Туренко Е. Ключ к песочным часам: Книга восьмистиший. — Нижний Тагил, 2005. — (Контрабанда).

 

Определенно неспроста устойчивой музыкальной единицей, сечением звукоряда, стала октава. Неслучайно и восьмистишие в современном русском стихосложении — столь популярная и любимая форма, возможно, идеальный период словесного и, главное, музыкального самовыражения. Быть может, с точки зрения распределения энергии период этот наиболее соответствует нашему дыханию? Вдох-выдох, два четверостишия, вопрос-ответ:

Не бывает — потому что —

без году ни дня, —

возвратишься, а не нужно,

поздно и нельзя.

От предлога до подвоха

непуть, а не путь.

Ничего, что помнишь плохо —

хорошо забудь.

С первых строк “свод” восьмистиший Евгения Туренко (очередной успешно воплощенный в жизнь проект нижнетагильской серии “Контрабанда”) предлагает нам “хорошо забыть” — но вовсе не законы классического стиха и не правила хорошего поэтического тона, — а ту иерархию привычек и стереотипов, что с годами заменяет нам строй мыслей: молодость, игру и энергию интуиции, способность к удивлению, самостоятельному решению и собственному пониманию. Отказаться от известных умозаключений и даже умопостроений в пользу умонастроения как реального момента существования человека и его языка. Мы многое знаем, имеем и умеем, еще большего желаем и добиваемся, но чего все это стоит, если в конечном счете нам все равно предстоит “беспамятство перед землею и светом”? Если в любой точке познания (на деле — все того же жизненного абсурда) оказывается, что “правота предтечи точнее смысла”?

Точность — вежливость к нам мироздания. Может быть, единственно доступная человеку точность — точность в языке (не отсюда ли — одержимый творческий поиск математиков, ветвящееся дерево машинных языков?). Точность слова для Е. Туренко — принципиальная точность магического жеста: движение не к смыслу, а через него — непосредственно к истине; не последовательное изменение, а чудесное превращение; не технология изготовления, а чудо рождения. Особая легкость, лаконизм цельности и подлинности — вот что нашего автора привлекает. В свою очередь подлинность переживания в поэзии продуцирует подлинный смысл, и вместе они — гарантия чистого звука. Такое стихотворение само себя выверяет, как безупречный камертон:

Истекут пылинки лет

Или — неолит.

Относительно до нет

Небо не болит.

Выйдет эхо по грибы —

Ни себе зима!

Неужели были мы?

Ни “ау”, ни “а”...

В лучших своих стихотворениях Е. Туренко виртуозно совмещает безошибочную неправильность настоящей разговорной речи и поэтическую логику слово- и звукосочетания. Мы говорим не “как пишем”, а как дышим. Стихотворение, чтобы жить, должно дышать, и не книжной пылью, а одним воздухом с читателем: редко — полной грудью, обычно — неосознанно, сбивчиво, пропуская имена, а значения уточняя междометиями.

И до смеха недотрога,

жалость натощак,

от святого до слепого,

ладно, что и так —

откровенно, одиноко,

снежно и свежо...

а живешь, конечно, плохо,

то есть — хорошо.

Попытайтесь вообразить ключ к песочным часам — может быть, попутно сформулируете логику и цель вышеприведенного высказывания. Здесь, под рукой, их нет и быть не может. Где-либо там — они и вовсе не нужны. Для чего тогда — всё? А — потому что:

Ни зачем не вспоминай

с чаем заодно,

легкомысленный Китай,

желтый, как пятно.

Лишь у стареньких детей,

круглых, как Басё,

не бывает мелочей,

а бывает все.

Эта книга взывает к слуху, и лишь в меру слуха (как духовного родства, внутреннего со-звучия) — к сердцу и уму читателя. По моему, например, впечатлению, некоторые стихотворения в ней “не звучат”, не складываются, не срастаются во что-то цельное и одушевленное — остаются “набором слов”. Но вполне возможно, кому-то другому, чьей-то еще интуиции больше скажет именно то, что мне показалось искусственной конструкцией, насилием над речью в поисках нового языка:

Хорошо любить поможет строчка-полукровка,

от Перми до горизонта — затемно — за треть...

Выше бремени витает божия коровка,

а никак — увидишь, то есть, — если не смотреть.

Все очень субъективно... И отлично: значит — неповторимо, искренне, свежо. Все слишком субъективно, и — закрыто, невнятно, просто неинтересно. Но, может быть, кто-нибудь — да услышит. В отличие от банальной гладкописи, у ассоциативного письма всегда остается шанс на преображение смысла, на вечное обновление в индивидуальном читательском восприятии. Шанс в будущем и живое дыхание в настоящем, когда еще до понимания — идешь на звук, “чувствуешь ветреный лепет — как на духу”...

Евгения ИЗВАРИНА