Георгий Циплаков — родился в 1974 г. Культуролог, историк философии, литературный критик. Критические и научные статьи печатались в журналах “Новый мир”, “Человек”, “Урал”, поэтические переводы — в журнале “Урал”. Живет в Екатеринбурге.

***

Вот птенец отделяется от гнезда,

от родных и острых, как стрелы, веток.

Поджимает ноги, стремясь туда,

где ничто не колет глаз, кроме света.

Мы не помним жесткость весенних гнезд,

отделяясь от милых сердцу пеленок.

В горн трубит нам напутствие серый дрозд,

как старательный октябренок.

Ясно небо и пасмурно пополам,

мы безмолвны, красноречивы ноты.

Но в серьезной и нежной наивности нам

не избавиться от остроты.

Влажный воздух теплым сияньем согрет,

небо манит, и мы киваем согласно.

Календарь шелестит, и разницы нет,

день ли красный иль просто вечер прекрасный.

И когда подует тревожный бриз, —

тотчас иглами детские воспоминанья.

Дикобраз, как непойманный декабрист,

нам читает на ночь стихи про няню.

Приколов к толстой стенке худой календарь,

как жука на булавку, только не насмерть,

мы пронзаем собой леденящую даль,

оставляя птенцам песни, книги и ясли.

Прозрачные лыжники

Посмотри на город с изнанки,

Чувствуешь, что-то не то?

Здесь присутствует нечто такое,

Что не объяснит никто.

Здесь по улицам тихие толпы

Привидений между углов

Незаметно ходят на лыжах

Сквозь прохожих и стены домов.

И мелькают лыжные палки

С быстротою вязальных спиц,

Словно теплый спортивный свитер

Вяжет где-то артель мастериц.

И лыжня раздвоившейся нитью

Оплела лабиринт городской,

Стены, Скверы и сонные Парки

Потеряли привычный покой.

Всюду призрачная Олимпиада,

Что вперед посмотри, что назад:

Здешний лес — это призрак сада,

И крыжовник — наш виноград.

Миража зеленые капли

Собой украшают год,

Я люблю тебя, город мистерий,

Где жестокое солнце встает!

И задумчивый император

Принимает луча удар,

С удивлением девушка смотрит

На странный для марта загар,

Будто пальмы, колючие елки

Надменный делают вид,

И ворона, уральская чайка,

Над рекой горделиво парит.

Только снег тут без задней мысли

Повалил, лишь ударил мороз.

Но и он улыбнулся лукаво

И — “Все связано!” — произнес.

***

To Jonathan Thorp

Мы за трапезой. Он из селения Честер.

Недалек, сероглаз, не по-нашему честен,

Вроде сдержан, но все же душа нараспашку,

Словно сердце, извлек из-за пазухи фляжку.

Очень кстати. От холода клацают зубы

Батареи безжизненной. Я из-под шубы

Телом в Ялту стремлюсь, и душою лишь в Питер,

И смотрю на бездонный кухонный смеситель.

Триумфально сияет белесой звездой

Недовернутый кран с ледяною водой.

И четыре луча во все стороны света

Протыкают пространство, смыкаясь при этом

В кругляшке темно-синем, а рядышком алый

Смотрит глаз с оптимизмом, но тоже устало,

Нет горячей воды, распорядок нарушен.

И отдушины нет. И в смесителе душа.

Смесь сиесты и слез — крокодиловы слезы.

Смесь драконов и мух по-английски — стрекозы.

Смесь в бокале, икра на посуде — закуска

К винегрету из сердца под шубой по-русски.

В маленький город на выходные

Рай, где усатых животных домашних

топит зеленое море аллей и кустов.

Мир, где под солнцем палящим, как кожа,

облупляются стены домов.

Край, где утренний дворник, вошедший в раж,

частушкою ранней будит народ,

где природа еще не совсем пейзаж,

но уж точно не натюрморт.

Серой грусти дождя подставляю упругий зонт.

О, мой медленный город! Я снова тут!

Вновь и вновь, провисая на рыжей горе, горизонт

поднимает со скрипом, как на качелях,

то лес, то пруд.

Воздух, волны, и берег, и ветр-супостат, —

это лодка и весла на глади пруда.

Нас по миру мотает, как бездомных котят,

но влечет по уик-эндам опять сюда.

Из десятков кошек твоих

только две мне близкими стали.

Друг для друга они — кот-а-кот, я для них визави.

Что они для меня? Может, серая — символ печали,

и, должно быть, рыжая — символ любви?