжах. Там его ждала состарившаяся морщинистая жена, которой от роду было тридцать лет. Выглядела же она как древняя старуха; зато белку била в глаз со ста метров, а зайца добывала бессчетно; могла приносить также соболя и лисицу, так что о лучшей супруге и мечтать не приходилось. Летом же пряла и ткала из крапивы отличные ткани, шила мужу и многочисленным детишкам рубахи и штаны. Жаль, детишки быстро уходили в нижний мир, как ни камлали шаманы над ними; чахлые выходили детишки у вогулов, хлипкие, могущественное и сильное когда-то племя теперь стремительно вырождалось. Но Тавлалей сегодня чувствовал себя счастливым, на сердце было приятно и легко. Он немножко жалел, что чересчур развязал язык, разболтался, разговорился, поминал вслух запретное имя Золотой Бабы. Но ему хотелось немножко отблагодарить щедрых туристов за подарок, за защиту от сердитой Тонечки, напоминавшей своей свирепостью древнюю богиню вогулов.

Тавлалей шагал и шагал, легко и привычно, двигаясь по едва заметной тропке между кедрами и елями, разлапистыми темными красавицами, пышные ветви которых спускались до самого снега. Вдалеке то заяц пробежит, то в ветвях мелькнет пушистая серая белка; пожалел Тавлалей, что не взял с собой ружьишко. Сейчас бы пара метких выстрелов была кстати; добыл бы еще меха вогул, а потом — обменял бы на водку у суровой продавщицы, потешил бы свою душу. Лес окружал вогула, он был полон звуков, неслышных для непривычного уха: клекот птиц, беличье стрекотание, шорох снега под заячьими лапками, тихий шум ветвей в синей вышине неба. Это была настоящая тайная музыка, и вдруг в приятном шуме родного леса Тавлалей расслышал тревожные звуки; словно скрипит снег под тяжелыми шагами где-то недалеко, справа, кто-то тихонько приближается к тропе, по которой шагает на лыжах манси, торопится домой.

Тавлалей обернулся тревожно, ускорил шаги: лес может быть опасен и страшен, а его обитатели и сами любят поохотиться. Вогул стал шагать шире, скользить по насту быстрее и быстрее, но скрип снега становился все громче и определеннее, все ближе и ближе подбирался кто-то к вогулу. Сердце охотника тревожно застучало, заколотилось от страха, поднимающегося откуда-то из живота. Он уже бежал изо всех сил, гонимый первобытным ужасом преследуемого зверя, но и шаги раздавались все громче, все ближе подкрадывался к Тавлалею невидимый враг. А то, что это был опасный враг, безошибочно чуяло вещее сердце вогула. Мешок бил по мокрой спине, лыжи мелькали над настом, и тут прямо перед вогулом на тропу выпрыгнул громадный белый волк.

Сначала охотник остолбенел от неожиданности, а потом в глазах его потемнело: прошлый ужас сменился невыразимым отчаянием и безысходным мрачным смертельным страхом. Он понял, что перед ним был хазыл — призрак волка, волк-оборотень, который одновременно живет и в среднем, и в нижнем мирах. Тут не помогло бы и верное ружье Тавлалея — против призрака-волка, против волка-оборотня ничего не могут сделать простые человеческие пули. Только иногда особый сильный шаман с бубном, обтянутым настоящей человеческой кожей, побывавший по особому приглашению духов и в нижнем, и в верхнем мирах, способен говорить с хазылом, спрашивать его о надобности, приведшей его к людям. Волк был огромным, как батюшка-медведь, шерсть его, снежно-белая, чуть отливающая голубым отсветом неба, топорщилась на мощном загривке, а глаза светились зеленым. Волк разинул чудовищную пасть, огненно-красную, полную острых зубов, и перегородил охотнику дорогу.

Вогул затрясся от ледяного ужаса и не мог сдвинуться с места. Лыжи его провалились в снег, мешок упал с плеч, руки безвольно повисли вдоль туловища. Если бы кто посторонний, из обычного мира людей, увидел бы происходящее, перед его взором открылась бы странная картина: в глухом лесу, посреди небольшой полянки, окруженной темными густыми елями, стоит, безвольно разинув рот, вогул. Лыжи его застряли в снегу, лицо выражает ужас и растерянность, губа отвисла, и капельки слюны текут, замерзая, по подбородку. Почти незаметная тропка вьется себе и вьется, никого нет впереди, хотя глаза вогула остановились и уставились на что-то или кого-то. Только необычная тишина стоит в лесу: не кричат птицы, не стрекочут проворные белки, не шуршат мыши и зайцы по снежному насту, добывая себе пропитание. Опустел и обезлюдел лес, попрятались лесные обитатели кто куда, предоставив поле деятельности силам потусторонним, адским. А Тавлалей разговаривает с белым волком-оборотнем:

— Прости, волк, неразумного дурака Тавлалея, оставь его жить, не губи его! Все отдаст тебе охотник, все сделает, что прикажешь! Никогда больше длинный язык не подведет своего хозяина, не выболтает что не надо!

Оборотень подбирается в прыжке, скрежещет по твердому, слежавшемуся снегу страшными когтями, скалит острые зубы. Смерть тебе, Тавлалей, смерть!

Тавлалей кривит плоское лицо в гримасе плача; не хочется ему умирать! Так хорошо начался этот день, такие подарки получил бедный вогул, так вкусно покушал с веселыми туристами, а теперь пришла ему пора переселиться в нижний мир, где ждут-поджидают его разгневанные предки. И там ему не будет прощения и покоя! Он дрожит крупной дрожью, бьется в ознобе, умоляет волка-призрака простить его, но оборотень непреклонен: вот-вот бросится он на несчастного болтуна. И снова скрежет снега слышит вогул, снова чьи-то тяжелые шаги прорезают морозный воздух, словно застывший в ожидании. Слева идет что-то огромное, большое, косматое, — видит боковым зрением вогул. Это медведь-батюшка! В косматой шкуре, кое-где обледеневшей от стужи, слипшейся сосульками, выдыхая два столбика пара из разверстых ноздрей, ступает когтистыми лапами на тропу между вогулом и волком-хазылом сам хозяин лесов — медведь. Только и медведь тот — не настоящий, тоже явился из нижнего мира; глаза его мерцают красным огненным заревом, а из пасти доносится скрипучий низкий голос:

— Дурак Тавлалей! Иди себе домой. Неси подарки, радуй жену!

Волк ощеривается в ярости, но не смеет броситься на медведя, преградившего ему путь. На груди у косматого батюшки висят бесчисленные амулеты, ленточки и тряпочки, деревянные куколки, в которых скрыта громадная магическая сила, а лапы его мощны и толсты, как мохнатые бревна. Волк крутится на одном месте, поджимает хвост, воет диким голосом, но отступает и исчезает, как марево, в зимнем просторе, словно и не было его. И медведь исчезает вместе с ним. Даже следов не осталось на плотном насте.

К Тавлалею вдруг деловито подходит невесть откуда взявшийся шаман Ермамет и говорит:

— Вот, не надо тебе покуда идти в нижний мир; поживи еще здесь, порадуйся. А мне давай бутылку, я как раз за ней собирался. Ты мне теперь должен!

Трясущимися руками Тавлалей развязал шнурки мешка, вынул бутылку, подаренную добрым студентом; шаман удовлетворенно крякнул, разглядывая на свет любимую жидкость: хороша! В обычном свете северного дня, в знакомом лесу, между сосен и елей, Ермамет не воплощает в себе ничего магического, странного: вогул как вогул, плосколицый, узкоглазый, невысокий, на кривых ногах… А на ногах у него — такие же примитивные широкие лыжи, как у спасенного от волка-оборотня Тавлалея. Ермамет причмокнул губами, сглотнул слюну, выступившую во рту от предвкушения вкуса горького напитка, дарящего сладкие сны. Потрепал Тавлалея по плечу и сказал:

— Еще сладкого вина есть у тебя бутылка. Давай сейчас выпьем!

Тавлалею жалко стало сладкого портвейна, только он вспомнил, что другого шамана в окрестностях нету на много-много километров. Еще не раз пригодится вогулу шаман Ермамет. И Тавлалей покорно, вздохнув украдкой, достал заветную бутылку портвейна, сладкого винца, что так любят вогульские бабы; любят, да редко пьют такую роскошь, шкурки выгоднее менять на крепкую водку, а не на бабье баловство. Вытащил пробку, понюхал: дивный запах неведомых плодов шибанул в нос, сладкой волной распространился в груди:

— Пей, Ермамет, угощайся!

Выпили всю бутылку быстро, из горлышка, по очереди, хотя и старались растянуть неземное удовольствие подольше, да терпения не хватило: Ермамет делает громадный глоток, а Тавлалей — еще того больше льет в глотку, так что вскоре с сожалением отбросили опустевший сосуд в сугроб под елку. Стали пьяные — много ли хилым манси надо? Организм у них так устроен, что не принимает спиртное, не впитывает его, как нужно, оттого и пьянеют манси мгновенно, куда быстрее и сильнее, чем русские люди. Оттого и впадают в винную болезнь, в страсть к вину, гибнут сами и близких губят, и даже шаманы — всего лишь люди, у которых такое же смертное тело, хоть и могут они иногда принимать другое обличье и летать в нижний и верхний миры. Растеплились души двух вогулов, растеклись, размазались; зашатались они, ноги стали заплетаться, ступать смешно, как у младенцев. Засмеялись они слюняво, заныли какую-то песню без слов, стали тыкать друг друга руками, хлопать по бокам и по спине. В душе проснулась необыкновенная любовь, радость, какой на земле не доводилось им испытать; мир стал огромным и нестрашным, красивым. Пьяные вогулы потопали, пошаркали в сторону своих домов, нестройно завывая какую-то неведомую песню, и шаман ничем не отличался от пьяного охотника, уже позабывшего ужасное приключение.

А туристы быстро продвигались вперед, через лес, скользя на проверенных в дальних походах лыжах. Им нужно было пройти часть дороги с тяжелым грузом, и в удобном месте сделать лабаз, чтобы сложить туда продукты и кое-какие вещи для обратного пути. В глухом северном краю можно было не опасаться за сохранность оставленного; манси же отличались особенной честностью, никогда не трогали чужого. Впереди всех шли Юра Дятлов и Феликс Коротич, прокладывавшие лыжню. За ними двигались Степан Зверев и Женя Меерзон, Юра Славек, потом — две девушки, за спинами которых двигался Руслан Семихатко, а замыкали колонну Толик Углов и Вахлаков.

Мороз был весьма ощутимым, но туристы были готовы к двадцати пяти градусам ниже нуля — для Урала в феврале это обычная температура. К тому же ребята разогрелись от движения, от них валил густой пар, а брови и ресницы покрылись толстым слоем инея. Заиндевели и шарфы, прикрывающие рот и нос, побелели козырьки ушанок и отвороты вязаных шапочек. Ноги немножко отвыкли от лыж, так что первые два километра ребята сосредоточенно сопели и пыхтели, разминаясь, а теперь уже скользили легко и уверенно. Их окружала великолепная природа, во всей своей зимней красе: снег был абсолютно белым, стволы деревьев в лучах слабого зимнего солнца переливались и багровым, и оранжевым, и алым отсветом, а темно-зеленые кроны уходили прямо в синее небо. Вокруг не было ни души, только изредка дорогу перебегал заяц или вспархивала из-под ног куропатка.

— Мы когда будем охотиться, товарищ Зверев? — выкрикнул Семихатко, ясно представляя себе вкусного жареного зайца или запеченную куропаточку. — Может, сегодня и постреляем? Вон сколько дичи вокруг!

— Ой, не надо стрелять зайчиков! — взмолилась Люба Дубинина. — Что тебе, Руслан, есть нечего, что ли? У нас полно еды с собой, скоро остановимся на обед. Не надо убивать животных.

— Ох уж эти дамские капризы! — возмутился Руслан. — Мы же пришли на охоту — вот и будем добывать зверя. И еще шкурок можно наобдирать, а потом тебе воротник к пальто сделать.

— Убивать зверей без нужды и впрямь не стоит, — рассудительно ответил Егор Дятлов, прокладывая лыжню для остальных. — К тому же нужно специальное разрешение для охоты; а что касается шкурок — это вообще незаконный промысел, браконьерство…

Егору и самому страшно хотелось пострелять из ружья, почувствовать себя настоящим мужчиной, охотником, добытчиком, но он ни на минуту не забывал о своей репутации, о своем будущем. Не хватало еще, чтобы их поймали, как браконьеров!

— Постреляем, постреляем, друзья! — успокоил спорщиков Степан Зверев. — Вывесим мишени на деревьях, и все смогут попробовать себя в этом деле. А по зверью стрелять не стоит, припасов у нас достаточно. По крайней мере, пока. Ружья нам нужны для самообороны; вдруг кто-нибудь на нас вздумает напасть?

Степан, конечно, шутил: кому нужна группа молодых туристов с их скарбом? В этих лесах можно неделями не встретить ни одного человека. Но почему-то от слов Степана всем стало как-то неуютно и страшновато. Привыкшие к шуму городской суеты, к скоплению людей, к гулу транспорта, студенты внезапно ощутили себя беспомощными и маленькими в этом угрюмом заснеженном краю. Скрип снега под лыжами стал пронзительными и резким; тишина показалась вдруг гнетущей. Ребята незаметно для себя ускорили шаг, стараясь глядеть под ноги.

— Тут иногда сбегают уголовники из лагерей, — припомнил Толик Углов и в страхе заоглядывался, как будто из-за ближайшего сугроба на него готовился прыгнуть страшный урка. — Они-то точно на все способны.

— Ничего, у нас два отличных ружья, три острых топорика, сигнальная ракета, нас восемь здоровых мужиков, а ты, Толик, труса празднуешь! — укоризненно сказал Егор Дятлов, которому слова Толика очень не понравились. — Не смей сеять панику!

— Я никакую панику не сею, а просто рассказываю, — стал оправдываться Толик, но его негромкий голос был почти не слышен в скрипе снега.

Начал подниматься ветер, пока несильный, но очень ощутимый на морозе; снег закрутился над сугробами, поднялась поземка. Ветер, слабый внизу, загудел предостерегающе и мрачно в кронах высоких сосен и кедров, завыл и застонал, а солнце спряталось за серой пеленой облаков, мгновенно затянувших небо. Снег посерел, и его сияние угасло, на душе тоже стало как-то сумрачно, но туристы старались не показывать виду, что им не по себе. Никому не хотелось прослыть паникером и трусом, а Степан Зверев в душе ругал себя за глупую шутку, которая почему-то так напугала бывалых туристов. Может быть, в глубине души они были готовы к этому страху.

У склона небольшого холма, поросшего елями, остановились на обед. Устали очень сильно, потому что впервые за эту зиму выбрались в поход, а тренировки в лесопарке не шли ни в какое сравнение с той нагрузкой, которую ребята испытали сейчас. Разложили снова еловые ветви, девушки разместились на тюке с палаткой. Развели костер, кашу или суп решили пока не варить, ограничиться бутербродами, а как следует поужинать уже вечером. Идти можно было еще часа два с половиной, вскоре начнет темнеть, надо будет устраиваться на ночлег, решать вопрос со строительством лабаза, еще раз уточнить маршрут… Так что долго не рассиживались; к огорчению Семихатко, наскоро выхлебали по большой кружке чая, съели несколько бутербродов с салом и вновь встали в цепочку, чтобы продолжать поход. Руслан был очень недоволен таким наплевательским отношением к еде, но не мог же он один выступить против всех! Он только раздраженно бурчал на ухо своему дружку Толику, что вот, дескать, какая глупость — в походе тратится так много сил, куча килокалорий сгорает, а им даже подкрепиться как следует не дают. Девки ленивые, не хотят даже похлебку сварить, хотя он, Руслан, прихватил с собою несколько брикетов горохового концентрата, из которого можно сварганить чудесный суп… Толик сочувственно кивал головой, но вслух ничего не говорил, так что Руслан вскоре успокоился и снова зашагал вместе со всеми по снежной равнине. Холм остался позади; на ледяном ветру тихо позванивали странные медные колокольчики, надетые на могучие ветви старой ели.

Прошли еще километров десять. Ребята очень устали и уже не смотрели по сторонам, не шутили и не болтали. Дятлов несколько раз сверялся с картой и компасом; все страстно мечтали о стоянке и отдыхе. Раздавался только скрип наста и пыхтение; даже с горок съезжали молча, без веселого смеха, как в самом начале дня. Мороз усилился, было уже градусов тридцать, воздух казался насквозь промороженным и звенящим, стали чуть-чуть сгущаться первые сумерки. Решили выбрать хорошее место для ночлега, а лабаз построить завтра. Наконец сбросили тяжелую поклажу, с облегчением распрямились, Толик Углов с ужасом прислушался к ноющей боли в спине — неужели он простыл или, хуже того, надсадился и теперь заболеет, не сможет идти дальше? Незаметно для других Толик принялся растирать поясницу, тихонько покряхтывая. Ребята стали собирать хворост, которого, к счастью, оказалось огромное количество на лесной опушке, где они решили разбить свой лагерь. Рая достала котел, в котором следовало варить долгожданный суп, а Руслан Семихатко захлопотал над рюкзаком, доставая брикеты с концентратом. Вскоре заполыхали языки пламени, забулькал в котле растопившийся снег; зазвенели миски и кружки. Вахлаков и Славек разворачивали тюк с палаткой, им помогал Феликс Коротич и Женя Меерзон, от которого, правда, толку было немного — он путался, тянул не за тот край, один раз даже неловко упал, пытаясь разложить толстый брезент. К ребятам подключился умелый Степан Зверев, и палатка через час уже прочно стояла, укрепленная колышками. Она оказалась огромной, словно дом: девчонки постарались на славу, когда истыкали себе все пальцы толстыми сапожными иглами, сшивая две палатки в одну. Зато теперь им будет тепло и уютно всем вместе в этом общем доме, где они будут петь и смеяться, шутить, рассказывать анекдоты, немножко флиртовать…

Ужинать решили на улице, благо, еще не совсем стемнело; а уж потом забраться в палатку, где расстелили спальные мешки, а места для сидения заботливо накрыли еловыми ветвями. Небо над лесом потемнело, потом — посинело, проявились бледные звезды. Рядом с потрескивающим костром, с булькающим аппетитным варевом было исключительно уютно; от огня веяло теплом, так что мальчики даже сняли шапки. Над пламенем поднимался ввысь сноп оранжевых искр, которые гасли и таяли в морозном воздухе. Ребята окружили костер и жадно чавкали, скребя ложками по дну алюминиевых мисок, наполненных горячим гороховым супом. Усталость стремительно исчезала, с каждым глотком новые силы вливались в крепкие молодые тела. Рая и Люба только успевали накладывать всем добавку; особенно усердствовали в поглощении супа с хлебом Вахлаков и Семихатко, которые так наелись, что не могли ходить. А следовало еще решить вопрос с дежурством; полагалось оставлять дозорного у костра, чтобы охранять лагерь и поддерживать огонь.

— Ой, товарищи, я не могу… У меня сейчас живот лопнет! — простонал Руслан и на четвереньках пополз в палатку.

Все захохотали, никто не рассердился на хитрую выходку Семихатко; изобразив полную беспомощность и страдания обжоры, он как бы снял с себя ответственность за дежурство. В палатке Семихатко плюхнулся на спальный мешок прямо в одежде и с удовольствием прислушался к ощущению блаженной сытости, растекавшейся по телу.

А ребята стали распределять часы дежурства: решено было дежурить по два часа, всем по очереди. Начать смену выпало Толику Углову; за ним шла очередь Вахлакова, потом — Коротича. Самые трудные предутренние часы поделили между собой Егор Дятлов и Степан Зверев. А ранним утром раньше всех встать нужно было Юре Славеку и Жене Меерзону, чтобы набрать хвороста, развести огонь посильнее, вскипятить побольше воды для умывания и чая. Девушек решили от дежурства на эту ночь освободить; им предстояло готовить завтрак на всю команду. А в помощь девушкам пусть идет обжора Семихатко; который уже уснул и оглашает внутренность палатки заливистым храпом. С таким решением были согласны все участники похода; вначале, правда, Женя предложил дежурить по двое, но всем хотелось побольше поспать, отдохнуть, так что согласились караулить лагерь по одному. Зато Степан разрешил дежурному взять ружье, что вызвало в юношах особенное воодушевление и восторг.

Все набились в палатку, предварительно вытерев миски снегом. В костер подбросили побольше хвороста, так что пламя весело пылало в темноте. Ребята занавесили часть помещения одеялами и устроили там место для переодевания, чтобы сменить промокшую одежду. Сняли ботинки и валенки, в толстых шерстяных носках ноги не мерзли. Девушкам приготовили два места в спальниках в самом теплом углу; мужчины должны были лечь все вместе, рядом, для тепла. От разгоряченных молодых тел, от теплого дыхания температура в палатке моментально повысилась, всех разморило после сытной еды. Толику Углову не слишком-то хотелось сидеть одному в ночи перед палаткой со спящими товарищами, лучше было бы пошутить, посмеяться вместе со всеми, попеть песни, но Степан Зверев сказал, что всем пора спать, и ребята безропотно повалились на свои места. Толик вздохнул и вышел из уютной палатки, откинув полог, сделанный из двух толстых байковых одеял.

На улице было очень холодно и темно, только возле костра мерцал круг света и тепла. Толик постарался как можно ближе подвинуться к горячему пламени и крепче прижал к себе ружье, из которого стрелять не умел, но признаться в этом ребятам, а особенно — Степану, не решился. Вокруг стеной стояли деревья, в темноте казавшиеся особенно большими и угрожающими; в прояснившемся небе мерцали миллионы мелких звезд, бледным светом изливался лунный диск. Толик показался себе маленьким и беззащитным; он очень пожалел, что не настоял на дежурстве по двое, не поддержал рассудительного Женю Меерзона, но делать было нечего. Толик посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Обычно в это время ребята еще не спали, пели, веселились, проводили самые лучшие часы похода все вместе в палатке, но сегодня — первый день, отряд сморила усталость, никому неохота веселиться. Назавтра все будет иначе — утешил себя Углов и поудобнее расселся на куче елового лапника. Он смотрел на костер, размышляя об успехах науки и техники, о космических полетах: вот они, эти загадочные звезды, до них рукой подать, а на самом деле лететь надо много-много световых лет… Толику ужасно нравились повести и рассказы об освоении космических пространств, о парсеках, туманностях и командирах экипажей с гордыми фамилиями типа “Седов” или “Громов”. Фамилия и у самого Толика была подходящая: короткая, звучная. Можно себе представить, как по радио передают сообщение об освоении Марса экипажем командира Углова! На земле, к сожалению, совсем не осталось неизведанных уголков природы, разве что где-нибудь в Арктике или Антарктике… Впрочем, в этом глухом и угрюмом ночном лесу тоже возникает иллюзия оторванности от цивилизации, от всего остального мира; можно воображать, что он — одинокий полярный исследователь на заброшенной станции на полюсе; вокруг на сотни километров нет ни одной живой души, только он, одинокий смелый ученый Анатолий Углов. От мыслей об одиночестве Толику стало страшно; он поежился и стал внимательно вглядываться в ночную тьму, которая показалась ему особенно зловещей.

В палатке все улеглись, но не все уснули. Юра Славек думал о Любе Дубининой: вот она лежит в каких-нибудь полутора метрах от него; ему кажется, что он чувствует ее горячее дыхание. Хорошо бы темной ночью, в непроницаемом мраке палатки, подползти к ней, забраться в нагретое нутро спальника, прижаться к упругому телу… У Юры перехватывало дыхание, сердце стучало, словно молот. А рядом с ним не спал в волнении Егор Дятлов, все прикидывая и представляя себе, как следует построить разговор со Степаном, который уже внаглую руководил походом. И ребята хороши! Как легко они стали повиноваться новоявленному командиру, даже не попытались поставить на место зарвавшегося старика. В пылу гнева Егор стал называть Степана стариком, хотя отлично понимал, что Зверев — мужчина во цвете лет. От злости и бессилия Егор никак не мог уснуть, хотя страшно устал: ноги гудели, по телу разливалась истома. Он позабыл даже о своих планах относительно Любы. Выбросил из головы разочарование и обиду, которые испытал, когда девушка нежно шептала что-то на ухо противному красавчику стиляге. Задето было честолюбие Егора, поэтому он не мог больше ни о чем думать. Неподалеку тихонько лежал грузный Вахлаков, решивший, что спать он пока не будет. Что за бессмыслица — засыпать на каких-то два часа, чтобы потом, дрожа от озноба, продирать глаза и идти дежурить! Идиоты, не могли придумать ничего поумнее, чем это двухчасовое дежурство! Но Вахлаков спорить не стал — зачем привлекать к себе лишнее внимание. Вот он сейчас полежит, отдохнет, потом сменит Углова у костра. Все крепко уснут, и, возможно, Олегу удастся всласть пошариться в вещах ребят. Да и просто сидеть с ружьем, с настоящим заряженным ружьем, возле палатки, в которой без задних ног дрыхнут туристы — это тоже заманчиво. Это дает ощущение власти. Вот, к примеру, он может взять и перестрелять всех к чертовой матери. Сколько там в ружье патронов? Даже двух выстрелов в упор хватит, чтобы удовлетворить сосущее странное чувство, которое все чаще стало появляться в душе Вахлакова… Нет, конечно, он ничего такого не сделает, но просто воображать себе подобную перспективу — уже приятно и томительно. Лес, вопреки ожиданиям, не успокоил Вахлакова, а наоборот, словно влил в его сознание еще больше яда и злобы, оживил все плохие тайные мысли. В тишине, во мраке, отделенный от морозной звездной ночи только брезентовым пологом, студент ощущал прилив сил и непонятной злобы, направленной против всех. Он лежал в своем спальнике, как гигантская куколка, из которой вот-вот вылупится чудовищная бабочка; лежал и улыбался своим потаенным мыслям.

Остальные крепко спали, разморенные едой и теплом. Даже Зверев мгновенно уснул, но сон его был чуток, он всегда был настороже, а чтобы выспаться, ему вполне хватало четырех часов. Он был спокоен за дежурство; в этой части леса ничего плохого замечено не было, лагеря еще далеко, да и побеги заключенных случались теперь куда реже, чем при Сталине. Толик Углов был человеком мнительным, тревожным, крайне ответственным — такой не заснет у костра хотя бы из-за собственного страха. Зверев дал своему организму как следует отдохнуть, предчувствуя, что главные трудности еще впереди. Тогда и дежурство следует изменить, сидеть у костра по двое, иметь два ружья… А сейчас Степан сладко всхрапывал, уютно расположившись в теплом спальном мешке. Тихонько посапывали девушки, всхлипывал во сне Женя Меерзон, громко храпел объевшийся Семихатко, а вторил ему Феликс Коротич, намаявшийся за день.

А бедный Толик все сидел у костра, время от времени подбрасывая заранее приготовленные сучья. Огонь оживал, языки пламени радостно трепетали, тьма отступала. Но стрелки на часах Толика словно приклеились; время почти не шло. Он попробовал считать про себя, но дело пошло еще хуже — минуты томительно двигались одна за другой, а счет все сбивался, усталый мозг отказывался тренироваться в устном счете. Толик встрепенулся: ему послышался далекий скрип снега, словно кто-то бродил в лесной чаще. Подмышки мгновенно стали мокрыми, ладони в варежках тоже покрылись влагой; Толик стал всматриваться в темноту, но, конечно, ничего не увидел. На всякий случай он прижал к себе ружье и нащупал курок. Треск костра мешал ему прислушиваться, но одновременно успокаивал, ободрял. “Вот же палатка, совсем рядом, там полным-полно ребят, которые вскочат мгновенно, стоит мне закричать. Только чего кричать — никого нет, просто какие-то ночные лесные звуки, а я всех переполошу, и меня будут считать трусом! Мне, наверное, просто показалось”, — ободрял себя студент, ближе придвигаясь к костру. Но все сознание его было направлено на ожидание странного звука; и звук вскоре повторился. Теперь он был более отчетливый; да, это скрипит снежный наст под чьими-то ногами. Или — лапами. Тяжелыми лапами, ведь от легких ног белки или зайца наст даже не просядет, не потревожится. Это ходит кто-то большой, грузный! Толик весь превратился в слух, но загадочный звук больше не повторялся. Только ночной ветер загудел вдруг в кронах кедров устрашающе и мрачно. Что-то упало рядом с Толиком, и он в ужасе подскочил, готовясь издать дикий вопль. Присмотрелся, дрожа от ужаса — рядом лежала крупная шишка, наполовину вылущенная белкой. Толик с облегчением вздохнул и улыбнулся, взял шишку и принялся, сняв варежку, выковыривать вкусные орешки. За приятным занятием время побежало незаметно, и Углов совершенно перестал смотреть в ту сторону, откуда слышался скрип и звук шагов. Толик еще раз взглянул на часы и пошел будить Вахлакова:

— Вставай, Олег, твоя очередь! — шептал Толик, стараясь не разбудить остальных товарищей.

Он очень устал и теперь только и мечтал поскорее лечь и уснуть праведным сном выполнившего свой долг человека. Олег Вахлаков открыл глаза и посмотрел непонимающе на Толика, жужжащего фонариком-“жучком” с динамо-машинкой.

— Что, уже пора? — на самом деле Олег и не думал спать, но ему хотелось быть хитрее всех, умнее, поэтому он продолжал притворяться: зевал, потягивался, тряс головой, будто спросонья.

Наконец вылез из спальника, надел тулуп, валенки, напялил ушанку и побрел к костру, крепко сжимая ружье, выданное ему Толиком. Олег сел у костра и стал всматриваться в морозную ночь; теперь уже ярко светила луна, было не так страшно и темно, как два часа назад. Белая ровная поверхность снега отражала свет луны; чернели стволы деревьев. Было очень красиво, но сильный мороз пробирался даже сквозь толстый овчинный тулуп Вахлакова, так что пришлось встать и подбросить в костер как можно больше сучьев. Хвороста оставалось довольно мало, так что Вахлаков с сомнением посмотрел на кучу сучьев, которую собирали впопыхах, стараясь как можно скорее отделаться от работы и как следует поесть и отдохнуть. Олег решил дойти до кромки леса и поискать еще валежника, благо свет луны стал ярким. Студент неторопливо пошел к деревьям, по пути собирая лежавшие на снежном насте отломанные ветром ветки. Снегопада давно не было, хвороста можно было насобирать сколько угодно, и Вахлаков даже с удовольствием взялся за дело: все лучше, чем тупо сидеть у костра, думая черт знает о чем! За спиной у парня висело ружье, которое придавало ему уверенности и смелости. Он шел по твердому насту, проламывавшемуся под его грузными шагами, приближаясь к деревьям. Вдруг что-то гигантское, огромное, крылатое взметнулось из-под его валенок. Раздался треск крыльев, клекотание, сверкнул в свете луны яростный круглый глаз… Вахлаков отпрянул и повалился на снег, не чувствуя ничего, кроме ледяного ужаса, но тут же он догадался, что спугнул зарывшегося в снег глухаря, которых много в этих северных лесах. Птица испугалась не меньше, взлетела, расправила широкие крылья, а он от неожиданности чуть в штаны не наложил! Хорошо, что никто не видел эту неприятную и смешную сцену, а то принялись бы потом смеяться над ним и подшучивать; этого Олег не смог бы стерпеть. Больше всего на свете он ненавидел шутки и розыгрыши, хотя и принужденно смеялся, участвуя в развлечениях товарищей наравне со всеми. Однако когда шутили над ним, Вахлаков всегда с трудом подавлял ледяную ярость, распиравшую грудь. И всегда старался исподтишка отомстить обидчикам, устроить им какую-нибудь каверзу, нанести удар, убытки…

Вахлаков не спеша поднялся, почистил штаны от налипшего снега, подобрал рассыпавшийся хворост и побрел к костру. В душе его закипала злоба: почему эти идиоты так мало набрали валежника? О том, что он и сам не слишком-то трудился, Вахлаков предпочел забыть, пестуя праведный гнев и негодование. Он сел у костра, жалея себя и ненавидя весь этот глупый поход, несправедливый мир и идиотов, его населяющих… Время текло, а Вахлаков не видел ни прекрасных звезд, ни блистающего снега, ни радостного пламени костра; он прислушивался только к своим мыслям и чувствам, которые были далеки от приятных. Сгорбившись, поблескивая злыми глазами, он сидел, сжимая в руках ружье.

Через положенное время Олег рывком поднялся и пошел к палатке, будить Феликса Коротича, спавшего сладким сном уставшего физкультурника. Вахлаков специально наделал как можно больше шума, чтобы разбудить остальных; довольно грубо потряс за плечо Феликса и сунул ему фонарик и ружье:

— Давай, иди дежурь!

Феликс широко зевнул, быстро поднялся, надел верхние вещи, валенки и, чуть вздрагивая от холода и ночного пробуждения, вышел из палатки в ледяную северную ночь. Вахлаков моментально успокоился и захрапел, словно оказавшись в недосягаемости для той черной силы, что душила и давила его у костра. Сновидения его были тусклы и серы, мучительно вязки, так что во сне он все ворочался и ворочался, однако остальные туристы спали крепко.

Феликс Коротич вышел в холодную зимнюю ночь и увидел, что костер почти прогорел. Вахлаков назло сжег весь оставшийся хворост. Феликс поплелся к деревьям, чтобы набрать валежника; он освещал путь фонариком, хотя луна светила довольно ярко. Турист набрал полную охапку хороших сухих веток и сучьев, отнес к угасающему костру, еще несколько раз возвращался к лесу. Работа выгнала из него остатки сна, разогрела кровь, заставила ее быстрее струиться по жилам. Феликс с большим удовольствием кормил пламя, аккуратно подбрасывая веточки, сучья, хвойные лапы, от которых взлетали ввысь сотни веселых искорок. Огонь разгорался все сильнее, все выше, а молодой человек все носил охапки хвороста. Наконец рядом с костровищем образовалась порядочная куча топлива; запаса должно было хватить до утра. Феликс расположился на еловых ветвях, на которых недавно предавался злобным мыслям его предшественник. Рядом он положил ружье.

Феликс смотрел на разгоревшееся пламя и незаметно для себя задремал. Он не уснул, а впал в какое-то странное оцепенение, которое сковало все его тело и разум, разлилось по рукам и ногам. Он сидел, вытянув ноги, сложив руки на груди, прикрыв глаза, ни о чем не думая; до его сознания смутно доносился запах гари от потрескивающих в огне сучьев. Запах становился все сильнее и неприятнее, резче, заполняя все вокруг; Феликсу показалось, что рядом с ним, на лапнике, кто-то сидит. Молодой человек приоткрыл тяжелые набрякшие веки и покосился в сторону; ледяной ужас пронзил его душу. Рядом, также вытянув совершенно голые обгорелые ноги, сидела давняя соседка, тетя Валя. На ней был халат, вернее, лохмотья, черные, полуобгоревшие; сгорели почти все волосы на голове. Лицо тоже было сильно попорчено огнем, от носа почти ничего не осталось, сгорели губы и веки, только блестели зубы в свете полной луны, в отблесках костра. Теперь Феликс не мог уже пошевелиться от страха, парализовавшего его. Он попытался только чуть отодвинуться от тети Вали, но она медленно повернула голову и уставилась прямо в лицо Коротича белыми мраморными шариками закатившихся глаз:

— Здравствуй, сосед! — хрипло пропела она, подмигивая. — Узнал меня? Вот и свиделись. Что же ты к телефону не подходишь?

Феликс не мог говорить, он глядел на ужасную покойницу, выпучив глаза, приоткрыв рот, едва дыша сжатой грудью. Вокруг стояла жуткая тишина, даже ветер не гудел в верхушках деревьев, а луна изливала свой мертвенный свет на снежный ковер вокруг костра… Ощущение нереальности происходящего охватило Феликса, в душе его пробудилась слабая надежда, что он всего лишь видит страшный сон, в котором ожили призраки его давнего преступления. Он старался проснуться, оказаться в обычной и нестрашной жизни, но запах горелого мяса был так явственен, так силен, а тетя Валя так саркастически смотрела на него своими белыми, словно сваренный белок яйца, глазами, что проснуться не удавалось.

— Вот сейчас и дядя Коля подойдет, муженек, значит, мой! — сообщила тетя Валя игриво. — Здесь такие места, что покойники могут запросто разговаривать и в гости приходить. Ты зачем сюда пожаловал, соседушка? По мертвым, стало быть, соскучился?

За черными силуэтами деревьев раздались тихие поскрипывающие шаги; кто-то шел к ним, приближался, торопился, чтобы вступить в приятную беседу… Феликс по-прежнему был лишен возможности двигаться; он хотел было дотянуться до ружья, схватить его, нажать на курок, прицелившись в эту наполовину сгоревшую мертвую бабу, выстрелить в упор, чтобы полетели клочки паленого мяса и лохмотьев халата, но руки не слушались его. А из-за деревьев вышел некто, смутный абрис фигуры чернел на фоне посеребренного луною снега. Фигура приближалась к костру, на ходу помахивая рукой в приветственном жесте.

— А вот и дядя Коля! — радостно сообщила тетя Валя, хватая Феликса за рукав. — Иди, поздоровайся с дядей Колей. Это ничего, что ты нас сжег, мы не в обиде, мстить не будем. Рады мы, что ты по-соседски все же решил навестить нас в этом краю мертвых. Будем опять вместе, как когда-то; зачем нам собачиться, ссориться? — с этими доброжелательными словами соседка похлопала Феликса по спине.

Ужасный запах гари стал невыносимым. От этого ли или оттого, что страх превысил все мыслимые пределы, студент вдруг вскочил на ноги и дико заорал.

Его пронзительный вопль разнесся над лесами и холмами, вонзился в самое небо, пролетел над снежной равниной на несколько километров… Феликс дико кричал, визжал, орал и рыдал от нечеловеческого ужаса, обуявшего его. Из палатки выскочил полуодетый, в одном валенке, Степан Зверев, за ним выбежали Юра Славек и Егор Дятлов. У Степана было второе ружье, которое он профессионально держал одной рукой стволом вверх. Юра успел схватить туристический топорик, поблескивающий остро наточенным лезвием. Ребята бросились к орущему Феликсу и принялись хлопать его руками по спине; Степан же и вовсе повалил студента на снег ловкой подсечкой. Очумевший от происходящего Феликс пробовал сопротивляться, он извивался и продолжал орать, катаясь по подтаявшему от близости костра снегу, но вскоре чуть опомнился и замолчал.

— Он, видно, уснул у костра, вот и подпалил ватник! — возбужденно кричал Юра Славек, взмахивая бесполезным топориком. — Ох, и напугался же я!

— Точно, мы выбежали, а он уже полыхает! — говорил Егор Дятлов, бросая пригоршни мокрого снега на Феликса. — Как факел. Если бы мы не услыхали, он бы сгорел напрочь!

— Такой вопль трудно не услышать, — мрачно сказал Зверев, забрасывая ружье за спину и вытирая руки о подол свитера. — Вот тебе и дежурный; чуть не сгорел, нас перепугал своим диким криком, уснул на посту… На фронте за такие дела могли под трибунал отправить. И к стенке, между прочим, поставить могли. Эх ты, парень!

От волнения в речи Степана чуть сильнее обычного слышался кавказский акцент, он говорил быстро и горячо, с придыханием. Студенты помогли товарищу подняться, принялись отряхивать его. До Феликса стал доходить смысл происходящего и сказанного; выходит, он задремал на дежурстве, подпалил ватник от костра, который сам развел чересчур сильно, и чуть не сгорел. А из-за сильного запаха паленого ватника ему приснился страшный сон про погибших когда-то в огне соседей. Какой ужас! — он мог бы заживо сгореть здесь, на ночной лесной поляне, превратиться в уголь, в головешку; а еще того хуже, мог получить ужасные ожоги и стать изуродованным инвалидом, ослепнуть, да черт знает что еще могло с ним приключиться! Из врачей здесь только недоучка Женька с его простыми домашними средствами типа йода и валерьянки, так что и помочь-то было бы некому.

Феликсу стало нестерпимо стыдно за свой сон, за свою слабость, так позорно обнаруженную перед товарищами: надо же, уснул на посту! Вот тебе и спортсмен, сильная личность, призер республиканских соревнований! Как маленький мальчик, не справился со своим организмом, уснул и стал посмешищем для товарищей! Коротич старался не смотреть в глаза Степану и ребятам; он низко опустил голову и уставился в снег.

— Посмотрите, товарищ Зверев, на нем ведь лица нет! — вдруг заметил Юра Славек. — Он с утра какой-то бледный, я заметил. Наверное, он заболел.

Юра хотел выручить товарища, спасти его от позора и осмеяния, но на самом деле вид у Феликса был неважный: отекшее бледное лицо, мешки под глазами, заострившийся нос… Голова его немилосердно болела и кружилась, словно он перекатался на карусели, как когда-то в детстве, давным-давно, когда мама водила его, четырехлетнего, в парк отдыха и там он до рвоты накатался на убогой лошадке по кругу, по кругу, по кругу… Феликс зашатался, и его стошнило.

— Ну, только этого не хватало! — расстроено сказал Егор Дятлов. — Ты что это, Феликс, неужто и впрямь заболел?

— Похоже… — выдавил Феликс между двумя приступами мучительной рвоты.

Ребята обступили Феликса; из палатки уже вышел Женя Меерзон, к нему присоединились Олег Вахлаков и Толик Углов, подпрыгивающий от мороза — он не надел тулуп и теперь ужасно боялся заболеть. Боялся он заразиться от подозрительно бледного Феликса, которого продолжало тошнить; наверняка Феликс заразился в поезде какой-нибудь жуткой инфекцией, и теперь все могут подхватить этот смертоносный микроб!

Женя подошел к другу и взялся за пульс. Уверенные действия будущего доктора немного разрядили ситуацию и успокоили всех собравшихся. Вышли и заспанные перепуганные девушки; они вскоре с сочувствием смотрели на Феликса, а Рая тараторила:

— Ой, я точно знаю, Феликс упал в обморок! Он потерял сознание; это из-за давления, у меня у мамы был такой приступ, когда в войну было голодно. Она прямо на работе упала, а врач потом сказал, что у нее резко понизилось давление.

— У тебя были травмы головы? — спросил Женя, щупая Феликсу лоб, что было совершенно бесполезно, но тоже очень успокаивало.

— Ну, были… — неохотно признался Коротич, стараясь дышать ровно и борясь с подступающей дурнотой. — У меня была трепанация.

— Ну, ты даешь! — возмутился Женя. — И ты скрыл от нас? У тебя, Феликс, возможно, начинается эпилепсия, вот что. Похоже, что у тебя был приступ. Тебя надо тщательно обследовать и лечить. Нельзя было идти в поход с таким анамнезом.

Пока Женя вел умные врачебные речи, Люба набросала в чайник снега и повесила его на огонь. Когда вода вскипела, заварила чай и первому подала полную кружку крепкого ароматного напитка трясущемуся в ознобе Коротичу:

— На, пей, я сахара шесть или семь кусочков положила. Сейчас тебе станет получше.

Феликс стал прихлебывать горячий чай; ему и впрямь стало лучше, дурнота медленно, но проходила, голова перестала кружиться. Ребята сгрудились вокруг пострадавшего товарища и бурно обсуждали случившееся. Уже никто не сердился на Феликса за то, что он уснул на посту и, главное, перебудил всех своим ужасным воплем. Все сочувствовали ему, девушки гладили его по спине, теперь укрытой чьим-то тулупом, а Женя все считал удары пульса с таким видом, словно делает серьезнейшую операцию. Только Руслан Семихатко безмятежно храпел в палатке, вольготно растянувшись в своем теплом спальном мешке. Он так крепко спал, что не слышал воплей Феликса и гвалта голосов своих товарищей. Все решили попить чаю, раз уж ночное событие заставило их проснуться, поэтому притащили кружки, и раз такое дело и чай готов, то почему бы не нарезать немножко бутербродов и не подкрепиться? Рая и Люба накромсали хлеба, и все с удовольствием проглотили по паре кусков, положив сверху ароматные шматки сала с чесноком. Перекусив, ощутили приятную истому и побрели обратно к палатке, осторожно ведя под руки ослабевшего Феликса. Его уложили с большой заботливостью, укрыли несколькими одеялами, а Рая даже хотела дежурить над засыпающим Коротичем до утра, но Феликс отклонил ее предложение, пробормотав, что чувствует себя лучше и вот-вот уснет. Рая тоже легла, втайне сердясь на хитрую Любку, которая опять ее опередила и показала себя с самой лучшей стороны, носясь с этим чайником, как угорелая курица. “Курица!” — про себя довольно злобно повторила Рая, вспомнив, как смотрел Егор Дятлов на заспанную, но расторопную и такую милую Любу. Милую-то милую, а вот волосы у нее были очень комично всклокочены, так что вид у подруги был какой-то неряшливый, неприятный. Рая догадалась надеть шапку, кокетливо сдвинув ее набок, а Любка-то не догадалась! Так и выбежала простоволосая, растрепанная. От этих мыслей Рая успокоилась и скоро уснула. А у костра остался один Степан Зверев, который так и сказал:

— Ну вот что, молодежь! Идите-ка вы все на боковую, спать! Я один додежурю до утра, уже вон рассветет скоро. Я старый, мне мало спать надо, так что давайте-ка все в палатку, и немедленно спать! Нам через несколько часов надо дальше идти, отдыхайте.

С большим облегчением все отправились выполнять распоряжение Степана. Егор Дятлов хотел было остаться, чтобы дежурить вдвоем, но Степан настоял на своем решении:

— Хватит, Егор, приключений на сегодня. Надо, чтобы ты спокойно выспался и назавтра, то есть уже на сегодня, мог со свежей головой руководить ребятами.

Зверев нашел самые верные слова, чтобы отправить студента в палатку. Егор был тронут тем, что Степан признает его лидером, авторитетным лицом, поэтому выполнил приказ. А Степан потихоньку вытащил из палатки свой рюкзак. В тишине, когда луна уже ушла с неба и только отблески костра освещали лицо разведчика, он достал из мешка рацию и вышел на связь. Сообщать особо было нечего, поэтому Степан ограничился коротким:

“Местное население слухи подтверждает. Ничего экстраординарного. До связи. Зверев”.

В ответ рация запищала и выдала еще более лаконичное: “Продолжайте поход. До связи. Центр”.

Степан неторопливо упаковал аппаратик, положил его на самое дно рюкзака, закурил и стал смотреть на медленно светлеющее на востоке небо, ожидая наступления утра.

Ребята не слишком хорошо выспались, но встали ровно в восемь, юноши умылись снегом, а девушки растопили его в котелке. Чистили зубы, причесывались, разговаривали, потом стали шутить и смеяться — молодость брала свое. Даже Феликс Коротич выглядел намного лучше, на щеках у него появился румянец, глаза заблестели, он ощущал прилив сил и энергии. О ночных своих страхах и приключениях ни Феликс, ни Толик, ни Вахлаков не обмолвились и словом, стараясь как можно быстрее забыть пережитое. Лес при свете утра перестал казаться страшным, снег снова заблистал и заискрился в первых лучах солнца; ребята принялись сворачивать палатку и собирать в рюкзаки немудреный скарб. Сегодня предстояло пройти как можно больше и начать строительство лабаза, в котором следовало оставить на хранение часть продуктов и вещей. Тогда путники почувствуют себя более свободными и почти налегке тронутся в дальнейший путь, к перевалу.

Путь был неблизкий — следовало пройти тридцать километров по лесу, прокладывая лыжню. Студенты построились по команде Егора Дятлова, снова взявшего инициативу в свои руки, и двинулись вперед. Колонну замыкал Степан Зверев, чтобы как можно лучше наблюдать за происходящим и обеспечить безопасность студентов, чем он теперь по-настоящему обеспокоился. Раздался скрип снега, ребята зашагали, задвигались. Мороз был около двадцати градусов, от горячего дыхания ребят поднимались клубы пара. Замелькали стройные стволы сосен, темно-зеленые пушистые ели, тонкие спутанные ветви кустарника, торчавшие из снега.

Шли сначала молча, потом стали перекрикиваться, смеяться, а с небольшой горки устроили веселый спуск, юноши показывали “класс”, входя в крутые виражи, подпрыгивая на лыжах, используя горку как трамплин. Рюкзаки полетели в снег, раздался хохот, так что было потеряно немало времени — а зачем нужен поход, в котором все регламентировано, словно на отчетно-перевыборном собрании? Егор смирился с несерьезным поведением, как он про себя назвал веселье туристов, и даже позволил себе ловко прыгнуть на лыжах, чтобы поразить воображение Любы Дубининой. Но глаза девушки были прикованы к ловкому и подвижному Юре Славеку, который что-то рассказывал ей, смеясь. И в душе Егора стало вдруг пусто и грустно, он поднял свой тяжелый мешок, взвалил его на плечи и крикнул ребятам, чтобы они прекратили баловство. Время уходит, зимний день короток, надо спешить, чтобы успеть начать строительство хранилища. Студенты смущенно замолчали и заторопились за своим командиром, стараясь стать более собранными и молчаливыми. Степан незаметно усмехнулся, поняв перемену в настроении Дятлова. Ему нравилось анализировать и наблюдать, делать выводы и чувствовать контроль над ситуацией.

Шли и шли, а вокруг был все тот же лес, все тот же пейзаж, поэтому казалось, что они почти не сдвинулись с места. Несколько раз останавливались на короткие привалы, после которых еще труднее было тащить тяжелые рюкзаки, палатку, снова идти и идти. Но ребята были туристами со стажем, никто не жаловался, наоборот, в тяготах пути они находили радость преодоления. Лес стал редеть, расступаться, вскоре перед туристами простерлась снежная равнина, а вдалеке показались невысокие холмы, поросшие ельником.

— Смотрите, ребята, там какие-то домики! — возбужденно крикнул Егор, показывая лыжной палкой вперед. — Вроде деревенька!

Все загудели, переговариваясь, ускорили шаг. На карте никакой деревни обозначено не было, но вполне возможно, что эти три-четыре крошечных избенки просто не сочли нужным указывать в маршруте. Приблизившись, туристы увидели покосившиеся, вросшие в глубокий снег деревянные домики с прохудившимися крышами и покосившимися заборами. На высоких столбах стояли амбарчики с настежь открытыми дверями. В тишине одна хлипкая дверца поскрипывала под порывами несильного ветра, и этот равномерный тонкий скрип усиливал тягостную тишину, царившую вокруг. Некоторые оконца зияли черной пустотой. Не лаяли собаки, извечные сожители человека в этих северных краях, не каркали вороны. Не было видно ни одной живой души. Туристы подошли к домам вплотную и встали, удивленные видом заброшенного селения.

— Похоже, тут никого нет, — сказал Руслан Семихатко, опираясь на палки. — Люди куда-то подевались.

— Надо посмотреть, — предложил Дятлов. — Ну, кто со мной?

Феликс и Степан Зверев расстегнули ремни лыж и пошли с Егором к домам, увязая в глубоком снегу. Двери в домики были занесены снегом, так что войти внутрь казалось делом невозможным; ребята попытались заглянуть в окна, разгребая снежные сугробы. Остальные участники похода с тревогой и интересом ждали, стоя в отдалении. Трое решили обойти дома, поискать другой вход; у четвертой, самой дальней избушки им улыбнулась удача: к задней двери в крытый двор вела тонкая тропка. Егор решительно пробрался к дому и постучал в дверь:

— Есть тут кто?

Ответом было молчание, только противный скрип дверцы амбара раздавался в тишине. Егор рванул на себя дверь и отпрянул; из черного провала входа на него пахнуло смрадом, тяжелой вонью гниющих шкур и падали. Привыкшие к дневному свету глаза отказывались видеть, но слух различил чье-то шевеление во тьме. Степан подошел вплотную к Егору и положил ему руку на плечо:

— Давай-ка зайдем, посмотрим, познакомимся с хозяевами!

Ободренный близостью товарища, Егор кивнул, и они вошли, вернее, влезли, согнувшись в три погибели, в проем двери. За ними втиснулся и широкоплечий Феликс, на миг загородив свет. Ребята пригляделись, привыкли к темноте и увидели шаткие ступеньки, ведущие из крытого двора в избу. Ступеньки прогибались под тяжестью молодых людей, они насквозь прогнили и в любой момент грозили рухнуть под ногами. Дверь в избу оказалась неожиданно прочной, сделанной из лиственничных плах. Степан вежливо, но громко постучал и спросил:

— Можно к вам, хозяева?

С ужасным скрипом дверь распахнулась. На пороге стояла старая женщина, замотанная в тулуп из толстой овчины, шерсть невыносимо воняла и скаталась от грязи в черные сосульки. На голове старухи был напялен такой же грязный вязаный платок, скрывая черты лица, закрывая его почти до самого подбородка. Тонким голосом старуха спросила:

— Чего надо?

— Мы туристы, проходили мимо, смотрим — людей никого, дома вроде как пустые, подумали — может, вам помощь нужна? — стал объяснять Егор Дятлов, стесняясь даже себе признаться, что поиски жителей ребята предприняли из чистого любопытства.

— Спички давай, — тонко пропищала старуха, требовательно протягивая руку, коричневую, заскорузлую, очень грязную. — Табак давай, водку давай.

— Водки у нас нет, а папиросы возьмите, пожалуйста, — спокойно предложил Феликс, вытаскивая смятую пачку курева. — И спички берите, вот, коробок. Хватит вам?

Старуха молча схватила папиросы, спички и чуть посторонилась, освобождая проход. Хотя она не пригласила туристов в избу, ее движение можно было принять за жест гостеприимства, поэтому мужчины прошли в крошечное пространство избы, в котором царило тепло от только что протопленной печки, занимавшей почти половину жилища. От тепла вонь была еще невыносимее и тяжелее, но ребята постарались скрыть свое отвращение, с любопытством оглядываясь по сторонам. Вдоль стены шла прочная лавка, укрытая рядном, возле нее стоял корявый стол, сделанный из толстых досок, прялка с куделью, а больше ничего в доме и не было. Разве что противно воняющие шкуры, сложенные на лавке для просушки: шкуры явно принадлежали не домашним животным, а лесным обитателям: волку, лисице, кунице… В углу стояло дряхлое ружьецо…

— Охотитесь, бабушка? — поинтересовался Степан, с уважением поглядывая на старуху, которая с наслаждением закуривала. Бабка выпустила облачко дыма и заулыбалась, сдвинув платок с лица. Стало вдруг понятно, что старухе не так уж много лет; может быть, сорок, а может, и того меньше, просто от грязной и уродливой одежды, в бесформенном тулупе, в нелепом платке она казалась древней, как сама покосившаяся изба. Охотница жадно курила, улыбаясь, а ее плоское вогульское лицо расплывалось от удовольствия.

— Охочусь маленько, — сообщила она Степану. — Если водка есть, могу дать шкурки, много дам. До магазина далеко ходить, целый день, давно водку не пила, а без водки что за жизнь? Скучно без водки, душа болит, сердце прыгает от страха, сон не берет.

— А кого вы боитесь? — заинтересовался Феликс, присев отдохнуть на широкую лавку, осторожно отодвинув шкуры, лежавшие на ней.

— Кого все боятся, того и я боюсь, — кратко ответила охотница. — Если водки нету, давайте чай, тоже хорошо. Я люблю чай, давно не пила!

— Давайте, мы у вас остановимся и пообедаем, — предложил Степан. — И вы вместе с нами; и чаю попьем вдоволь, я и сам от чаю не отказался бы. Мы бы у вас разместились, согрелись бы потихоньку, отдохнули и дальше пошли. А вам за гостеприимство мы подарим и чаю, и папирос, и сахару дадим, хорошо?

— Хорошо, хорошо! — довольно закивала хозяйка и спешно поставила на печку большой закопченный чугунок и помятый чайник.

Подбросила в топку несколько полешек, пошуровала кочергой, чтобы разгорелись уголья. А Степан вышел из дому и, обогнув его, позвал ребят, которые уже замерзли и немного испугались. Перспектива пообедать и отдохнуть в тепле очень понравилась туристам, особенно были рады девушки, основательно продрогшие на нешуточном морозе. Веселой гурьбой ребята ввалились в узкое пространство избы и чуть не задохнулись от стоявшей там вони. Однако воспитанные студенты постарались скрыть свое отвращение, только Рая сморщилась и скривила гримасу, но Люба толкнула ее локтем и укоризненно посмотрела. Пришлось Райке смолчать и полезть в рюкзак за продуктами, которые девушки принялись готовить. Хозяйка-вогулка с удовольствием помогала девчонкам, не помыв, впрочем, рук, на которых засохла корка застарелой грязи, так что Рая старалась убрать подальше от вогулки хлеб и колбасу. Решили сварить суп из горохового концентрата, добавив в него побольше шпига, накрошить туда же колбасы, заварить чаю, нарезать бутербродов и как следует покушать, вознаградив себя за предыдущие лишения. Достали миски, ложки, болтая и смеясь; вспороли несколько банок кильки в томате, деликатеса, при виде которого у хозяйки буквально потекли слюнки. Суп сварился за считанные минуты, но студенты еле-еле дождались его, а Руслан столько раз пробовал суп большой ложкой, что почти наелся. Вогулка давно не ела как следует; последние недели она питалась зайчатиной и замешанными на воде пресными лепешками, так что сейчас женщина с огромным аппетитом принялась хлебать отличный густой гороховый навар. Сначала ели молча, слышно было только, как ложки скребут по донышкам мисок, да громкое чавканье хозяйки, однако на неприятный аккомпанемент никто не обращал особого внимания. Труднее было привыкнуть к тяжелому кислому запаху плохо выделанных шкур, но аромат еды вытеснил из сознания вонь вогульского жилища. Утолив первый аппетит, туристы снова принялись болтать, перебивая друг друга, а вогулка благодушно хлебала чай из громадной кружки, кусая сахар отличными крепкими зубами. Степан решил завести разговор на интересующую его тему:

— Не страшно вам тут одной жить?

— Страшно, как не страшно! — ответила охотница. — Людишки все передохли, пропали, одна я осталась. Две зимы назад все подохли.

— А что произошло? — включился в беседу Егор Дятлов, забыв про остывающую добавку, заботливо положенную ему Раей.

— Подохли, да и все тут, — мрачно ответила женщина, выливая в глотку остатки чая. — Еще чаю возьму, хорошо?

— На здоровье! — ответила Люба и принялась наливать новую порцию крепкого напитка в бездонную емкость.

Вогулка стеснительно потянулась за сахаром, который ей предупредительно подвинула Рая, стараясь, чтобы Егор заметил ее щедрость и вежливость. Степан так и впился глазами в плоское, казавшееся равнодушным, лицо охотницы, отметив, что в глубине ее глаз мелькнул страх; мелькнул и тут же пропал.

— Заболели, что ли, они? — предположил Женя Меерзон, а Толик Углов моментально похолодел от ужаса: вдруг тут прошла страшная зараза, неизлечимая инфекция, которая сейчас погружается все глубже в организм Толика, приговаривая его к неизбежной гибели в этом угрюмом северном краю.

— Не заболели, а передохли, — сухо сказала вогулка. — Прогневали батюшку-медведя, вот и померли. В один день все и передохли, и молодые, и старые. Ходили куда не надо, делали что не надо, говорили что не надо. Ходили за перевал, с каторжанином, бабу искать.

— Какую бабу? — так и впился в вогулку Егор Дятлов, несмотря не предостерегающие взгляды Степана. — Золотую Бабу, про которую легенды тут ходят, сказки всякие?

Хозяйка решительно отодвинула кружку и встала, отошла к печке, отвернулась от гостей. Всем своим видом она показывала, что не желает поддерживать разговор на неприятную и опасную тему. Степан решил пока обождать и не тревожить и без того напряженную женщину. Но Егор с упорством молодого бульдога привязался к охотнице:

— Значит, эта Золотая Баба на самом деле существует? А какой это каторжанин? Беглый преступник, что ли, из лагерей?

— Из лагерей… — эхом отозвалась вогулка, стуча чугунком, тыча кочергой в топку печи. — Всех сманил, увел, водки принес много-много, а потом все и подохли. Никого не осталось. Здесь в каждой избе семья жила, всех не стало. И мой хозяин с ними ушел. Его-то я потом в тайге закопала, чтобы звери не съели, а других… пусть себе лежат.

Ребята пораженно молчали, слушая страшные речи вогулки. Ничего себе — она сама похоронила мужа, а другие трупы так и остались лежать в лесу. Никакой тебе милиции, следствия, никто никого не ищет…

— А каторжанин-то вовсе сгинул, — удовлетворенно продолжала хозяйка, подкидывая дрова в печь. — Съела его Баба, вот что. Шаманы говорили — нельзя ходить на перевал, только они могут туда ходить, на Сяхат-Хатыл, носить жертву. За водку соседи сгибли, а каторжанин — золотишка хотел.

— Ужас какой, — пробормотал Женя Меерзон, поправляя очки.

Он побледнел и вздрогнул и тут же тайком оглядел товарищей — не заметили ли они его испуга? Но все были встревожены, и каждый чувствовал почти то же самое, что и Женя. Приятное расслабление от тепла, еды и отдыха исчезло, сменившись тревожной напряженностью и страхом. Только Егор Дятлов чувствовал азарт исследователя новых земель да Степан Зверев профессионально анализировал полученную информацию. Степан попытался снова вывести вогулку на разговор о происшедшем несчастье, но она упорно отмалчивалась, отворачивая плоское темное лицо. Она молча жевала кусок хлеба, глядя куда-то в угол, заросший мхом и паутиной с незапамятных времен, сама казалась древним изваянием, каким-то тмутараканским идолом, грубо вырезанным из дерева. Было ясно, что больше она не скажет ни слова по поводу случившейся трагедии. Степан решил прекратить ставший бессмысленным допрос, свернул цигарку и вышел из избы покурить и обдумать услышанное. Девушки мыли посуду, нагрев в чугунке воды, парни выходили покурить на мороз, а заодно — справить кое-какие дела перед новым переходом. Когда с посудой было покончено, Люба подсела к хозяйке, держа в руке небольшой блокнот:

— Вы так хорошо по-русски говорите… Скажите мне несколько слов по-вогульски, я запишу. Мы потом местный фольклор отдаем в университет, филологам. Да и мне интересно. Вот как по-вашему будет…

Хозяйка охотно стала говорить странные короткие слова и тут же переводить их на русский язык, явно обрадовавшись перемене темы. Люба старательно записывала, выводя аккуратные круглые буквы совсем еще детским почерком. Вогулка тыкала пальцем в куски серого хлеба на столе — “нянь”, хлеб. Рая в душе корила Любу-выскочку за новую попытку привлечь внимание к своему уму и серьезности — эх, сама она не догадалась вот так чинно сесть на лавку, строго поглядывая на всех, записывать очиненным химическим карандашом слова древнего языка. Егор обязательно посмотрел бы на нее с уважением, как смотрит сейчас на белокурую красавицу Любку с ее выпендрежным блокнотиком! Пока ребята собирались, переобувались, поправляли одежду, Люба успела записать немало слов. А напоследок вогулка сказала:

— Еще запиши “я”. Значит — ручей. И лучше к ручью не ходи, там земля мертвецов, живым там делать нечего, поняла? Я — ручей, а где ручей, там и смерть ходит.

Девушка послушно записала слово и перевод, а потом захлопнула книжечку, в которой были собраны глупые и смешные студенческие походные песни, отрывки лирических стихов и мудрые афоризмы, прочитанные в различных книгах. На душе у нее стало вдруг тяжело и темно; она встала и тоже торопливо собралась, поблагодарив гостеприимную хозяйку.

— Так нету водки у вас? — с тоскою спросила женщина у туристов, уже готовых продолжать путь.

— Нет, водки нету! — ответил Степан. — А вот консервов мы вам оставим, и кильку в томате, и тушенки пару банок, и вот баночку сгущенного молока. Кушайте на здоровье, спасибо за гостеприимство!

Довольная вогулка прибрала драгоценные банки, липкие от солидола, и вышла провожать гостей на порог своей вросшей в казавшиеся вечными снега избушки. Вокруг царили мороз и тишина, нарушаемые все тем же скрипом амбарной дверцы. Мертвое селение было так мрачно, что у многих туристов защемило сердце от непонятной тоски и грусти. Ребята встали на лыжи и на прощание помахали охотнице, начиная новый переход к лесу, на опушке которого и решено было строить лабаз. До конца зимнего дня оставалось не так уж много времени, поэтому следовало торопиться. Рюкзаки немного полегчали, однако в пути каждые сто граммов — уже лишний груз, так что ребята почувствовали себя свободнее. Снег завизжал, проломилась корочка наста, лыжники двинулись вперед, оставляя за спинами сумрачные домишки, хозяева которых незавидным образом расстались с жизнью. Ребята отчего-то пошли очень быстро, почти побежали, так что запыхались, но даже не подумали замедлить шаг. Им хотелось как можно быстрее покинуть это печальное место.

В пути туристы позабыли о своих мрачных думах и предчувствиях. Вскоре раздались шутки, зазвучал серебристый смех Любы, захохотал Вахлаков, словно филин заухал. Шли около двух часов, остановившись на привал только один раз, чтобы поправить поклажу, по-новому распределить груз. Любовались картинами северной природы; снова начался редкий лиственный лес, березы и осины, голые, беззащитные на холодном ветру; потом стали попадаться ели и лиственницы, сосны и редкие кедры, которые становились все гуще, все выше и крепче. Пора было делать остановку и начинать строительство лабаза, но решили пройти чуть поглубже в лес, чтобы найти укрытие от снова усилившегося резкого ветра.

— Смотрите, ребята, что я нашел! — раздался возбужденный голос Жени Меерзона, и лыжники торопливо подошли к товарищу, указывавшему на толстое дерево палкой.

— Ой, какой ужас! — пронзительно взвизгнула Рая, ойкнула и Люба, уставившись на огромный медвежий череп, приколоченный к стволу сосны.

Рядом были повязаны какие-то тряпочки и ленточки, выцветшие, рваные лохмотья, трепетавшие на ветру. Груда костей была сложена у подножия дерева в виде небольшого холмика; некоторые косточки образовывали примитивный узор, казавшийся очень знакомым:

— Смотрите, это же фашистская свастика! — с отвращением произнес Женя, разглядывая воткнутые в снег кости. — Это какие-то хулиганы сделали.

— Свастику не фашисты придумали, — ответил задумчиво Степан Зверев, нагнувшись поближе к странной находке. — Это древний знак бегущего солнца, он есть и у славян, и у северных народов. Только это — свастика мертвых, видите, концы солнечного колеса выгнуты в обратную сторону? Здешние жители верят во всяких духов, поклоняются батюшке-медведю, вот и устроили этот примитивный жертвенник. После каждой охоты на медведя требуется задобрить его дух, чтобы он не отомстил, вот, очевидно, мы и натолкнулись на следы такого обряда. Очень интересно.

Егору Дятлову было немного завидно, с какой легкостью Степану удалось объяснить странную находку. От черепа, выбеленного ветрами и морозами, веяло все же первобытной жутью, чем-то диким и далеким, словно туристы попали в каменный век. Девушки жались друг к другу, парни тоже примолкли и с неприязнью разглядывали капище неизвестных шаманов.

Вахлаков вдруг поддал лыжей кучку костей; они взметнулись вверх и рассыпались в снегу.

— Зря ты это… — с неудовольствием сказал Толик Углов. — Люди старались, делали, а ты все испортил. Может, им это нужно для чего-то. Как бы оберег ихний, талисман. А ты взял и все сломал.

— Может, по-твоему, и церкви нужны, и иконы, и лампадки всякие? — прищурился Вахлаков со значением.

— Нужны, если они произведение искусства, — ответила вместо Толика Люба. — В Эрмитаже целый отдел отдан под иконы, и для языческих идолов там нашлось место. Если бы все ломали, никакого искусства бы не осталось.

— Да бросьте, какое это искусство! — неестественно захохотал Вахлаков, отмахиваясь рукой от Любиных увещеваний. — Куча объедков в лесу, а вы раскудахтались — надо же, историческая ценность! Еще скажите, что меня боги накажут. Эй, духи и боги, видите, пришел белый человек, комсомолец Олег Вахлаков, и сломал ваш алтарь! Немедленно покарайте меня! Ау! Вы меня слышите, духи?

Вопли Вахлакова разнеслись далеко над просторами, над лесами и над равнинами, над холмами и горами. Вдали раскатилось заунывное эхо, отвечая ему; всем стало неуютно. Шутка не вышла смешной. В глубинах подсознания самые истовые комсомольцы и атеисты чувствовали что-то темное и предостерегающее, мрачное и тяжелое, а Толик Углов принялся собирать кости, пытаясь пристроить их на место. Никто не посмеялся над Толиком, не попытался его остановить. Вахлаков раздраженно замолчал, ненавидя в душе товарищей за то, что они не поддержали его смелый поступок, а повели себя, как дикари.

Степан Зверев молча наблюдал сцену, вспоминая, как в конце тридцатых ломали мечеть в далеком южном городе, как клубилась белая пыль, трескались кирпичи, любовно уложенные столетие назад истинными правоверными мусульманами; большой чугунный шар колотил по стене красивого здания, а рядом уже лежала груда безобразных обломков, бывших недавно прелестным тонким минаретом, с которого несколько раз в день кричал муэдзин, собирая мусульман на молитву… А наутро всех, кто принимал участие в разрушении мечети, нашли мертвыми, бледными, окоченевшими, с выражением адской муки на искаженных лицах. Все говорили: “Покарал Аллах нечестивцев!”, да только Аллах был ни при чем: все активисты-атеисты оказались отравлены страшным растительным ядом, обнаружить который смогли только в московской лаборатории, куда отправили ткани на анализ. И все-таки жители города передавали друг другу весть о божьей каре, которая настигла отступников от веры, покусившихся на святыню ислама. Вот так и распространяются слухи, которыми, похоже, полна эта угрюмая северная земля. Степан не верил в духов и богов, но верил в коварство и лютость человека, способного на всякое зверство и преступление ради своей корыстной цели. Он теперь твердо был уверен, что за всеми этими рассказами и историями, за всеми предостережениями и угрозами стоит конкретная группа людей, которые любыми путями хотят достигнуть двух, как минимум, целей: сохранить господство в этом регионе и скрыть что-то, находящееся на перевале, очень важное и, очевидно, ценное. С этими молодыми туристами у Степана связаны руки; предпринять настоящее расследование он не в силах, так что пока ограничится сбором информации, постарается поточнее определить регион, который считается опасным. А уж потом, после долгожданного отпуска, после того, как он повидается с мамой, Степан вернется сюда, чтобы покончить с ядовитой гадиной, свившей себе гнездо в этих краях. Теперь он уже не сможет остановиться, словно бульдог, вцепившийся в добычу; его захватил азарт охотника, исследователя, разведчика. Поступок Вахлакова показался Степану глупым и неприятным; идиот нарушил священное место, этим он может встревожить тех, кому оно принадлежит. Парень вроде и непрост, но злоба так и брызжет из него, словно яд гюрзы. Будь воля Степана, он не взял бы Вахлакова в поход; у него злое сердце и тяжелые мысли. Ну, это дело ребят, его друзей. Вахлаков угрюмо взглянул на отряд и поехал вперед, размахивая палками, всем своим видом выражая независимость. За ним потянулись и остальные. Последним оказался Толик Углов, все прилаживавший на место разбросанные кости.

Студенты прошли еще почти километр, достигнув лесной поляны, которая показалась им пригодной для привала, ночлега и строительства лабаза. С облегчением сбросили тяжелую поклажу и разделились на несколько групп. Егор Дятлов, Степан и Юра Славек отправились рубить деревья для лабаза и большого костра. Олег Вахлаков, Руслан Семихатко, Феликс Коротич и Толик Углов принялись ставить палатку, что было делом трудным и долгим. Девушки вместе с Женей Меерзоном пошли собирать хворост для костра. Солнце стало багровым и уже касалось нижним краем кромки леса; день перевалил за половину и приближался к концу. Работа кипела, уставшие от однообразных движений туристы с удовольствием принялись за новые дела, обустраиваясь на новом месте, предвкушая отдых, еду, общение, уют палатки, в которой так хорошо всем вместе коротать холодную темную ночь. Раздавались стук топориков, веселые возгласы ребят; Юра и Егор притащили несколько стволов молодых сосен, обрубили сучья, установили колья в глубоком снегу, потом стали делать настил. За оставшееся до темноты время работу сделать было невозможно, но самую тяжелую часть туристы почти закончили. Юра подошел к Любе и ласково спросил ее, пока никто не слышал:

— Устала, Люба?

— Нисколечко! — весело ответила девушка, поправляя кокетливо шапочку. — Еще бы целую ночь могла бы идти и идти. У меня ведь все-таки разряд по лыжам!

— Я тоже нисколько не устала, — вмешалась подошедшая с котелком Рая, ревниво глядя на влюбленных. — Пойду помогу Егору, а то всю работу уже сделали, надо поторопить ребят, чтобы поспеть к ужину. Давайте разводить костер, скоро стемнеет, — с этими словами Рая потопала туда, откуда слышался звук топора.

Ей хотелось побыть рядом с Егором, помочь ему, показать свою значимость и нужность; в этом походе она испытывала одни разочарования. Егор почти не обращал на нее внимания, изредка поглядывая на Любу, увлеченную этим противным Юрой Славеком; большей же частью Егор и вовсе был погружен в свои мысли, очень далекие от романтических.

Советы мамы пропадали даром; Рае никак не удавалось остаться с парнем наедине, показать себя с самой лучшей стороны. Все время что-то мешало, да и общая атмосфера похода была какой-то напряженной, тягостной. Может, из-за мрачных предсказаний и предостережений, может, из-за этого старого мужчины, затесавшегося в их компанию и исподволь принявшего на себя роль командира. Рая чуяла, как неприятны Егору интонации и повадки этого Зверева, она ощущала неприязнь, возникавшую в душе Егора в некоторые моменты, но помочь ничем не могла, только сердилась про себя на наглого выскочку, примазавшегося к ним. Рая пробурчала про себя что-то очень недовольное в адрес Степана, которого готова была уже считать виновником всех своих бед; она всегда находила виноватого в трудной ситуации, в которой оказывалась.

Приближался вечер. В котелке давно уже булькало варево, источая аппетитный запах, ребята потихоньку расселись вокруг костра, неподалеку от установленной палатки. Все чувствовали себя отдохнувшими и умиротворенными, даже не слишком приятные разговоры и находки теперь забылись и отошли на второй план. Мороз немного ослаб, небо было непроницаемо-серым, не было видно ни луны, ни звезд. Приближалась оттепель, которую принес усиливавшийся с каждым часом ветер, шумевший в кронах деревьев, высоко над головами туристов. Долго ужинали, парни несколько раз брали добавку, потом девушки мыли посуду, вернее, обтирали чашки и кружки чистым, нетронутым снегом. А когда совсем стемнело, все разместились в большой удобной палатке, где решили выпить чаю и еще раз закусить бутербродами. В уюте и тепле своего походного жилища ребята смеялись и пели песни, особенно старался Руслан Семихатко, а Толик Углов, страдавший полным отсутствием слуха, пел с необыкновенным воодушевлением и так громко, что почти заглушал остальных. Пел, забыв о своих амбициях, и Егор Дятлов, и Степан Зверев, в эти минуты ничем не отличавшийся от ребят. Однако он думал о том, что сегодня ему надо многое передать по рации, информация подтверждалась странными находками и рассказом таежной охотницы-вогулки. Следовало подождать, пока все уснут, и уйти с передатчиком чуть поглубже в лес. Стали наконец распределять дежурство:

— Вот что, ребята, — сказал Степан очень серьезно, — сегодня все устали, поэтому сделаем так. Я начну дежурство один, посижу с ружьем у костра, присмотрю за порядком. Через четыре часа меня сменят Егор Дятлов и Олег Вахлаков. А их через два часа пусть сменят Женя Меерзон и Руслан Семихатко; потом будут дежурить с ружьями Толик и Юра Славек. Феликс пусть сегодня отдохнет, выспится, а то что-то здоровье у него неважное, так что не будем его беспокоить. Ты, Феликс, лучше раньше всех встанешь и вскипятишь на всех чаю, хорошо? Девушки пусть себе спят, им еще завтрак готовить, а аппетит лично у меня на морозе просто разыгрался не на шутку. Так что, девчата, каши варите как можно больше да не забудьте туда тушеночки положить!

С планом Степана все согласились, потому что страшно хотели выспаться и отдохнуть. Егор Дятлов пробовал было протестовать, предлагать дежурить вместе со Зверевым, но Степан привел массу аргументов в пользу своего одиночного караула. Егор тоже здорово устал, а Степан выглядел бодрым и свежим, и вскоре ребята со спокойной совестью стали укладываться в спальники. На улице трещал костер, завывал усиливавшийся ветер, Степан взял ружье и неторопливо побрел к месту своего ночного дежурства. Он хотел незаметно взять рюкзак, но ребята то и дело вставали, выходили на морозец, курили у палатки, так что он решил дождаться, когда все уснут. А пока приготовил себе удобное место, положив побольше упругих еловых веток, сгреб дрова в кучу, чтобы огонь не так быстро пожирал их, и задумался, глядя на танцующее пламя.

Наконец в палатке все улеглись, некоторые сразу крепко уснули, а Рая все думала о вожделенном Егоре, рисуя в своем воображении весьма заманчивые картины. Егор глубоко дышал рядом, в каких-нибудь двух шагах, можно было высунуть руку из мешка и дотронуться до его красивого спокойного лица… Ворочался и Вахлаков, словно гигантская личинка ядовитой бабочки, страстно желая подобраться к рюкзаку Степана, который Зверев так заботливо охранял. Вахлаков понятия не имел о том, что лежит в мешке, но, очевидно, что-то чрезвычайно ценное и важное, иначе этот золотозубый мужик не трясся бы так над своим имуществом. “А вот мы посмотрим! — радовался Вахлаков. — Мы пощупаем, что у этого горного орла в рюкзачке! И, если захотим, себе возьмем!” А Юра Славек перед сном успел шепнуть Любе:

— Не спи пока, поговорим, когда все уснут…

У Любы сладко защемило грудь; она почуяла, что стоит за этим словом “поговорим”, ей стало и страшно, и весело, и жарко. Сейчас она лежала, глядя в нависавший полог палатки, в кромешной тьме, и только одна палаточная стена иногда освещалась от близкого костра. Люба прислушивалась к дыханию товарищей, спящих и засыпающих, так продолжалось довольно долго.

А потом она услышала шорох, кто-то приближался к ней, согнувшись, почти на четвереньках; горячие руки принялись расстегивать пуговицы ее спального мешка. Люба пыталась сопротивляться, но боялась разбудить ребят и выставить себя и Юру на всеобщее осмеяние. Она слишком хорошо помнила ситуацию в поезде, поэтому молчала, с ужасом думая, что будет, если кто-то проснется и включит фонарик… Юра молча преодолевал сопротивление девушки, жарко дыша, потом все-таки расстегнул спальник и стал гладить и обнимать Любу, стараясь проникнуть под одежду. На Любе был спортивный костюм, а под ним трикотажная футболка и бюстгальтер, застегнутый на четыре крупных пуговицы — уродливое изделие советской промышленности. Люба неслышно постанывала, разгораясь все пуще и пуще, а Юра уже почти влез в ее спальный мешок, позабыв обо всем на свете, в том числе и о спящих в одном шаге товарищах. Он осыпал Любу поцелуями — целовал в губы, в щеки, но этого ему было мало. Юра стремился к полному слиянию, чего с ужасом и нетерпением ждала и сама Люба.

К звукам возни и поцелуев с наслаждением прислушивался Вахлаков, который чувствовал себя особенно важным и значимым: подглядывать, подслушивать было почти так же приятно, как воровать. Он и сам ощутил известное напряжение, снять которое можно было двумя способами. Олег выбрал второй, самый действенный — то есть решил немножко подождать и обшарить рюкзак Степана. А неподалеку от Любы кусала губы от зависти и злости ее подруга Рая. В ней боролись противоречивые желания: хорошо бы ненароком, случайно, вылезти из спальника и включить яркий фонарик, направив луч прямо на преступную парочку, занимающуюся развратом в полуметре от ее ложа. И вскрикнуть невзначай, якобы от удивления: “Ой, Люба, что это у вас происходит?” Чтобы все проснулись и Любка навеки осталась бы опозоренной и униженной, а в институте на нее показывали бы пальцами и смеялись бы ей вслед. Это было бы великолепно, но, с другой стороны, может произойти еще лучшее: Любка сейчас потеряет девственность, может, забеременеет от этого стиляги, который, конечно, не женится на ней. А если и женится, это будет позор и несчастье. Кроме того, теперь Любка уж точно не представляет угрозы для Раи как потенциальная соперница; разве Егору Дятлову с его апломбом и надеждами на будущее нужна потаскушка, влюбленная в стилягу, а по слухам, еще и фарцовщика? И не просто влюбленная, а уже вступившая с ним в связь, в интимные отношения. Поэтому Рая лежала тихо, как мышка, прислушиваясь к эротическим постанываниям, которые помимо воли влюбленных становились все громче и громче. Юра стащил с Любы спортивные брюки и пытался проникнуть в самое горячее и влажное место ее тела. Люба уже ни о чем не могла думать. Наконец она глухо вскрикнула и Юра принялся совершать ритмичные движения, нежно зажимая Любе рот ладонью.

Райка ликовала, неслышно хихикнув пару раз, предвкушая торжество и полную победу. Все, конец ненавистной подруге, которая во всем ее превосходила, всегда привлекала к себе взгляды парней, всегда была красива и гибка. Теперь она словно изуродована громадным черным пятном, ужасным шрамом, которые будут клеймить ее позором до конца дней. А Вахлаков улыбался про себя, представляя, как он будет намекать Любе на случившееся, говорить, что в ту ночь у него была бессонница, что он кое-что слышал и кое-что знает. Олег еще не знал точно, как он использует полученную информацию, но само владение ею вызвало у него в душе положительные эмоции и простую человеческую радость.

Юра коротко всхлипнул и отвалился от Любы. Девушка в ужасе поняла, что случилось непоправимое — она потеряла девственность, причем в условиях, мягко говоря, неподходящих. Люба тихонько заплакала, но Юра уже отползал в свой угол, боясь разбудить товарищей. На прощание он только погладил Любу по голове, но в этом жесте не было любви и нежности, скорее — желание ее успокоить и заставить замолчать. Разговаривать Юра боялся, а Люба все скулила и скулила, словно побитая собачонка, вызывая у парня смутные чувства: разочарование и раздражение. Он был недоволен собой; он не хотел дойти сейчас до самой последней степени близости, но молодой организм управлял его поступками и движениями. В глубине души Юра во всем обвинил Любу, которая так легко пошла на интимные отношения, а сейчас ноет. Вот уж теперь хлопот не оберешься! Придется весь дальнейший поход успокаивать девушку, клясться ей в любви и утешать ее по поводу того, что произошло между ними. Как многие мужчины, Юра не придавал особого значения их половой связи, его больше беспокоило будущее, он уже хотел отделаться от Любы с ее нежностью, нервностью, плаксивостью. Он подсознательно мечтал о женщине-матери, которая властно возьмет его в свои могучие руки и будет управлять его жизнью, утешая, поддерживая и принимая таким, какой он есть. Во время близости он не позаботился о Любиной безопасности, так что теперь вдруг подумал о возможной беременности и вовсе перепугался. “Ничего она не сможет мне сделать, — враждебно подумал о возлюбленной Юра, — ничего не докажет. Да и что доказывать — что в присутствии девяти товарищей, это если Зверева не считать, она мне дала, а теперь разыгрывает из себя маленькую девочку, которую обидели!” Юра влез в свой спальник, жалея, что нельзя переодеться — он наверняка испачкался, надо утром незаметно белье сменить… А Люба неслышно рыдала в своем нагретом мешке, упрекая себя в слабости, бесхарактерности и распущенности, но ничего нельзя было уже вернуть обратно. Она долго плакала, потом незаметно уснула, несмотря на саднящую боль и неприятную влажность.

Вахлаков услышал, как захрапела удовлетворенная происшедшим Рая, как засопел Юра Славек. Стихли и звуки из Любиного мешка. Олег неслышно вылез из своего логова и прокрался к заветному рюкзаку Степана, расположение которого приметил заранее. В темноте он нащупал завязки, потянул их, распутал узлы; сунул дрожащую от нетерпения руку в нутро рюкзака и принялся самозабвенно шарить там, пытаясь на ощупь определить предметы. Вот фляжка, полупустая, в ней какой-то алкогольный напиток, спирт или коньяк, Олег не стал отвинчивать крышку. Так, значит, товарищ Зверев взял с собой спиртное, а как умничал, как строго говорил, что спиртное нельзя брать с собой! Вот какие-то документы, завернутые в целлофан; с ними разберемся чуть позже. Вещи, банки консервов, шерстяные колючие носки, фонарик… Олег торопливо исследовал внутренность мешка, весь дрожа от удовольствия и нетерпения. Вдруг его рука наткнулась на что-то непонятное, тяжелое, четырехугольное. Вахлаков, движимый невероятным любопытством и воровским азартом, включил слабенький фонарик. При тусклом свете крошечной лампочки Олег рассматривал странный прибор с кнопочками, не слишком похожий на радио, но смутно напоминающий его. Что же за странный агрегат тащит с собой этот непонятный золотозубый мужчина, влезший в их компанию непонятно зачем?

Вдруг у входа в палатку раздался скрип шагов: приближался хозяин рюкзака, сам Степан Зверев. Олег лихорадочно запихнул вещи обратно, кое-как стянул завязки и притих на своем спальнике, не успев влезть внутрь. Сердце его бешено колотилось, грудь вздымалась от бурного дыхания, которое он никак не мог унять. Степан неслышно вошел в палатку и сразу взял свой рюкзак, только что обшаренный Вахлаковым. Он тут же вышел обратно на улицу, а Вахлаков спешно сунул ноги в валенки, прихватил тулупчик и тихонько покрался следом. Отвел рукой полог палатки и увидел Степана, удалявшегося в сторону леса. Олег подождал, когда Степан скроется за деревьями, освещая себе дорогу фонариком, а затем побежал следом, весь дрожа от возбуждения и предвкушения какой-то интересной ситуации. Он прятался за елями, густыми и черными, на прояснившемся небе показалась луна, так что было почти светло, и парень мог наблюдать за странными действиями Степана.

Зверев сел на пенек, смахнув снег, поставил перед собой рюкзак и развязал крепко затянутые Олегом завязки. Потом не спеша извлек аппарат, положил его к себе на колени и принялся тыкать в кнопки и настраивать ручки. Послышалось тихое пиликанье и шум, похожий на звуки радиоприемника. Степан нажимал кнопки, в ответ раздавалось попискивание, знакомое Олегу по фильмам про шпионов и врагов народа, которых в СССР когда-то было великое множество. В одном фильме про подводную лодку шпион использовал вместо передатчика целое пианино, в другом — пишущую машинку, с помощью которой передавал секретные сведения и вредил советской стране, как только мог. Олег затаил дыхание от восторга: перед ним сидел настоящий шпион, который выходит на связь с врагами государства. Именно он, Олег Вахлаков, разоблачил негодяя, именно он немедленно донесет на шпиона куда следует и получит все возможные награды и поощрения. Он будет в центре внимания, он станет кумиром всех студентов и преподавателей, все будут с восторгом и восхищением смотреть на Олега Вахлакова, награжденного медалью или орденом и, конечно, поощренного денежной премией или автомашиной. “За шпионов должны поощрять!” — твердо убедил себя Олег, впившись взглядом в согнутую фигуру Зверева, по-прежнему сидящего на пеньке с рацией в руках. Лицо Степана было сосредоточенно, он прислушивался к ответному писку, который, видимо, содержал в себе не слишком приятную информацию, потому что Степан выругался на нерусском языке и сплюнул.

Действительно, из Центра передали сводку погоды — ожидались сильный ветер, оттепель, а за ней мог последовать буран, перенести который в походе было бы нелегко. Это могло замедлить путь и создать много лишних сложностей. Кроме того, информации, переданной Степаном, не придали особо важного значения. Никто не собирался, очевидно, что-либо предпринимать или высылать группу поддержки, состоявшую из опытных людей, вооруженных военных и сотрудников милиции. У Степана сложилось впечатление, что пока происходящее в Центре не принимают всерьез, а выполняют скучное задание, реализуют не слишком продуманный план, чтобы поставить галочку в очередном отчете, и только. Зверев беспокоился за исход похода; ребята были не очень хорошо подготовлены, да и что с них взять — студенты, туристы-любители, хоть и мнят себя профессионалами. За ними самими надо присматривать, толку от них мало, даже подежурить нормально не смогли прошлой ночью. А места здесь, видимо, действительно опасные.

Степан услышал скрип снега, чей-то вздох и мгновенно вскочил. Натренированным движением прыгнул к ели, за которой трясся от страха Вахлаков, неловко оступившийся. Зверев схватил студента за шиворот и сурово спросил:

— Ты что, следишь за мной?

Ужас сковал Олега, который вообразил, что шпион убьет его, выстрелит из ружья прямо в сердце, а потом — закопает в снегу. Онемевшим языком Вахлаков пробормотал:

— Я пописать отошел, а тут вы… Я просто ходил в туалет… Я ничего не видел и не слышал, не убивайте меня, я никому ничего не скажу! И про передатчик не скажу…

Зверев отпустил Вахлакова и достал из потайного кармана удостоверение, с которым не расставался никогда. Он раскрыл корочки и помахал у парня перед носом:

— Вот, смотри. Теперь ты знаешь, кто я. Я сотрудник Комитета государственной безопасности, Степан Зверев. Выполняю ответственное задание, а ты мне помешал. Так что, товарищ Вахлаков, не знаю, что с тобой делать.

— Не убивайте меня, товарищ Зверев! — тоненьким голоском заныл перепуганный вор, еще не понимая нелепости своих страхов.

Ему все казалось, что суровый Степан сейчас направит на него дуло ружья и каменным голосом зачитает смертный приговор. Степан засмеялся, стараясь успокоить перетрусившего студента, который сразу не внушил ему доверия. Неспроста этот грузный парень крался за ним по пятам, выслеживал, вынюхивал; вот и завязки у рюкзака оказались неправильно затянутыми, только сперва Степан не обратил на это внимания, торопясь связаться с Центром. И как труслив этот толстый ишак!

— Убивать тебя я не собираюсь, хотя наказан ты можешь быть очень строго, — угрюмо и мрачно произнес Степан, глядя на бледное лицо Олега. — Это решат наши товарищи, наши командиры и руководители. Дело передадут в суд. Зачем ты лазил ко мне в рюкзак?

— Я перепутал! Я думал, что это мой мешок! — тоненько завопил Вахлаков, захлебываясь ужасом. От угрозы строгого наказания, да еще по воле каких-то командиров и руководителей, он чуть не упал в обморок. — Я по ошибке, товарищ Зверев, залез в ваш рюкзак, а потом подумал, что вы — шпион, враг народа. Я решил проследить за вами и сообщить в милицию, чтобы вас арестовали. Я комсомолец, советский человек!

— Вот что, комсомолец, — с презрением сказал Степан, который видел душу парня насквозь. — Я тебе верю. Но поверят ли тебе другие — это еще вопрос. Видно, не в первый раз ты лазаешь в чужие вещи. Надо будет — проверим. А пока вот что я тебе скажу. Во-первых, считай, что ты дал подписку о неразглашении государственной тайны. Если сболтнешь хоть слово — тебе конец. Поедешь в здешние лагеря, а тут воров здорово не любят, сразу отрубают им руки, как поймают. Во-вторых, будешь прислушиваться и присматриваться к остальным; если услышишь что интересное — сразу мне расскажешь. Дежурить будем вместе, раз уж ты сунул свой нос, куда не надо. А как вернемся, тебя вызовут, куда следует, и побеседуют с тобой серьезно по поводу твоего будущего. Чтобы оно у тебя — было!

Олег подобострастно кивал головой, проклиная свою глупость, страсть к воровству и подглядыванию. Вот, он попал в такую ситуацию, из которой не выпутаешься. Где гарантия, что этот мрачный тип не поднимет все дела о кражах в институте и общежитии, не проанализирует полученную информацию и не вычислит Вахлакова — вора и негодяя? Что тогда будет с Олегом? Куда его отправят, как сломают его жизнь? Вахлаков ни на секунду не раскаивался в кражах; он раскаивался в своей неосторожности и любопытстве, в неосмотрительности и глупости.

Степан испытывал привычное отвращение, которое всегда появлялось при встрече с трусами. Он хорошо помнил, как просили о пощаде самые жестокие полицаи, предатели, которые с наслаждением мучили и убивали беззащитных людей; именно эти садисты страшно боялись наказания, смерти и сразу теряли последнее достоинство, как только попадали в руки Степана. А Зверев с ними не церемонился, выпытывал нужную информацию и недрогнувшей рукой вешал и стрелял, когда было необходимо — резал и душил. Трясущийся от страха парень напомнил Звереву о многих, многих ему подобных негодяях и мерзавцах, готовых на любое предательство, на любую низость. Может быть, он был слишком суров к этому студенту, очень молодому человеку, который еще не знал жизни, не имел опыта; может быть, с годами парень изменится к лучшему? Но Степан отогнал ненужные сомнения, твердо зная — если и изменится этот дрожащий грузный здоровенный парнище, то только к худшему. Вон как бегают его черные маленькие глаза, как трясутся полные щеки, неспроста он так перепугался, когда Степан намекнул о воровстве. В зимнем ночном лесу, посреди вековых деревьев, за много-много километров до человеческого жилья, стояли эти двое напротив друг друга, и только ветер пронзительно выл в верхушках деревьев, неся с собой оттепель и сырость.

— Ты все понял? — внушительно спросил разведчик у студента. — Ни слова никому, а если что сам услышишь или узнаешь, — мне расскажешь.

Про цель экспедиции, про задание руководства Зверев не стал ничего говорить. Этот сучонок и так будет делать все, что потребуется Степану. А Вахлаков, слегка оправившись от испуга, тихонько рассказал:

— Товарищ Зверев, а когда вы дежурили, Юра Славек того… переспал с Любой Дубининой. Я сам слышал! Прямо залез к ней в мешок, пока все спали, и это…

— Спасибо за информацию, — мрачно произнес Зверев, подивившись в душе легкости, с которой Вахлаков “повелся”.

Впрочем, иного и ждать не приходилось. А информация может оказаться полезной в будущем, чтобы получить какие-нибудь сведения от парочки любовников. Ну, Люба, а ведь такой казалась недотрогой, такой пугливой, как газель… Вот единственная вещь, которую трудно разгадать — сердце женщины. Степан и сам не отказался бы переспать с красивой и нежной Любой, но как-то все дико получилось, среди товарищей, в не очень-то чистом спальном мешке… Степан хмыкнул и пошагал к костру, не дожидаясь Вахлакова, который несмело побрел следом, поминутно запинаясь, словно у него отказали ноги. У костра Степан молча сел, как изваяние, положив рядом ружье, и с каменным лицом принялся выслушивать Вахлакова, поливавшего грязью своих друзей-товарищей, припомнившего все, что было и чего не было. Особенно Олег нажимал на сведения о Юре Славеке, который занимался фарцовкой и другой криминальной деятельностью, то есть был настоящим уголовным преступником, которого следовало немедленно отправить в лагерь, где ему самое место. Вахлаков брызгал слюной, размахивал руками, визгливо повествуя о прегрешениях своих однокашников, а Степан внимательно слушал, запоминал, время от времени лениво уточнял и переспрашивал, так что время дежурства протекло незаметно. Через полтора часа пора было будить смену и укладываться на боковую, чтобы поспать до утра, отдохнуть и набраться новых сил перед дальним переходом.

Степан размышлял, как лучше поступить. Наступала очередь дежурства Дятлова и Вахлакова, который весь извивался от угодливости и страха:

— Не сомневайтесь, товарищ Зверев, я отлично отдежурю, я совсем не хочу спать!

Степан стоял у входа в палатку, думал. И тут раздался страшный свист, от которого мгновенно заложило уши; свист был таким пронзительным и сильным, что Степан присел, а Вахлаков нелепо завалился набок, как большая кукла. Все вокруг осветилось небывало яркой вспышкой, которая резала глаза, ослепляла; в палатке раздались недоуменные испуганные возгласы, потом показалась всклокоченная голова Дятлова. Едва одевшись, он выскочил на снег и заметался, как пойманное насекомое. Вслед за ним выбежал Юра Славек, потом Феликс Коротич и Женя Меерзон. Выскочили Толик Углов, Рая, Руслан Семихатко, последней появилась Люба. Ребята никак не могли понять, что происходит:

— Глядите, ребята! — закричал Егор, указывая на небо.

В небесной вышине летел огненный шар, от которого разливалось то самое необыкновенное сияние, ослепительный свет. Шар летел с огромной скоростью, но был так высоко, что его полет длился несколько минут. Туристы со страхом глядели на огненный шар, который стал медленно скрываться за кромкой леса. Еще минуты полторы-две было светло, как в ясный солнечный полдень. Свист стих, постепенно стало темнеть. Ребята дрожали от страха и холода, едва успев кое-как накинуть верхнюю одежду.

— Что это было? — визгливо спрашивала Рая, запахивая телогрейку на груди. — Что это было?

— Это спутник, — ответил Степан, чувствуя себя обязанным прояснить ситуацию и успокоить ребят. Больше всего он хотел успокоиться сам; слишком необычным было то, что они увидели. — Это спутник или ракета, здесь неподалеку полигон, сейчас мы активно осваиваем космос. Мы видели испытание ракеты или полет спутника.

— Спутники такими не бывают… — тихо произнес Толик Углов. — Я много читал про космические полеты, в кино смотрел — это что-то другое.

— Товарищ Зверев прав, — твердо сказал Егор Дятлов, спокойно глядя на товарищей. — Это, конечно, спутник или ракета, а вы испугались, как дикари из каменного века. Впрочем, я тоже испугался, потому что все было неожиданно. Видимо, ракета сбилась с курса; про это нельзя никому рассказывать, это государственная тайна. Так что не забывайте, что все мы комсомольцы.

Над черными массивами бескрайних лесов вдруг раздался дикий и яростный хохот. Хохот звучал несколько секунд, но он был так страшен, что молодые люди едва не потеряли сознание. Побледнел даже Степан, приоткрыв рот, в котором поблескивали золотые зубы; за всю жизнь не приходилось ему слышать ничего подобного.

— Это тоже — спутник? — спросила Рая. — Это что было? Тоже ракета сбилась с курса?!

— Прекратить истерику! — скомандовал Дятлов, беря инициативу в свои руки. — Райка, перестань трястись; это звуковые волны из-за большого разрежения атмосферы; они вызваны преодолением звукового барьера. Ты почти закончила лучший технический вуз Урала, а ведешь себя, как деревенская баба при виде радио. Немедленно успокойся!

Даже в ужасе, вызванном непонятными явлениями, оглушенная, растерянная Рая немедленно успокоилась при звуке голоса Егора Дятлова. Теперь ей стало стыдно за свое поведение, за визгливые нотки в голосе, за продемонстрированный другим страх, за уродливую телогрейку Феликса, которую она нацепила со сна. Рая выпрямилась и почти спокойно сказала:

— Да, Егор, ты прав, я что-то перепугалась, а теперь поняла, что это звуковой эффект. Извини, пожалуйста. Действительно, произошла, видимо, какая-то авария…

— Точно! — вступил в разговор почти оправившийся от испуга Руслан Семихатко. — Где-то километрах в ста как бабахнет сейчас! Ракету-то разорвало на части, вот оно что!

Ребята принялись бурно обсуждать происшедшее, черпая силы и уверенность в споре на технические темы. Всем уже стало казаться, что они слышали не смех, а какие-то похожие звуки, неприятные, но именно космического происхождения. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году все бредили космическими полетами, в разгаре была холодная война с американцами, поэтому студенты живо обсуждали случившееся, высказывали свои версии, предлагали свое решение загадки. Только Дятлов был мрачен и тих да Степан задумчиво разглядывал небо, усеянное звездами. В глубине души они понимали, что произошло что-то опасное и чрезвычайно важное, может быть, именно то, ради чего их и послали в эту экспедицию, с виду напоминавшую обычный студенческий поход на лыжах. Нет, это не спутник, а какое-то новое секретное оружие, испытания которого проводятся неподалеку и являются строжайшей государственной тайной. Каким-то образом произошла утечка информации, ей воспользовались отсталые элементы, служители дикого религиозного культа. Теперь Егор ясно осознавал всю важность своей задачи, а Степан еще больше утвердился в мысли, что впереди их группу ждут серьезные испытания и опасности. Без слов Дятлов и Зверев поняли друг друга, переглянувшись.

Только Люба Дубинина безучастно стояла у входа в палатку, заплаканными припухшими глазами глядя на размахивающего в споре руками Юру Славека. Юра краем глаза видел девушку, но не очень-то ему хотелось прерывать интересный спор, искать слова утешения и поддержки, что-то объяснять, извиняться… А в чем он, в сущности, виноват перед Любой? Она сама пошла на близость, сама разрешила ему сделать ее своей, она взрослый человек, который должен сам отвечать за свои поступки. Люба же ведет себя так, как будто он причинил ей невыносимое горе; хочет заставить его чувствовать свою вину, ползать перед ней на коленях и утешать, как малолетнего ребенка. Тут происходят такие эпохальные события, а она зациклилась на своем “несчастье”, на выдуманной обиде, которую сама же и раздувает! Юра снова стал кричать, перебивая остальных, предлагая свою версию случившегося. Ему теперь было совсем не страшно, как и остальным — а чего бояться в атомный век группе технарей с почти уже высшим образованием, они и сами вскоре будут строить ракеты и обслуживать орбитальные станции! Некоторые уже сейчас работают в лаборатории, о которой нельзя говорить вслух; им ли дрожать от примитивного страха в давно исследованных краях родного Урала?

Горячился Руслан Семихатко, басом перебивал его Феликс Коротич, вставлял умные замечания Женя Меерзон; незаметно для себя включился в дискуссию и Егор Дятлов, и даже Олег Вахлаков на время забыл о пережитом позоре и страхе; тот страх не имел ничего общего с этим небывалым ужасом, который, казалось, обновил его душу, освежил рассудок и сделал на время обычным студентом, спорящим на технические темы с товарищами. Зверев внимательно слушал спор ребят, к которому подключилась и Рая, горячо поддерживающая Егора. Только Толик Углов был мрачен и тих. Невыразимый холод объял его сердце, на груди камнем лежала тяжесть; он думал о том, что всем им угрожает опасность, может быть, смерть. Почему-то в сознании Толика вертелось предсказание, которое пробормотала цыганка у дверей подъезда; казалось, это было давным-давно, а на самом деле прошло чуть больше недели. Толик ощущал, как слабеют его ноги, становятся мокрыми ладони, пелена застилает глаза. Он как бы отстранился от друзей-однокашников, от всего окружающего мира, перебирая в памяти события минувших дней. И все эти события складывались в прочную цепочку предупреждений, предостережений, которые кто-то невидимый посылал именно ему, Толику, с целью заставить его отказаться от похода, от участия в этой страшной лыжной прогулке, наполненной пугающими картинами и звуками. Толик оглох и ослеп; он слушал свои потайные мысли, неощутимые сигналы, словно радист из далекого-далекого мира посылал ему радиограмму со словами: “Опасность! Спасайся, кто может!” Толик воспринимал эти слова так ясно, как если бы читал их с листа бумаги. “Они все умрут!” — вдруг уверенно подумал он, глядя на галдящих товарищей, и сердце его больно сжалось от предчувствия утраты.

А ребята все спорили и рассуждали, почти не замечая мороза. Толик отошел за угол палатки и задумался еще крепче. Инстинкт самосохранения, разбуженный интуицией, заставил его мозг работать на полную мощность, придумывая планы спасения. Между тем Зверев скомандовал прекратить спор, отдыхать! График дежурства был тут же пересмотрен, ружье досталось Егору Дятлову, а в пару к нему поставили Феликса Коротича, который горячо заверял ребят, что чувствует себя хорошо и отлично может охранять лагерь. Двое новых дежурных расположились у костра, а Степан решил немного посидеть с ребятами, понаблюдать за обстановкой, чтобы потом подремать несколько часов под утро. Туристы были взбудоражены случившимся, но в молодости легко забываются страхи и стрессы, так что минут через пятнадцать из палатки доносилось только мерное похрапывание.

В костре потрескивали толстые сучья и поленья, заботливо приготовленные с вечера; снова летели ввысь искры от хвои, черневшей и съеживавшейся в огне. Егор и Феликс негромко рассуждали о будущем космических полетов, причем Егор был твердо уверен, что человек, советский человек полетит в космос уже в этом или в следующем году; Феликс немного сомневался в сроках и беспокоился, что империалисты попытаются обогнать Советский Союз, как-то подпортить нам радость победы над земным притяжением. Степан незаметно для себя задремал, клюя носом; отчего-то он ощущал потерю сил, странную слабость, которая разливалась по телу, делая его беспомощным и размякшим. Он сгорбился на своей подстилке из хвойных веток, разморившись в тепле очага, и чувство тревоги отошло на второй план, все опасения как бы уменьшились, поблекли, остались только слабость и сильное желание спать, спать, дремать, расслабившись, растекшись под теплыми волнами, излучаемыми огнем.

Вскоре Степан крепко-крепко заснул, а Егор заботливо подложил ему под голову свернутую телогрейку, прикрыв Зверева тулупчиком, за которым специально сходил в палатку. Егор, почти не помнивший своего отца, погибшего на войне, стал испытывать к Степану Звереву родственные чувства, полностью признав его командиром и лидером в этом трудном и странном походе. Феликс рассказывал Егору о некоторых болевых приемах, которым он обучился в спортшколе, так что молодые люди проводили время весело и интересно, а когда срок их дежурства окончился, разбудили Толика и Руслана Семихатко, буквально дотащили до палатки совершенно обмякшего, сонного Степана и быстро уснули крепким и глубоким сном. Из сонного тела разведчика струилась невидимая энергия, как кровь из разверстой раны; воля его ослабла, как у месячного младенца, защитные силы таяли с каждой минутой, таял тот панцирь уверенности и воли, который надежно прикрывал Степана в самые трудные моменты его жизни. Со стороны казалось, что Степан мирно спит, раскинувшись на спальнике, похрапывая, глубоко дыша; только лицо его было бледным и грустным, как у больного ребенка.

Толик весь дрожал; он не уснул ни на минуту и теперь был поглощен только одной мыслью: как бы спастись, как бы уцелеть в этом походе, который с самого начала не сулил ничего хорошего. Руслан долго перечислял те яства, которые, по его мнению, следовало приготовить завтра из имеющихся продуктов; он сетовал на нерасторопность и глупость девок, готовящих такие маленькие порции, но Толик только мычал и кивал головой, соглашаясь. Ему было не до еды. Толик боялся, а Руслан размахивал короткими ручонками, казавшимися еще короче в толстой зимней одежде, брызгал слюной и все говорил и говорил о замечательной корейке, которую следует кушать уже в палатке, перед сном, запивая очень горячим и очень сладким чаем, иначе никакого настоящего вкуса не почувствуешь… Дежурство оказалось вполне спокойным, иногда только потрескивали ветки в лесу да завывал ветер, но эти звуки были привычными и потому совершенно нестрашными. Костер полыхал ярко, Толик время от времени подбрасывал в огонь новую порцию дров, кормя защитное пламя, а в сердце его прочно засела смертельная тоска. Он смотрел на Руслана словно издали, слышал его слова, как сквозь плотный слой ваты; все мысли и чувства Углова были сосредоточены на спасении, на сохранении жизни.

Метался во сне Женя Меерзон; ему снился концлагерь, серые бараки, колючая проволока, лай овчарок и люди в черной форме со свастикой на рукаве. Сон был таким безнадежным и тяжелым, что Женя явственно ощущал тяжесть земли на груди, словно его похоронили заживо. Только это уже не было предостережением, это было приговором, окончательной гибелью, когда счет идет на часы. Во сне Женя чуть постанывал, но к утру совершенно забыл свой сон, осталось только тяжелое чувство полной разбитости и усталости да комок в горле от невыплаканных слез о тех, кого уже нет с нами.

В целом же ребята утром чувствовали себя отлично; они умывались снегом, весело галдя, горячо обсуждали происшедшее ночью, которое теперь, при первых лучах солнца, казалось им чрезвычайно интересным. Люба немного успокоилась, только все же старательно избегала Юру, который и сам не горел желанием смотреть в грустные и укоризненные, как ему казалось, глаза девушки.

Парни снова занялись дровами и постройкой лабаза; решено было поработать до обеда, а потом тронуться в путь, уже к подножию перевала. Там заночевать, а наутро перейти через перевал и пойти вдоль гор, обследуя новую местность, наблюдая за природой. Почему-то мысль о переходе через перевал очень воодушевила ребят, заставила их развеселиться и ощутить прилив сил; подсознательно им хотелось как можно быстрее покинуть эти гибельные места, оказавшись на просторе, на равнине уже за цепочкой страшных черных гор, едва поросших редкими деревьями.

В котелке булькала вода для каши из концентрата, когда из палатки, покачиваясь и стеная, выбрался Толик Углов. Он едва стоял на ногах, держась за лыжные палки. Ребята с недоумением смотрели на товарища, отвлекшись от своих дел; они даже не заметили, что тихого Толика нет с ними! А он, похоже, заболел; вон как стонет и кривит лицо в гримасе боли!

— Что с тобой, Толик? — заботливо спросила Люба, подбежав к Углову. — Тебе плохо?

— Да вот, что-то нога у меня заболела, — тихонько стал объяснять Толик, — очень-очень болит. Прямо не могу на нее ступить. Как же я теперь пойду дальше?

Подошел с важным видом записного доктора Женя Меерзон, велел посадить Толика и стал осматривать его ногу. Потом приказал лечь и тщательно ощупал поясницу. Во время осмотра Углов постанывал и покряхтывал, но героически терпел невыносимые страдания. Ребята сгрудились вокруг, подошел и Зверев, держа топорик в руке. Он тоже чувствовал себя довольно скверно, но тщательно скрывал свое состояние, надеясь плотно позавтракать, выпить литра полтора крепкого чаю и избавиться от слабости, которая все еще застилала ему глаза и путала мысли.

— Все ясно, у него острый приступ остеохондроза! — отчеканил Женя, разгибаясь. — Толик, видимо, перетрудил позвоночник, переохладился вчера ночью, когда выскочил из палатки — и все, заболевание началось. Он застудил нерв, который отвечает за движения ноги, так что дальше в поход он не может идти.

— Как же так? — возмутилась Рая. — Как это не может идти? Что же нам, на руках его тащить, что ли? Или на санках катить?

Егор укоризненно посмотрел на сердитое Раино лицо и предложил:

— Может, действительно сделаем санки и повезем Толика на них? Укутаем его хорошенько, чтобы он не замерз, а завтра-послезавтра ему уже станет получше.

Мысль о том, чтобы беспомощным кулем приближаться к тому месту, которое внушало ему животный страх, заставила Толика застонать. Ребята распереживались, глядя на его страдания, предлагая выходы один нелепее другого.

— Вот что, ребята, — сказал молчавший до поры Степан Зверев, — тащить с собой Толика у нас нет никакой необходимости. Что ему за радость продолжать поход на самодельных санках или носилках! А идти нам нужно еще довольно долго, силы пригодятся. Лучше всего будет либо оставить Углова здесь, у лабаза, чтобы он ждал нашего возвращения, либо отправить его назад. Кому-то придется его проводить.

— А может, вообще вернуться… — вдруг робко предложил лежащий Толик, блестя стеклами очков. — Как-то невесело в этот раз в походе, все какие-то неприятности…

— Ты что, обалдел?! — накинулась на Толика Райка, угрожающе нависнув над ним. — Мы столько готовились к этому походу, столько тренировались, так долго собирались, а из-за тебя что же, всем нам домой возвращаться? Вот сиди теперь здесь, в лесу, и жди нашего возвращения, раз ты инвалид бесполезный. Ишь, что придумал — всем из-за него вернуться! — теперь Рая вся кипела от негодования, она забыла даже укоризненные взгляды обожаемого Егора.

Но на помощь Толику пришли другие ребята.

— Конечно, возвращаться не стоит, тем более — всем, — рассудительно сказал Феликс Коротич. — Пусть вот Женя Меерзон проводит Толика до избушки, где живет охотница-вогулка, и там они подождут нас. Заодно Женя полечит Углова, всякие примочки ему поделает, массажи. Так будет лучше всего.

Толик умоляюще смотрел на Женю; что ж, не удалось отговорить всех от продолжения этого жуткого похода, надо хотя бы доброго Женю постараться спасти от угрожающей опасности. На миг сердце Толика дрогнуло от мысли о том, что все его страхи — не более, чем обычная трусость, паника, что через месяц он станет посмешищем для других студентов, что больше никогда его не позовут в поход, не возьмут в свою веселую компанию товарищи, что всю оставшуюся жизнь он будет носить клеймо слабонервного и малодушного человека. Женя отвел глаза и сказал:

— Нет, я не могу пойти с Угловым. Я ведь врач, медицинский работник; вдруг в отряде случится что-то серьезное, а меня нет! Я не имею права, тем более что жизни Толика ничто не угрожает.

“Угрожает! Еще как угрожает! — захотелось крикнуть Толику, но он сдержался. — Если бы вы чувствовали, как и я, вы бы поняли, что угроза есть и для вашей жизни, только я не могу вам ничего объяснить!” Ребята переглядывались, а Женя Меерзон приложил громадные усилия, чтобы радостно не согласиться на предложение Феликса — уйти вместе с Угловым. Женя давил в себе малейшие проявления страха, чтобы не стать изгоем среди товарищей. Он возлагал большие надежды на этот поход, он должен все преодолеть и достичь цели — перейти перевал вместе с ребятами. Вредная неврастения и в походе напоминала о себе, но потом у Жени просто не будет времени лечиться или ездить по курортам; надо извлечь из этой лесной прогулки всю возможную пользу, а не сидеть в антисанитарных условиях, ожидая товарищей в обществе полусумасшедшей дикарки. Ребята зашумели, заспорили, предлагая новые выходы, хотели даже устроить голосование, но снова вмешался Степан, постепенно обретающий былую силу и властность.

— Ну так что, Толик, как твое самочувствие? Попробуй встать. Прислушайся к своему состоянию и ответь честно, что лучше для тебя — остаться здесь, ждать нас у лабаза или потихоньку двинуть назад, к вогульскому поселению? Путь туда неблизкий, но к вечеру можно дойти, даже если двигаться не спеша.

Толик, кряхтя, поднялся, попытался встать на больную ногу. Она действительно болела, но, конечно, не так сильно, как изображал Углов; в былое время он и внимания не обратил бы на тупую боль в мышцах, встал бы на лыжи, немного размялся, и все пришло бы в норму. Но сегодня утром он воспринял легкое онемение и дискомфорт в ноге как благословение свыше, как выход из той ситуации, в которую он поневоле попал. Однако переигрывать тоже нельзя, а то сейчас спеленают, как мумию, погрузят на грубо сделанные санки и поволокут насильно именно в то страшное место, попасть в которое Толик боялся больше всего на свете. Поэтому Углов встал довольно уверенно, несколько раз слегка нагнулся и сказал:

— Пожалуй, потихоньку я мог бы двигаться на лыжах. Ведь я буду идти, опираясь на палки, не шагать, а скользить, поэтому мне будет легче. Простите, ребята, что я испортил вам поход, но, честное слово, я не виноват. Никогда раньше я такого не чувствовал.

— Да брось, Толик, не извиняйся! — великодушно сказала Рая, обрадованная тем, что из-за Толика поход не сорвется. — С каждым может случиться! Иди себе потихоньку к этой грязной вогулке, дожидайся нас там; вот, возьми пару банок тушенки, еще чего-нибудь. Да уж, не повезло тебе, сейчас ведь самое интересное начнется, мы у самого перевала ни разу не были. А там много всякого, неизведанного!

Именно это неизведанное и пугало Толика, но на лице Раи была написана радость первооткрывателя, стремящегося к новым берегам. Остальные тоже облегченно вздохнули; никому не хотелось сопровождать больного назад, так и не достигнув цели похода. И уж тем более не было желания тащить довольно тяжелого костлявого Толика по снегу к вершинам перевала. А тут ситуация решилась сама по себе; Толик неторопливо побредет по лыжне, которую проложили вчера туристы. Идти ему будет легко, ни тяжелого груза, ни необходимости осваивать снежную целину. Уже после обеда Толик достигнет заброшенного селения, где и подождет ребят, чтобы вместе вернуться из похода домой. Или, в крайнем случае, попросит вогулку указать ему короткую дорогу и выйдет к станции Вижай, где есть и магазин, и медпункт, и даже участковый милиционер — все, как положено.

Решение было принято и единодушно одобрено, так что вскоре девушки уже собирали Толику в рюкзак самое необходимое, Руслан заботливо смазывал ему лыжи остатками ценной заграничной мази, а Женя помогал размять больную ногу, делая профессиональный массаж. Степан Зверев давал ценные указания, срисовывал карту маршрута, чтобы Углов не заблудился в лесу. Впрочем, лыжня отлично сохранилась, снега пока не было, а твердый наст хорошо хранил следы даже месячной давности. Дорога, которую проложили десять человек, безошибочно выведет Толика Углова к человеческому жилью, не позволит заплутать.

Тем временем поспел сытный завтрак, приготовлением которого занималась Люба; Райка была слишком занята общением с ребятами, давала советы Углову. Решили позавтракать поплотнее, чтобы набить желудки до краев горячим источником энергии, необходимой на морозе. Толику положили столько каши с тушенкой, что он едва доел великанскую порцию. Отяжелевший, объевшийся Толик взгромоздился на лыжи, и на миг все страхи и тревоги показались ему надуманными и глупыми. Он даже хотел сказать, что нога у него совсем уже не болит, что он хочет продолжать поход вместе со всеми, но тут Толик еще раз всмотрелся в лица ребят и был потрясен: они показались ему неживыми. Бледные, отекшие, с черными кругами вокруг глаз и запекшимися губами, с тусклым рыбьим взором из-под нависших век, они суетились вокруг него, и от них несло запахом смерти, похожим на ароматы, гулявшие по избе вогулки. Толик моргнул — снова ему улыбались дружеские лица, молодые, румяные, веселые, белозубые, звенел смех, звучали шутки и последние наставления. Толик встал на лыжню, поправил рюкзак и в последний раз помахал товарищам рукой. Чуть прихрамывая, он заскользил по лыжне, а ребята смотрели ему вслед, махали, выкрикивали слова прощания: “Пока, Толик! Будь осторожен! Жди нас, мы скоро вернемся!” Словно поддерживая туристов, закаркала грубым голосом ворона, и в ее карканье почудилось что-то зловещее. Толик потихоньку припадал на больную ногу, иногда оглядываясь на лагерь, на палатку, на ребят, уже начавших заниматься своими делами. Когда же лагерь скрылся из виду, Толик выдал такую скорость лыжного бега, которую сам от себя не ожидал. Замелькали вековые сосны и кедры, завизжал удивленно и раздраженно снег под лыжами, загудел ветер в ушах: Толик спасал свою жизнь. И с каждым метром, удаляясь от перевала, он испытывал все большее облегчение.

А оставшиеся туристы тоже успокоились при мысли, что проблема решилась сама собой. Теперь в лишних руках, лишней рабочей силе не было такой необходимости, ведь большую часть груза оставляли в наспех построенном хранилище. Даже грустный Женя Меерзон воспрянул духом, когда Толик скрылся из виду; он словно смирился с тем, что произошло, судьба сама приняла за него решение, а это всегда утешает и успокаивает. Лабаз уже был готов, туристы стали грузить туда мешки с продуктами и некоторые ненужные пока вещи: пару запасных одеял, три телогрейки, тоже взятые на всякий случай, запасные лыжи, палки и все прочее, что могло пригодиться в дальнем и сложном походе, а могло и не пригодиться. Девушки мыли посуду, складывали в рюкзаки припасы; рачительная Рая записывала в тетрадку, сколько банок консервов у них осталось, сколько концентрата, сколько хлеба. В глубине души она была рада, что Толик Углов ушел; одним ртом меньше, да и слишком много народа оказалось в этот раз в группе. Это-то и мешало их с Егором отношениям, по крайней мере, так хотелось думать самой Рае. Любку она совсем сбросила со счетов, теперь она не могла быть соперницей, она — уже не девушка, а так, любовница Юры Славека. К Юре Райка чувствовала почти благодарность и при первой возможности ободряюще улыбалась ему, чуть ли не подмигивая заговорщически.

Через некоторое время все вещи были уложены, палатка собрана, ребята надели лыжи и устремились вперед. Настроение было бодрым, Руслан Семихатко рассказал несколько уморительных анекдотов про хохлов, так что ребята просто корчились от смеха, глядя на подвижного и комичного рассказчика. Смеялся и Степан Зверев, сверкая золотыми зубами, силы как будто стали возвращаться к нему, но острота интуиции притупилась, он словно пребывал в каком-то дурмане, из которого никак не мог вырваться.

Туристы катили по снежной целине, мелькали лыжные палки, скрипел снег. На небе сквозь густые тучи иногда просачивался солнечный луч, уже по-весеннему яркий, и от его маслянистого света природа вокруг становилась родной и приятной, теплой и доброй. Особенно хороши были маленькие елочки, на которых блестел иней; пушистые, ярко-зеленые, они радовали глаз и поднимали настроение. Иногда на стволе сосны цокала белочка, сорила шишкой, иногда заяц испуганно пересекал дорогу, прижимаясь к самому снегу, такой белый, почти невидимый на фоне окружающей белизны. Только черные кончики ушей выдавали испуганного зверька, улепетывающего от туристов.

Ребята затеяли было катание с горки, встреченной на пути, но Степан и Егор настояли на продолжении маршрута — нужно было до темноты достичь подножия перевала, разбить лагерь, поэтому времени для игр и шуток не оставалось. Юра Славек вовсю заигрывал с Раей, пытаясь таким образом то ли привлечь внимание Любы, то ли, наоборот, показать, что не нуждается в общении с ней. Нелегко было прокладывать лыжню в твердом и хрупком насте, об острые края которого и сильные лоси резали в кровь ноги, поэтому идущие впереди постоянно менялись, чтобы справедливо распределить нагрузку.

Наконец через четыре часа пути, во время которого сделали только один краткий привал, ребята увидели первые холмы, за которыми едва угадывались черные горы перевала. Скалистые горы сливались с сумрачным нависшим небом, они были еще очень далеко, но от них веяло холодом и угрюмостью. Казалось, что за этими черными камнями больше ничего нет, там — край земли, конец обитаемого мира. Туристы остановились, пораженные открывшимся перед ними пейзажем. Неудивительно, что манси объявили эти края заповедными, смертельно опасными, называя их местом обитания духов и мертвецов, не нашедших покоя в Нижнем мире. Именно здесь, по верованиям вогулов, и находится вход в тот самый Нижний мир, ведомый лишь избранным шаманам.

— Да уж, приятное местечко, ничего не скажешь! — протянул Руслан Семихатко.

К нему присоединился Феликс Коротич:

— Пейзаж довольно мрачный. Отчего это горы такие черные?

— Скорее всего, это вулканические породы, — принялся объяснять Егор Дятлов. — Этим скалам миллионы лет, они появились еще до динозавров. Или при них. Раньше здесь был другой климат, море доисторическое плескалось, ныряли гигантские ящеры, а вулканы то и дело извергали лаву, землетрясения происходили постоянно. Вот тогда и появились эти черные горы. А в ледниковый период сюда наволокло с потоками снега и льда массу громадных камней-валунов, видите, верхушки торчат из снега?

Действительно, там и сям из снега торчали странной формы большие камни, словно разбросанные великаном, развлекавшимся в этом забытом краю. Солнце уже садилось, серые сумерки заволокли все вокруг, на душе у туристов немного похолодало. Однако следовало торопиться, чтобы успеть разбить лагерь до темноты и хоть немного обследовать окрестности, казавшиеся чрезвычайно интересными, хотя и пугающими.

Снова заскрипели по снегу лыжи, снова запыхтели уставшие туристы, приближаясь к перевалу. Степан бдительно оглядывал окрестности, готовый к сюрпризам, которых уже и так было немало. Где-то здесь проводят вогульские шаманы свои древние шабаши, возможно, приносят человеческие жертвы; эти фанатики готовы на все, лишь бы сохранить тайну Сяхат-Хатыл, сохранить свое могущество и власть над местным населением. Степан ощущал тяжесть ружья, помнил о рации, по которой он мог в любое время осуществить связь с Центром, запросить помощь, знал свои мастерство и силу, но изнутри словно выпили всю его жизненную энергию, чувство победителя, уверенность в превосходстве над врагом. Да и кто он, этот таинственный враг? Что готовит он горстке туристов, осмелившихся забраться в этот богом забытый край и потревожить вековые обычаи и порядки, существовавшие здесь испокон веков?

Егор Дятлов тоже старался запомнить и увидеть все, что только может показаться необычным и интересным; ночью он при свете карманного фонарика успел кратко зафиксировать необычное явление, которое они наблюдали. Свое объяснение он писать не стал; он выскажет мнение чуть позже, когда благополучно вернется домой и отправится на встречу в серый дом в центре города, покажет записи, опишет события, а уж потом скромно выскажет свою точку зрения на то, что произошло в этой экспедиции.

Мрачный пейзаж как нельзя лучше соответствовал настроению Любы, все глубже погружавшейся в депрессию; поведение Юры окончательно ее добило, она во всем обвиняла только себя, так что нынешнее демонстративное ухаживание за Раей приписала тому отвращению, которое Юра совершенно справедливо к ней испытывает после того, что она ему позволила.

Руслан Семихатко бесхитростно радовался скорому ужину, ведь сегодня идти решили без обеда, даже во время привала не перекусывали, так что очень скоро Руслан вознаградит себя за все перенесенные лишения.

Женя устал, но старался не показывать виду, чтобы в глазах товарищей не обнаружить своей слабости; в глубине души он был горд тем, что успешно идет наравне со всеми, не то что Толик Углов, который так быстро расклеился. Все-таки у Жени есть силы и спортивный характер, хотя Феликс часто упрекал товарища в пренебрежении физкультурой. Сам Феликс чувствовал именно ту мышечную радость, о которой писал академик Павлов; кровь струилась по его крепкому телу, глаза горели, на щеках алел здоровый румянец. Сосуды расширились, стали более эластичными, мозг получал достаточное питание, Феликс чувствовал себя абсолютно здоровым.

Доволен был и Олег Вахлаков; события минувшей ночи сняли с него то подсознательное напряжение, которое его мучило и беспокоило. Теперь, разоблаченный Зверевым, Олег как бы перенес на него всю ответственность, перестал бояться и мучиться. Одновременно угасла болезненная тяга к воровству; Олег вместе со всеми хихикал и смеялся, очень сочувствовал Толику Углову, который вынужден был, бедняжка, ковылять один по лесу. Сейчас Олег Вахлаков был совершенно нормальным советским студентом образца пятьдесят девятого года. Только Юра Славек ощущал томление в груди; это были слабые угрызения совести, которые Юра подавлял, как мог. И чем больше он старался обвинить себя, тем противнее казалась ему Люба; все в ней было неискренним, фальшивым, манерным, все было направлено на то, чтобы отравить настроение и испортить жизнь самому Юре. Противоречивые чувства истерзали молодого человека, но он не мог найти выход из ситуации, поэтому старался попросту избегать общения с Любой, которая еще вчера безумно его привлекала.

Группа туристов дошла до подножия большой горы, поросшей густым лесом, преимущественно еловым. Там ребята с облегчением сбросили груз и расправили плечи, затекшие от веса рюкзаков. Свалили на снег и тюк палатки, установкой которой занялись Феликс, Степан и Егор с Юрой. Остальные стали готовить дрова для костра, немудреный, но такой долгожданный ужин, рубить ветки елей для устройства подстилок. Работы хватило всем, она доставляла радость, разнообразила движения тела, и вскоре ребята перестали обращать внимание на мрачный пейзаж, который постепенно окутывали сумерки. Потом долго с аппетитом ужинали, уничтожив значительную часть припасов

Незаметно стали рассказывать всякие истории, вспоминать прошлые походы. Рассуждали и о Толике Углове, который сейчас один, бедняжка, пробирается по лесу, чтобы успеть дотемна достичь жилья вогулки, где ему предстоит печальный ночлег. Однако другого выхода не было, и ребята сошлись во мнении, что поступили правильно. Они без помех завершат этот важный поход, а потом встретятся с Толиком; очень интересно будет наперебой рассказывать товарищу о своих открытиях и приключениях. А приключений уже было немало, есть чем удивить однокашников-студентов, попугать родителей, восхитить девушек. Даже Степан Зверев улыбался спокойно, на короткое время тревога отпустила его, хотя слабость еще оставалась где-то на дне сердца.

Завтра с самого утра решили обследовать окрестности, рассмотреть поближе горы, поискать входы в пещеры, которые, по слухам, должны быть где-то рядом. Волнующие перспективы завтрашнего дня, когда можно будет немного отдохнуть от лыжных переходов и заняться исследованиями, воодушевили ребят: долго спорили и обсуждали план обследования местности. Небо между тем окончательно почернело, по-прежнему выл ветер, неся с собой тепло и сырость. Конечно, для похода такая погода не очень хороша, особенно если учесть, что туристы вышли на открытую местность. Однако горы защищали их от порывов ветра, а оттепель пришлась как нельзя кстати — от мороза все подустали, а Семихатко немного обморозил ухо, которое горело теперь рубиновым светом. Ухо смазали специально захваченным гусиным жиром, часть которого прожорливый Руслан успел намазать на хлебную горбушку и проглотить, круто посолив. Пошли в палатку; там сняли верхнюю одежду, приготовив места для спанья, а Рая с Любой разожгли примус, чтобы вскипятить чайник.

Егор Дятлов неторопливо заносил в блокнот события прошедшего дня, Юра Славек учил Феликса и Женю какой-то модной карточной игре, что вызывало негодование комсомолки Раи Портновой. Она постоянно вмешивалась, высказывала свое мнение, делала замечания, но так и не смогла никому испортить настроение, как ни старалась. Долго и с удовольствием пили чай, снова немножко закусили, так что к ночи все дружно согласились с Юрой Славеком: день прошел замечательно, отлично, жаль только, что нет Толика. Улеглись спать, а на первое дежурство, как всегда, вышел с ружьем Степан, прихватив с собой Олега Вахлакова, который по странному свойству воров и трусов уже привязался к своему разоблачителю и испытывал к нему что-то похожее на благодарность.

Они вышли к костру и разместились так, чтобы видеть все вокруг. Когда из палатки перестали доноситься звонкие голоса, а свет внутри померк, Степан достал рацию и установил связь с Центром. Он передавал долго, его лицо выражало глубокую тревогу и озабоченность. И снова ответ поразил его своей бессмысленностью; яркой вспышке, похоже, не придавали никакого серьезного значения. И странные звуки, описанные Степаном в осторожных кратких выражениях, тоже не вызвали резонанса; ему было приказано продолжать экспедицию и внимательнейшим образом осмотреть окрестности того места, где расположился отряд.

— Продолжение похода может быть связано с трудностями, — передавал Степан, включив всю свою волю, чтобы донести до невидимого связного важность ситуации. — Студенты не готовы дать отпор возможному врагу. Происходит много необъяснимых событий. Прикажете вернуться?

— Продолжайте поход, — уверенно запищала рация. — Опасности нет, кроме того, вы вооружены. Постарайтесь осмотреть подножие перевала; сведения касаются именно этой стороны гор. Ареал поисков — в районе двух километров к северу.

Степан сообщил о болезни Углова, решение отправить студента назад было признано правильным. Еще раз повторив приказ, связной отключился, оставив Степана в тяжких раздумьях. Вахлаков соскучился сидеть молча и обрадовано заболтал, увидев, что Зверев выполнил свою задачу:

— Товарищ Зверев, давайте завтра поищем пещеру, где спрятано вогульское золото. Я слышал, что у них его целая гора, отлито оно в виде Золотой Бабы. Вот бы найти это сокровище и… сдать государству! — торопливо закончил Олег свою мысль. — Нам ведь положено двадцать пять процентов, я читал. Конечно, если на всех поделить, получится немного, но вот Углов, к примеру… Он ведь не будет участвовать? И можно пойти вчетвером, втроем искать пещеру, а другие пусть занимаются чем-нибудь важным. Или вдвоем можно: вы и я. Тогда можно получить кругленькую сумму!

Степан отрешенно слушал возбужденную болтовню алчного Вахлакова, который уже готов был на преступление и обман, лишь бы завладеть сокровищем. Не богатство, не идол из чистого золота занимал его мысли; он буквально чуял, как сжимается невидимое кольцо вокруг отряда, как какие-то силы загоняют их в ловушку, а сами туристы покорно следуют велениям этих сил. Вахлаков все говорил и говорил, махал руками, брызгал слюной, а Степан погружался в странный транс. Он и спал, и не спал, и видел, и не видел; а рядом храпел молодецким храпом внезапно уснувший Вахлаков. Бесполезное ружье валялось рядом с дежурными, неспособными защитить себя от возможного врага.

И туристам в палатке снились тяжелые сны, которые заставляли их плакать и стонать, судорожно метаться в спальниках, вздыхать и мычать; но никто из ребят так и не смог проснуться, одурманенный смертельной энергией заповедного места.

Толик Углов в это время, дрожа, колотил в дверь избы вогулки, до которой добежал на трясущихся от усталости и страха ногах. Лес, по которому пролегала лыжня, казался таким безмолвно-опасным, таким таинственным и угрюмым, что Толик старался не смотреть по сторонам, уставившись только на снег перед собой. От надвигавшейся тьмы снег стал сначала серым, а потом — синим; Толик подумал было, что сбился с дороги, но вот же она, та самая лыжня, которую еще вчера они так весело и дружно прокладывали с ребятами, шутя и смеясь. Лыжи громко визжали по снежному насту, Толика пугали эти звуки, он спиной чувствовал настигавшую его опасность. Он старался не оглядываться, сжавшись в комок, только мелькали руки с лыжными палками да скрипели лыжи. Деревья мелькали быстро, как в кино при ускоренной съемке. Толик отчаянно торопился, и страшное вымершее селение, которое еще недавно внушало ему страх, теперь показалось родным и спасительным. У избы охотницы Толик скинул лыжи и побежал, утопая в снегу, то и дело оступаясь, к двери. Он загромыхал кулаками, а сердце его сжалось от мысли о том, что в доме никого нет. Или вот сейчас скрипучую дверцу отопрет разложившийся мертвец, со свисающими лоскутьями кожи, вытекшими глазами. Схватит его за горло костлявой рукой, и разорвется сердце бедного Толика. Раздались шаги, и на пороге возникла фигура вогулки в лохмотьях; дохнуло той самой тяжелой вонью плохо выделанных гниющих шкур, но теперь Толик почувствовал только огромную радость.

— Здравствуйте, я студент Углов, мы недавно к вам заходили, я вот заболел, можно у вас переночевать? — сбивчиво залепетал Толик, втискиваясь в образовавшуюся щель. Вогулка попятилась, впуская Толика в дом, смешно тараща узкие раскосые глаза:

— Чего вернулся? Зачем ходил? Остальные где? Сдохли? — спрашивала она, стараясь проснуться.

Ложилась манси очень рано, на закате, электричества в избушке, конечно, не было, а при тусклом свете лучины не больно-то позанимаешься домашними делами, пусть даже это примитивное дубление шкур или тканье крапивного волокна. Охотница провела Толика сквозь абсолютную тьму, втолкнула в жарко натопленную избу и зажгла лучину расщепленной на две половинки спичкой. При тусклом свете маленького огонька Толик вдруг расплакался, как ребенок, обняв обширный бюст вогулки, вдыхая запах ее тела, словно маленький мальчик, нашедший свою маму. Охотница хлопала Толика по спине, напевая какую-то заунывную мелодию, успокаивала его, и молодому человеку совсем не было стыдно плакать. Потом вогулка заботливо усадила его на лавку, покрытую грубым рядном, собрала на стол нехитрую утварь, раздула угли в печи, чтобы вскипятить чайник. Толик рассказал, что все живы-здоровы, а у него заболели нога и живот (про живот он наврал), поэтому пришлось вернуться. Идти через лес одному оказалось очень страшно, вот он и расклеился, за что просит его простить.

— Сейчас не сдохли — завтра сдохнут, — рассудительно сказала вогулка, жадно глядя, как Толик распаковывает рюкзак, достает банки консервов. — Завтра обязательно сдохнут. Ты умный, что не пошел с ними, долго будешь жить. Давай скорее чай, вода уже вскипела. И консервы давай, шибко вкусные вот эти, в томате!

В полутьме маленькой вонючей избушки было уютно и безопасно, страшная реальность пустынных лесов и равнин отступила перед примитивным теплом человеческого жилища. Проголодавшийся Толик запихивал в рот огромные куски хлеба, руками накладывая сверху кильку в томате, которую с не меньшим аппетитом поглощала и хозяйка. С набитым ртом Толик описывал свои страхи и переживания, говорил он очень много, как человек, только что переживший сильный испуг; вогулка же ограничивалась коротким хмыканьем и мычаньем — она была твердо уверена, что студент чудом избежал ужасной гибели. Иногда она вспоминала о водке и тяжело вздыхала: глупый русский пошел в леса, не захватив с собой самого необходимого. Только делать было нечего, так что вскоре, когда догорела лучина, вогулка стала укладываться спать, все в тех же грязных тряпках, которые служили ей одеждой. Завалился на лавку и Толик, сон мгновенно свалил его, едва голова коснулась сильно пахнущего мешка со шкурами, который был предложен ему гостеприимной хозяйкой вместо подушки. В темноте раздавались два храпа, а в недалеком лесу выли невидимые волки.

Ранним утром туристы проснулись со странным ощущением разбитости и усталости, которые сковали их по рукам и ногам. Кряхтя, ежась и отчаянно зевая, ребята вылезли из палатки и увидели странную картину: у погасшего костра, едва дымящего остатками головешек, крепко спали Степан и Олег Вахлаков, приоткрыв рты, бледные и словно неживые. Ребята кинулись к товарищам и принялись тормошить сонных дежурных.

— Вот это да! — возбужденно голосил Руслан Семихатко. — Вот так номер! Заснули, как чурбаны, никого на смену не разбудили! Ну и караульщики! Вот так дозор!

— Да погоди ты! — раздраженно сказал Егор Дятлов, пытаясь растолкать спящих. — Не видишь разве, они как одурманенные. Товарищ Зверев, очнитесь, уже давно утро!

Степан застонал и приоткрыл глаза. Он долго не мог до конца понять происходящее, потом рывком сел и спросил:

— Мы что, заснули?

— Ну да! — снова вмешался Руслан, довольный тем, что кто-то попал в смешную ситуацию, проспал дежурство.

Особенно приятно было, что такой казус случился с этим хвастуном и выскочкой Степаном, который весь поход похвалялся своей силой и смелостью. По крайней мере, Руслану казалось, что похваляется. А теперь — нате, все на свете проспал! Ладно еще Вахлаков, с него какой спрос, с обжоры и лодыря! Вот с Русланом такого никогда не могло бы произойти! Руслан уже забыл о собственных промахах и ошибках, сердце его радостно трепетало при мысли о глупом положении, в которое попали товарищи. Теперь будет чем подначивать их в походе; а уж после возвращения два этих ухаря будут долго служить мишенью шуток и обидных намеков!

Степан встал, покачиваясь, а Вахлаков продолжал стонать и подергиваться, не в силах выйти из глубокого сна. Кое-как разбудили и его, растирая лицо и руки снегом, хлопая по щекам, щекоча и крича.

— Удивительно, как они не обморозились! — сказал Женя Меерзон, осматривая товарищей. — Это оттого, что наступила оттепель, а костер погас совсем недавно, видите, головешки еще чадят. Если бы мы позже проснулись, могли бы Степан и Олег лишиться ушей и пальцев. Скорее вскипятите чайник, им надо выпить горячего и очень сладкого чая. Они словно из-под наркоза вышли.

В подтверждение его слов Вахлаков стал икать, а потом его стошнило. Брезгливый Руслан отвернулся, а Люба кинулась помогать Олегу, вытерла ему лицо снегом, поддержала голову. Мутные глаза парня постепенно становились осмысленными. Зверев добрел до сосны, росшей неподалеку, и там согнулся в приступе рвоты. Женя Меерзон заподозрил пищевое отравление, и всем отрядом они принялись вспоминать, что ели накануне. Плохо себя чувствовали все; рвало только Олега и Степана, но Женя объяснил это тем, что к отравлению прибавилось переохлаждение, когда дежурные заснули у костра. Долго вычисляли, думали, вспоминали, спорили, и наконец Женя изрек:

— Скорее всего, это приступ ботулизма. Споры этого страшного заболевания развиваются в вакууме, при отсутствии кислорода, например, в консервах. Видимо, одна из банок тушенки, которую мы вчера открыли, была плохой, испорченной. Споры не меняют вкус и внешний вид продукта, так что невозможно на вид отличить плохие консервы от хороших. При этом заболевании двоится в глазах, наступает страшная слабость, рвота, желудочное и кишечное расстройство; может развиться обморочное состояние. Так что ребята не виноваты в том, что уснули у костра, им просто стало плохо. Надо промыть желудок, выпить побольше жидкости, лучше всего крепкого чаю с сахаром и — понаблюдать за состоянием.

Женю выслушали с благоговением, а Руслан немедленно обнаружил у себя признаки ботулизма. Однако через некоторое время решили позавтракать. Слабость постепенно проходила, и вот уже ребята с аппетитом набросились на кашу из концентрата, куда решили не добавлять сомнительную тушенку, зато щедро сдобрили варево маслом. Свежий воздух, первые лучи солнца и тепло костра вернули всем хорошее настроение, даже Олег и Степан съели по миске каши с хлебом. Степан был чрезвычайно мрачен; он принял решение связаться по рации с Центром и сообщить об изменении маршрута; он твердо уверен, что надо как можно скорее перейти перевал и уйти подальше от этого места, где тело покидают силы. Но пока приходилось выполнять распоряжения, так что разведчик мрачно слушал болтовню ребят, думая о своем. К нему подсела печальная Люба, стряхнув снег с лапника:

— Вы плохо себя чувствуете?

— Да нет, нормально, — ответил Степан. — Уже почти все прошло. Сам не пойму, что это было и отчего мы с Олегом так крепко уснули. Прямо стыдно — подвел товарищей впервые в жизни. Никогда раньше со мной такого не бывало.

— Вы просто заболели, вот и все, — ответила Люба участливо, прикасаясь к рукаву куртки Степана. — Это были нехорошие консервы, наверное, банка просроченная, а мы не посмотрели с Раей, когда в кашу добавляли тушенку. Это все мы виноваты…

— Брось, Люба, никто не виноват, — принялся успокаивать девушку Степан. — Стечение обстоятельств. Что-то я так устал в этом походе; наверное, возраст сказывается, я ведь уже не такой молоденький, как вы.

Любе Степан казался человеком если не старым, то довольно пожилым, так что она не стала опровергать его утверждение. Действительно, ему, наверное, куда тяжелее, чем ребятам; вот и седина уже просвечивает в курчавых волосах, выбившихся из-под меховой шапки, и лучики морщинок расходятся от черных глаз. И зубы золотые; выпали, наверное. Степан вдруг вздохнул и сказал:

— Все снег и снег, холод и камни. А на Кавказе сейчас тепло, все деревья начинают давать листву, цветы появляются. Очень у нас хорошо.

— А вы разве с Кавказа? — удивилась Люба.

— Мама у меня там, на юге… — Степан неопределенно махнул рукой, указывая вдаль. — Вот вернемся, и я поеду к маме, отдохну, а то что-то в походе не слишком хороший для меня отдых получается.

В голосе разведчика звучала тоска, Любе стало жаль этого немолодого, но все еще сильного человека. Ей захотелось утешить Степана, сказать ему что-нибудь ласковое, но к ним уже приближался Егор Дятлов. Он устроился рядом и тоже поинтересовался самочувствием Степана. Зверев ответил, что ему получше, а Егор горячо заговорил:

— Товарищ Зверев, давайте организуем осмотр местности! Здесь интересно, ребята говорят, что можно найти входы в пещеры и посмотреть, что там!

Степан мысленно проклял говорливого Вахлакова, который не смог удержаться от того, чтобы поделиться своими планами кладоискателя с другими ребятами. Степану не слишком хотелось задерживаться в этом неприятном месте, но необходимо было пройти пару километров, чтобы с чистой совестью отчитаться о выполнении задания и все-таки настоять на своем: перевести группу через перевал и быстро уйти отсюда. Так что пришлось, скрепя сердце, согласиться с предложением Егора, которое поддержали, пылая нетерпением, все остальные туристы. Даже пошатывающийся от слабости Вахлаков презрел Женины советы лежать и лежать, вышел из палатки, где тайком жевал карамельки, и решительно заявил о своей готовности осмотреть местность. Оставили девушек присматривать за стоянкой и готовить обед, хотя Райка так и рвалась пойти вместе с парнями, особенно — вместе с Егором Дятловым. В помощь девушкам оставили Женю Меерзона, чтобы врач был наготове: ползать по камням и скалам, особенно зимой, занятие небезопасное. Могут произойти травмы, ушибы, поэтому врача следует беречь. Разочарованного Женю оставили с Любой и Раей, а остальные разделились на две партии: Степан взял с собой Вахлакова и Семихатко, а Егор Дятлов стал командовать Феликсом Коротичем и Юрой Славеком.

Ребята запаслись фонариками-“жучками”, работавшими от маленьких динамо-машинок: следовало нажимать непрерывно рычажок, и фонарик сам вырабатывал электроэнергию, которой хватало для крошечной лампочки. Взяли несколько свечек на всякий случай, два мотка бечевки, еще некоторые полезные вещи и, возбужденно переговариваясь, отправились в разные стороны, обследуя каменистые склоны гор. Громадные валуны лежали там и сям, в некоторых местах они образовывали чудовищных размеров нагромождения; кое-где снег был начисто выметен ветром, обнажилась скалистая почва, поросшая жидким кустарником. Путь лежал вбок и вверх, ноги скользили на камнях, а иногда ребята проваливались почти по пояс в снежные заносы, так что идти было тяжело, но азарт искателей приключений вдохновлял и заставлял почти не замечать трудностей. Группа Степана проворно двигалась все выше и левее, даже Вахлаков ощутил прилив сил и мечтал о богатстве, которое вдруг свалится ему на голову, на зависть всем студентам. Все дальше удалялась и группа Егора Дятлова, тщательно обследуя все казавшиеся подозрительными и интересными места. Егор не гнался за скоростью, он делал свое дело скрупулезно и тщательно, мысленно деля местность на квадраты и обследуя каждый уголок, заглядывая под каждый камень. Пыхтел Феликс Коротич, то и дело поскальзывался порывистый Юра Славек, а Егор внимательно глядел вокруг, стараясь первым заметить что-то необычное. Поиски всегда увлекательны, они заставляют сердце человека биться быстрее, чаще, глаза — блестеть, а грудь — вздыматься в бурном дыхании, которое почти прерывается при слове:

— Нашел! — крикнул, не сдержав возбуждения, Егор и поманил двух друзей рукой, указывая на большую черную трещину в скалистом склоне.

На фоне белого снега трещина казалась просто каменной дорожкой, но едва ребята заглянули в черный проем, как на них пахнуло сыростью и затхлостью подземелья, которому сотни тысяч лет, а может быть, и того больше… По спинам туристов пробежал холодок, они вдруг вздрогнули от ощущения запретности происходящего и в молчании глядели в темноту расщелины. Первым заговорил сам Егор:

— Давайте обследуем пещеру, только предварительно обвяжем бечевку о камень у входа. Затем привяжемся сами, чтобы не потеряться в темноте, сделаем такую цепочку: сначала я, потом — Феликс, а замыкающий — Юра. Пойдем потихоньку, вдруг там, внутри, пропасть? Такое случается, поэтому надо быть осторожными.

Ребята согласились с командиром. И вот первым в мрак пещеры вступил сам Егор, а за ним осторожно шагнули его товарищи, держа в руках тонкую бечевку, которая стала их нитью Ариадны. Они молча жужжали фонариками, освещая углы каменного грота. Стены были почти гладкими, словно обтесанными; желтые кружки света быстро пробежали по ним. Кое-где капала вода, но ее было немного; наверное, просачивались грунтовые потоки. Пол был усеян мелкими камнями, так что приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не пропороть подошву об острые булыжники. Ребята тщательно осмотрели пространство грота и увидели небольшой лаз справа, похожий на маленькую арку, войти в которую можно было, только согнувшись в три погибели. Егор взмахом руки позвал товарищей, и они полезли в тоннель, оказавшийся довольно длинным и узким, в одном месте Егор даже побоялся застрять. Но каменные своды расступились, разошлись, сдавленная грудная клетка расправилась, и ребята вскоре очутились в большой пещере, стены которой невозможно было сначала обозреть при свете трех карманных фонариков. Хорошо, что Егор взял с собой мощный фонарь, работавший от дефицитной батарейки; луч крупной лампочки упал на влажную каменную стену, оказавшуюся очень далеко от того места, где стояли ребята. Егор обшарил лучом света пространство; глаза туристов постепенно привыкали к темноте, и вдруг Юра сказал:

— Смотрите, ребята, тут откуда-то есть свет!

Действительно, вдалеке изливалось слабое голубоватое сияние, которое сначала ребята не заметили. Егор на секунду погасил фонарь; сияние теперь угадывалось еще более отчетливо; оно было похоже на плотное высокое облако. Туристы осторожно двинулись в ту сторону, откуда брезжил загадочный свет. В темноте жужжали фонарики и слышался шорох камешков под ногами; держась друг за друга, ощущая во влажных ладонях тонкую бечевку, парни продвигались вперед. Они молчали, сосредоточившись на каждом шаге, стараясь не оступиться. Слышалось, как где-то капала вода. Шорох шагов отзывался неясным эхом во мраке пещеры, ребята шли дальше и дальше, а стены все не было, пещера словно расступалась перед ними, заманивая все глубже и глубже в свое страшное чрево. Егор вдруг остановился и тихонько произнес:

— Идолы!

Юра и Феликс тоже встали как вкопанные, с благоговейным ужасом рассматривая чудовищных размеров изваяния. Это были грубо вытесанные из камня фигуры двух идолов, которые сидели, подобно фараонам, положив на колени могучие руки с острыми когтями. Их ноги или лапы попирали землю прочно и мощно, а угрюмые лица отличались дикой выразительностью. Справа сидела женщина, рядом с нею — мужчина; их тела были облечены в подобие хитона или тоги, спадавших складками, а на страшных головах угадывались две короны с острыми зубцами. Идолов можно было рассмотреть во всех деталях; их мощные тела источали то самое загадочное голубовато-зеленое свечение, которое и привлекло внимание туристов. Окутанные облаком неземного света, чудовища казались неописуемо страшными, и в то же время — притягательными. Невозможно было отвести взгляд от этих грубых каменных лиц, перекошенных гримасой злобы и гнева, какой-то исступленной ярости, от которой морщились низкие лбы, хмурились брови, а глаза смотрели тяжело и мрачно, словно следя за испуганными туристами. Ребята позабыли о верных “жучках”, перестали нажимать на рычажки, слабые пятна света поблекли, а потом и вовсе исчезли, только сияние каменных хозяев пещеры разливалось вокруг.

— Какие они огромные! — вздохнул с ужасом Феликс, задирая голову, чтобы оценить размеры статуй.

По самым скромным оценкам идолы были высотой более пятнадцати метров, а может, и больше. В ореоле сине-зеленого света они казались еще мощнее и объемнее. Невозможно было поверить, что эти чудовищные фигуры были вытесаны примитивным и слабым народцем, населявшим некогда эти края.

— Смотрите, у нее лук и стрелы! — негромко сказал Юра Славек, чуть обойдя статую женского идола. — Это охотница. А у этого красавца еще и бубен, глядите!

Действительно, идолы были снабжены атрибутами охоты и камлания, грубо, но верно переданными в камне древним мастером или мастерами. В древности находки сомневаться не приходилось, ребята сразу поняли, что очутились в первобытном капище, где когда-то происходило поклонение жестоким богам каменного века. Егор весь дрожал, осознавая важность своей находки; ему удалось обнаружить невероятную археологическую ценность, которая может перевернуть все исторические знания об этих заповедных местах! Он осторожно приблизился вплотную к статуям, хотя кровь стыла в жилах от ужасного гнева, написанного на каменных лицах, напоминавших скорее морды животных. Егор заметил большую каменную чашу, вытесанную из огромного валуна. Чаша располагалась у подножия двух чудовищ и тоже слегка светилась во мраке каменного грота. Егор ощупал толстые холодные края чаши, сунул руку в глубину:

— Феликс, Юра, тут полно пепла, только он закаменел весь! — сказал испуганный Егор, глядя на почерневшие пальцы. Он еще раз пошарил рукой в чаше и наткнулся на что-то твердое, вытащил и с ужасом увидел кость, почти обугленную, но кое-где — желто-белую. Кость принадлежала какому-то крупному животному или… Об “или” ребята боялись и думать, хотя всем троим пришла в голову одна и та же мысль о человеческих жертвоприношениях, которые когда-то, сотни, а то и тысячи лет назад, совершали здесь жрецы таинственного культа, посвященного этим чудовищам. Егор смотрел на кость в своей испачканной руке, а заглянувший в чашу Феликс возбужденно бормотал:

— Да тут столько костей, ребята, их тут почти полная чаша. Кости и зола, видно, здесь и сжигали жертву, чтобы умаслить этих идолов. Представляю, что здесь происходило давным-давно! Хорошо все-таки, что мы живем во второй половине двадцатого века!

Юра и Егор согласились с Феликсом; чего-чего, а человеческих жертвоприношений в цивилизованных странах сейчас не требуется. Даже фашисты пытались придать своим диким идеям видимость научности, хотя действовали куда более жестоко, чем дикари какой-нибудь Полинезии или Новой Гвинеи. Мысль о том, что они живут в век космических полетов и атомных технологий, успокоила студентов, и они уже без страха стали рассматривать идолов и даже подшучивать над безобразием мужа и жены, охранявших пещеру. Когда-то, может быть, эти два урода и внушали кому-то суеверный страх, но теперь все, кончилась их власть над сознанием людей! А ужасные каменные чудовища с высоты глядели на трех жалких человечков, азартно копавшихся в жертвенном пепле в надежде отыскать какой-нибудь древний предмет, сделать открытие, которое прославит их в институте и даст “зеленый свет” знакомству с девчатами из университета, из археологической экспедиции. Справа за действиями незваных гостей наблюдала мрачная и безжалостная Сорни-Най, а слева равнодушно и угрюмо глядел на туристов ее покровитель и супруг, с которым ныне она разлучена — управитель Нижнего мира Нуми-Торум.

— Интересно, отчего они светятся? — спросил Феликс Коротич, протягивая руку к холодному сиянию, источаемому идолами. — Краска, что ли, такая или еще что?

— Похоже на фосфор, — предположил Егор Дятлов. — На елочные игрушки, которые мерцают в темноте, напитавшись отраженным светом. Или, что гораздо опаснее, на какой-нибудь радиоактивный элемент. Нам не стоит здесь слишком долго находиться; давайте осмотрим пещеру, пошарим по углам, может быть, найдем что-нибудь интересное. И будем собираться, а то радиация может оказаться опасной. Хотя раньше здесь были люди, приходили по своим делам, в конце концов, мастерили этих чудовищ…

— Те, кто здесь был, видно, не слишком боялись за свою жизнь, — хмыкнул Юра Славек. — Знаешь, мне кажется, что это радоновое свечение, полезное, которое очищает организм, убивает микробов, например. Может, эти дикари и ходили сюда молиться о выздоровлении, исцелении от болезней, а взамен приносили жертву этим двум идолам. Здесь удивительно свежий воздух и сильно пахнет озоном, чувствуете?

В большом пространстве пещеры действительно пахло озоном, словно перед сильной грозой, а воздух был чист и очень свеж. Температура была гораздо выше наружной, градусов пять выше нуля, так что ребята расстегнули телогрейки, сдвинули шапки на затылок. Они осторожно пошли вдоль стен, обшаривая пространство лучами фонариков. Свет выхватывал куски каменных стен, кое-где растрескавшихся, влажных, черную поверхность камня, туристы увидели несколько каменных светлых сосулек-сталактитов, образовавшихся из-за капающей воды, насыщенной солями. Феликс чуть отошел в глубь пещеры, посветил фонариком и позвал ребят:

— Эй, Юра, Егор, глядите! Тут до нас кто-то уже был!

На стене куском угля было криво выведено: “Году въ 1868 былъ в пещере путешественникъ Глотовъ”. Туристы уставились на надпись, переговариваясь.

— Вот, опередил нас путешественник Глотов! — расстроился Егор Дятлов. — Открыл эту пещеру еще до нас; наверное, написал про нее какую-нибудь статью. Так что прощай, открытие!

— Вряд ли что-то он написал, по крайней мере, про эту пещеру никто не слышал… — сказал Юра. — В современном мире мы — первооткрыватели этих уродов-идолов. Давайте возьмем уголь и тоже распишемся, а то как мы потом докажем, что здесь побывали!

Идея Юры пришлась ребятам по нраву. Они вернулись к чаше и вытащили несколько кусков угля, то ли от сгоревшего дерева, то ли от обугленных костей. Страх окончательно покинул ребят, сменившись азартом искателей, поэтому уже с шутками и прибаутками они принялись корябать на стене свои имена и дату посещения. “Году в 1959 в феврале посетили пещеру три отважных путешественника, — выводил Юра Славек под диктовку друзей. — Юра, Егор и Феликс. Видели идолов и жертвенник, остались весьма довольны”. С хихиканьем туристы расписались под Юриными каракулями, таким образом оставив памятную метку в древнем капище, где когда-то выли и ныли жрецы, звенели бубны и кричали несчастные жертвы, умирая в потоках крови под ножом. Древний кусок угля писал прекрасно, надпись получилась отличная, заметная, а туристы оживились и повеселели еще больше. Теперь они были уверены, что переживают увлекательное приключение, которое принесет им только пользу и известность. Они странным образом ощутили вдруг прилив сил и легкое головокружение; тела стали почти невесомыми, усталость, накопившаяся за дни похода, словно испарилась и исчезла. Ребята ощутили что-то похожее на опьянение; во мраке блестели их глаза, а из губ вырывалось легкомысленное хихиканье и глупые шутки, которые казались отчего-то невероятно смешными, так что Юра чуть не лопнул со смеху, а Феликса пришлось даже хлопать по спине, чтобы он не задохнулся от приступа хохота, одолевшего его. Уходить из замечательной пещеры студентам совершенно не хотелось, они устроили возню и беготню, уже не боясь поранить ноги об острые камни. Юра глумливо крикнул, обращаясь к каменным супругам, зловеще взиравшим с высоты на глупую человеческую возню:

— Эй, уроды, чего пялитесь? У нас вся жизнь впереди, а вы так и будете здесь сидеть целую вечность, если вас в музей не увезут. Не видать вам больше жертвоприношений; кончилось ваше время!

Феликс и Егор захохотали, как безумные, и Феликс кинул в статую обломком камня. С глухим стуком камень стукнулся о камень, брызнули синие искры, а идолы все так же мрачно сидели, положив когтистые руки на колени. Ребята еще долго носились под высокими гулкими сводами пещеры, писали на стенах всякие глупости, рисовали картинки, а в их крови словно пузырился веселящий газ. Егор забежал в самую дальнюю часть подземного убежища и громко вскрикнул.

Феликс и Юра подбежали к товарищу и увидели в желтом пятне света от фонарика мумифицированное человеческое тело. Лицо чуть ссохлось, пожелтело, как пергамент, глаза впали, но в остальном одетый в меховой полушубок мужчина казался спящим. На голове у него была косматая шапка, на ногах — унты, расшитые бисером, а рядом лежала кожаная сумка, застегнутая на замочек. Замочек проржавел совсем немного из-за сухого воздуха пещеры; по этой же причине остановился и процесс разложения, сменившись мумификацией. Феликс с отвращением отвернулся, он терпеть не мог всего, что связано со смертью и умиранием, а Егор присел на корточки перед телом, уже придя в себя. Рядом склонился и Юра Славек, рассматривая кожаную сумку мертвеца. Он взял ее в руки и старался открыть замочек; внимание его привлекли вытисненные на коже буквы, которые сложились в имя владельца:

“Ф.Я. Глотов”.

Версия для печати