Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Урал 2005, 10

Стихи

Нина Ягодинцева

Нина Александровна Ягодинцева — родилась в 1962 г. в Магнитогорске. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького. Работает преподавателем в Челябинской Академии культуры и искусств. Автор пяти сборников стихов, лауреат премии им. П.П. Бажова и премии им. Константина Нефедьева. Живет в Челябинске.

* * *

Охрана вооружена,

Дорога в белый сумрак брошена.

Вокруг такая тишина,

Что от неё не жди хорошего.

Январский холод зол и слеп,

И в полдороге — одинаково —

Кривая мельница судеб,

Крутая лестница Иакова.

По оба выросших крыла,

Куда бы злая блажь ни целила,

Зима в беспамятство слегла —

И ни кровинки на лице её.

Но с облаков наискосок —

Тонюсенький, вздохнёшь — и нет его,

Трепещет русый волосок

Луча залётного, рассветного...

Помилосердствуй же! И впредь,

Где горя горького напластано,

Не дай соблазна умереть,

Не допусти соблазна властвовать.

* * *

Кофейная пеночка, горькое кружевце.

Шальные глазищи притворного ужаса,

Бисквит, сигаретка, мобилка, смешок,

Спрессованный в кубики сладкий снежок...

На улице ветер. За окнами зарево.

Который апрель начинается заново,

Бросаясь навстречу рекламным щитам

В наивном порыве взыскать по счетам?

Который апрель разбивается вдребезги

Об эти бумажные плоские прелести

И долго лежит в отсыревшей пыли,

Пока не опомнились и не сожгли...

Пасха

Бродяга — трезвый, хоть убей, —

С ладони кормит голубей.

Они слетелись отовсюду,

Воркуют шепотком,

Сбивая вешнюю остуду

В прозрачный шелестящий ком.

Толпа от праздничной обедни

Идёт, разбрызгивая свет,

И ей почти не виден бледный

Размытый силуэт.

Ещё, ещё одно касанье,

Прохладный взмах —

Как будто в пламени спасая,

Неся из пекла на руках

На белый свет, в луга сырые,

В росу немыслимой России.

И только шелест облетает

В следы растоптанных сапог.

Когда восторженная стая

Взмывает на восток.

* * *

Над хищным сколом острых скул

Глаза — греховны.

Ты думаешь, твой сад уснул?

В саду — грифоны!

Сквозняк калитку приоткрыл

В его глубины —

В бессонный трепет медных крыл

И рокот львиный.

Твой листопад застигнут влёт

На полувзмахе.

Ночь сыплется, как переплёт

Сырой бумаги.

Что под ногами? Имена,

Слова из плоти.

И вся листва черным-черна

Ещё в полёте.

И сторожа мертвецки спят

Нездешней ночью.

И ты один. И листопад

Растерзан в клочья.

* * *

Нельзя ни на миг оставить одну

Эту полночь, эту страну,

Наилегчайший из всех даров —

Эту бессонницу на Покров.

Нельзя ни на миг! Но, закрыв глаза,

Я забываю про все “нельзя”,

Я затеваю почти побег

Пламенем вдоль невесомых век.

Я прохожу по сырой траве

С белым лебедем в рукаве,

С тихим озером на душе —

И открываю глаза... Уже?

Да. Ни на миг. Разверни теперь

Белый свиток своих потерь.

Белым по белому — о былом:

Лебедь, бьющий о лёд крылом.

То-то зима в России долга!

Из году в год на Покров снега,

Да и какие мы сторожа —

Укараулишь тебя, душа?..

* * *

Ничего-ничего, добрались и мы

До сырых сухарей, до пустой сумы,

До смертельного снега, до синевы,

Как дожили вы.

По России-матушке ледостав:

Горьку стопку в рот, лебедей в рукав.

Насушили трав, напоили сном —

И забудь о том.

По России-матушке ледоход:

Лебедей в облака, горьку стопку в рот.

Ни один птенец не замерз в груди:

Прощевай, лети!

А теперь мы свободнее, чем вода.

Мы уже воротились из никогда.

Мы уже убедились: и там не ждут.

Остаёмся тут.

* * *

Смотришь васильком

В серый омут дождика,

Сидя босиком

В лавке у сапожника.

Ливень встал стеной —

Можно вспомнить многое,

Маленькой ступнёй

Влажный сумрак трогая,

Слабо трепеща

Встречь сырому воздуху,

Словно путь ища,

Невесомый, посуху.

Ровно семь минут

Перестуком сотканы.

Пальцы так и мнут

Синий полусотенный.

И выходишь вплавь

По проспекту Ленина,

Где сырая явь

Искрами проклеена.

* * *

А мы нездешние. Нездешним

Приказ: ютиться по скворешням

В предместьях века, в тополях,

Где лепет переходит в ропот,

А ропот опадает в прах.

Мы опрометчиво мгновенны,

Но дождь впадает в наши вены

И свет влагает в них персты,

Так до конца и не поверив

Существованью пустоты...

Вы все надеетесь на чудо.

А мы — никто из ниоткуда,

Живём никак, и потому

Подолгу смотрим вечерами

Не в телевизор, а во тьму.

Что вам покажет этот ящик?

А мы видали настоящих —

Из плоти, крови, чешуи,

Но эти твари нам чужие,

А вам — свои.

* * *

Шпили, башенки, колоколенки до колен:

На закате город у ног моих догорел.

Я не помню, что пели уголья под стопой.

Затоптала огонь до искорки — Бог с тобой!

Шпили, башенки, колоколенки — всё зола...

Даже имя позабыла, каким звала.

Отворила створы — неси, река, невесомый прах,

Напои опалённые корни подземных трав.

По лихим местам, да по выжженным,

Порастай, земля, частым вишеньем!

* * *

Покуда ехали, стемнело.

И свет, испуганный впотьмах,

Метался, рвался то и дело

И опрокидывался в страх.

Но обочь, с каждого пригорка,

Куда усталый взор ни кинь,

Звенела нестерпимо горько

Сухая серая полынь.

Сама уже почти у края

Апрельского небытия,

Она как будто бы украла

Дыханье жизни для тебя.

Родной земле почти чужая,

Забытый пестуя мотив,

Она немела, провожая,

И умирала, проводив.

Версия для печати